Триада

Январь. Влад. Я приоткрыл дверь в спальню, стараясь не скрипеть петлями. Лена спала, раскинувшись «звездой» и бесцеремонно скинув одеяло на пол. В сером свете январского утра она выглядела слишком... живой. Настоящей. Меня забавляло, как быстро она обжила это пространство, как уверенно расставила свои флаконы в ванной и как спокойно теперь занимала всю кровать, будто всегда здесь была. Я тихо прикрыл дверь и пошел на кухню. Наш роман с Леной закрутился в первый же вечер после моего возвращения из Питера. Это было… физиологически необходимо. Тогда, в октябре, мне нужно было за что-то зацепиться, чтобы не сойти с ума от питерской сырости и того липкого послевкусия, которое оставила после себя... неважно. Мне нужно было что-то простое, осязаемое, живое. Лена была как стакан чистой воды после долгого запоя. С ней не нужно было быть «силой», не нужно было просчитывать каждый жест. Она просто была рядом, принимала мои заскоки и заполняла квартиру своим теплом так естественно, что я сам не заметил, как в моем кармане оказался второй комплект ключей. Но в этой легкости был подвох. Всё было слишком слажено, слишком понятно. Как по нотам, которые написали за нас. Мы не сражались, мы просто… сосуществовали. Хорошая сделка, в которой я получал покой, а она — меня. Я допил кофе. Последний глоток был холодным и горьким. На кухне было непривычно чисто — Лена старалась. Я поставил чашку в раковину. Да, всё было просто. Мы жили, строили какие-то планы, обсуждали съемки. Я изображал заботливого парня, она — влюбленную женщину. Толик внутри меня помалкивал, лишь иногда лениво ворочаясь где-то в районе солнечного сплетения. Ему в этой «простоте» было тесно. Он привык к гнили, к драме, к изломанным судьбам, а тут — утренняя овсянка и чистые простыни. Я оперся руками о край столешницы и уставился в окно. Там, внизу, Москву медленно заносило снегом. Холодным, белым, скрывающим всю ту грязь, которую я привык видеть в людях. Лена была моим «белым снегом». Моим убежищем. Но где-то в глубине, за этой белизной скрывалась черная земля. Тяжелая, влажная, пахнущая чем-то первобытным и пугающим. Та женщина не была «правильной», она была магнитом, который вытягивал из меня всё то, что я так тщательно прятал. Это было не про любовь — это было про дикий, подкожный зуд. Мне предложили стакан чистой воды, а я до дрожи в пальцах хотел бы обжигающего, густого яда, от которого темнеет в глазах, но зато чувствуешь, что ты живой. Я не называл её имени даже в мыслях. Слишком опасно, слишком много чести для призрака. Но стоило на секунду прикрыть глаза, и я снова ощущал ту невыносимую, наркотическую тягу. Это когда понимаешь, что там — край, обрыв и выжженное нутро, но тебя несет туда на автопилоте, потому что всё остальное после неё кажется пресным и обесцвеченным. Лена была тишиной, а та женщина гулом в крови, который невозможно заглушить. Ладно, мне пора. Съемки в готическом зале начнутся вечером, а мне нужно провести хотя бы пару часов на кладбище, пока туда не сбежался народ. ​Я направился в коридор. Вечером будет Готический зал. Камеры, пафос, синий свет, напудренные лица и это липкое, наэлектризованное ожидание приговора. Кто-то скажет — шоу, балаган, дешевая мистика. Но мне чертовски нравилось в этом вариться. Нравилось чувствовать, как изломанные, вывернутые наизнанку человеческие судьбы проходят через тебя, оставляя горький осадок, который Толик внутри слизывал с превеликим удовольствием. «Битва» была моим личным сортом безумия. Там, среди декораций и искусственного тумана, я чувствовал себя более настоящим, чем в этой уютной квартире. Там моя тьма была валютой, а не изъяном. Это была игра на раздевание, где вместо одежды мы снимали с себя остатки здравого смысла. Я набросил куртку и бросил короткий взгляд на закрытую дверь спальни. Лена оставалась в мире живых, теплых и понятных вещей. В мире «белого снега». А меня ждало кладбище — место, где тишина была честнее любой правды. Мне нужно было напитаться этим могильным холодом, заземлиться, прежде чем нырнуть в марево съемочной площадки. Ключи привычно легли в ладонь. Пора.

***

Максим. Я проснулся от будильника. Он орал уже в пятый раз. Я не сразу понял, где нахожусь. Потом понял — и стало ещё хуже. Я нащупывал телефон вслепую, путаясь в простынях. Руки были тяжёлые, как чужие. Раздражение нарастало, но оно было вялым, пустым. Не злость — скорее усталость от самого факта, что нужно шевелиться. Хотелось, чтобы этот звук просто закончился. И всё остальное вместе с ним. Голова болела. Во рту было сухо. Я не помнил, когда лёг спать. Возможно, я почти не спал. В последнее время это не имело значения. Я вообще плохо помнил последние дни. И не помнил, когда в последний раз был трезвым дольше пары часов. Алкоголь перестал быть удовольствием, он стал анестезией. Единственным способом заглушить фантомную боль в месте, где раньше было сердце, а теперь — сквозная дыра. Я сел, морщась, нашёл телефон и выключил будильник. Откладывать было нельзя — скоро поезд до Москвы. Слово «надо» всё ещё работало, даже если я сам — уже не очень. Я лёг обратно и посмотрел в зеркальный потолок. Смотреть было неприятно. В отражении был человек, которого я не узнавал и не хотел узнавать. Уставший, пустой. Будто застрявший в одном и том же дне. Я поднялся и пошёл вниз. ​Каждый шаг по лестнице отдавался в голове тупо и ровно. Холодный пол обжигал ступни, но мне было всё равно. На кухне под ногами что-то хрустнуло. Мусор. Он хрустел уже давно. Я привык. ​Я не убирал здесь с октября. Дом выглядел так, будто всё закончилось в один момент и дальше ничего не происходило. Разбитая столешница. Вывороченные шкафы. Следы от ударов на стенах. Всё осталось как есть. ​В ту ночь, когда она сказала про измену, я просил её перестать быть холодной. Хоть что-то сказать, хоть как-то отреагировать. Она сказала: «Хочешь скандал — будет скандал». И начала ломать всё подряд. Я просто стоял и смотрел, надеясь, что вместе с мебелью она расшибет и ту стену, что выросла между нами. ​Она ушла. А я остался. Среди этого хлама. Потому что он был единственным напоминанием, что она вообще была здесь. Что это всё не выдумка. ​Я дотянулся до уцелевшего крана, плеснул в лицо ледяной водой и жадно припал к струе. Вода не приносила облегчения, она просто позволяла не сдохнуть прямо здесь, на полу, среди мусора. Вечером я снова буду участвовать в этом цирке. Как же я заебался. Это не то, чего я хотел, всё должно было быть не так! Я должен был блистать на ТНТ, воровать сердца зрителей, победно принимать белые конверты, тягаться с сильнейшими людьми в эзотерике. Я представлял, как буду упиваться этой властью, как буду смотреть на всех свысока, смакуя свой триумф. А я просто... Я просто есть. Я просто существую. Я гнию изнутри. Мне ничего не интересно. Тело болит постоянно — не так, чтобы можно было показать пальцем, а фоном. Я мучаюсь каждую секунду с того момента, как она села в такси. Я видел её в последний раз, и с тех пор всё остановилось. Хлопок двери до сих пор звучит у меня в голове. Он громче любых аплодисментов, которые я когда-либо слышал. Мне говорят: «Нужно найти человека». А я ищу её. В отражениях витрин, в темных окнах машин, в каждой случайной женщине на Литейном. Я каждый раз автоматически поднимаю голову — и каждый раз понимаю, что это не она. Меня спрашивают: «Кто стоит за этой ширмой?» А я знаю только, что за моей собственной ширмой — пусто. Ничего. Выжжено. Остался только запах её духов, который почему-то до сих пор держится в этом доме. Они умоляют: «Расскажите, что случилось в этом доме, почему здесь умирают люди?». А мне хочется орать им в лицо, что в моем доме жизнь закончилась в один конкретный октябрьский вечер, и ни один ритуал, ни один заговор не заставит эти руины снова стать жильем. Мне дают в руки конверты с фотографиями. Ждут реакции. Ждут откровений. Ждут чуда. А у меня ничего нет. Всё, что у меня было, закончилось на её «прощай». Я смотрю на несчастных людей, ищущих утешения, и чувствую только глухое раздражение. Они потеряли кого-то? Пусть встанут в очередь. Я не могу спать. Потому что даже во сне я продолжаю эту изнурительную, безнадежную погоню. Стоит мне закрыть глаза, и я снова там, в октябрьском тумане, пытаюсь схватить её за край пальто, дотянуться до кончиков пальцев, вымолить еще одну минуту. Сон для меня — это не отдых, это марафон по битому стеклу памяти, из которого я выныриваю в холодном поту, с вывернутыми суставами и сорванным дыханием. Я пытаюсь поймать призрак, который испаряется, стоит мне коснуться её кожи. Я не хочу есть. В этом больше нет смысла, потому что теперь я сам — пища. Тоска и боль, два прожорливых хищника, сжирают меня методично, на завтрак, обед и ужин. Они обгладывают мои кости, высасывают остатки воли, не оставляя ничего, кроме пустой, звенящей оболочки. Я чувствую, как они пируют внутри моего тела, как они пережевывают мои мысли, превращая их в серую труху. Я заливаюсь алкоголем, надеясь выжечь этот яд другим, более простым и понятным. Лишь бы забыться, лишь бы нажать на «паузу», лишь бы выключить этот чертов проектор в голове, который крутит один и тот же фильм по кругу. Но это не помогает. Виски только делает контуры моей агонии четче. Я не знаю названия тому, что я сейчас чувствую. Нет такого слова в человеческом языке. Боль. Утрата. Одиночество. Все эти слова кажутся детским лепетом. Это не одиночество — это ампутация всего живого без наркоза. Это когда тебе вырезали легкие, но заставляют дышать. Я не знаю, какой сейчас день. Месяц. Год. Время перестало быть чем-то отдельным. Оно просто тянется одним куском. Я смотрю в окно, щурясь от белого света, и вижу, как падает снег. На грязный асфальт. Значит, зима. — Уже, блять, зима! — я кричу в зеркальный потолок, срывая голос, снова обращаясь к ней, будто она стоит за дверью и просто ждет, когда я закончу этот приступ. Я понимаю, что это выглядит странно. Я разговариваю с пустотой. Отвечаю сам себе. Спорю. Объясняюсь. Прошу. Я придумываю простые версии, где она не ушла навсегда. Где она просто вышла в магазин. Где стоит в очереди и скоро вернётся. Я прокручиваю это снова и снова, хотя знаю, что вру сам себе. Но иначе нельзя. Иначе всё обрушится сразу. Я злюсь на неё. За то, что она сделала. За то, что ушла. За то, что оставила меня здесь одного, с этим домом и этой тишиной. И при этом я всё ещё жду её шагов. Я её люблю. Меня выворачивает от мысли, что к ней прикасается кто-то другой. Я не хочу об этом думать, но мысли лезут сами. Чужие руки. Чужое дыхание. Я ловлю себя на том, что сжимаю челюсть так, что болят зубы. Кто он — неважно. Важно только то, что это не я. И я не знал. Великий экстрасенс, «сильнейший медиум», человек, который видит сквозь время и стены — я не мог увидеть, в какой постели она сейчас просыпается. Мой дар заглох, захлебнувшись в моей собственной желчи. Вся моя магическая сила превратилась в этот тупой, ржавый нож, который я каждый день проворачивал в собственной ране. Я схватил чашку и с силой швырнул её в стену — к остальным осколкам. — Тварь... — прошептал я, сползая на пол. — Какая же ты тварь. И тут же, в ту же секунду, я готов был ползти за ней на коленях через весь Питер, только бы она просто посмотрела на меня. Хотя бы с ненавистью. Хотя бы с брезгливостью. Лишь бы не это равнодушное отсутствие. Через час мой поезд. В Москве меня ждут фанатки, ждет грим, ждут идиотские вопросы редакторов. Я буду стоять в Готическом зале, пахнущий дорогим парфюмом и перегаром, и смотреть в камеру своим «фирменным» тяжелым взглядом. Все будут думать: «О, он видит бездну». А я буду видеть только её. Её спину, уходящую в темноту, и чужую руку на её талии. Я — человек-катастрофа. Я еду в Москву не за победой. Я еду туда, потому что если я останусь в этом доме еще на час, я просто вскрою себе вены этим самым битым стеклом, чтобы наконец выпустить из себя эту невыносимую, черную, ядовитую любовь. Когда-нибудь я найду её. И в ту секунду, когда наши взгляды снова встретятся, я не знаю, какая часть меня победит. Возможно, я наконец сорвусь и просто придушу её голыми руками, чувствуя, как под моими пальцами затихает её пульс, чтобы она больше никогда не смогла уйти. Чтобы замолчала навсегда. А возможно… я просто упаду к её коленям, позорно плача и умоляя вернуться. Размазывая по лицу слезы и остатки своей гордости, буду целовать её руки, зная, что я — ничтожество, но ничтожество, которое не может без неё дышать.

***

Влад. Я, как всегда, покинул гримерку самым последним. И дело вовсе не в том, что мне не хотелось домой — дома ждала Лена и теплый ужин. Просто я люблю не спеша переодеться, аккуратно сложить вещи, перекинуться парой слов с операторами или администраторами. Мне нравится чесать языком о полезном и не очень, собирая сплетни, энергию и просто наблюдая за тем, как затихает этот огромный мистический завод. Я вообще почти никогда никуда не спешу — жизнь научила меня, что самое интересное происходит именно в эти лишние десять минут. Застегнула куртку, я толкнул тяжелую дверь и вышел на крыльцо. Январский вечер сразу полоснул по лицу ледяным ветром, выметая из головы остатки студийной духоты. У парапета я обнаружил своих любимых коллег. Оля Якубович, замерзшая и изящная, отчаянно куталась в свою роскошную шубку, пряча подбородок в мех. Она выглядела как хрупкая фарфоровая статуэтка, которую случайно забыли на морозе. А рядом с ней... рядом был Максим. Он стоял, прислонившись спиной к колонне, с зажатой в зубах сигаретой. В одной руке он держал бутылку, в которой подозрительно плескалось что-то темное и явно не безалкогольное. На нем не было шапки, пальто распахнуто, а взгляд... взгляд был такой, будто он смотрел не на заснеженную парковку, а прямиком в открытую могилу. — Ну и погодка, — бодро бросил я. — Оль, ты так скоро в ледяную скульптуру превратишься. Машину долго ждешь? Оля страдальчески вздохнула, еще плотнее кутаясь в мех, и бросила мимолетный взгляд на экран телефона. — Снег, пробки... — она слабо улыбнулась одними губами. — И, цитируя моего мужа: «Оленька, я не виноват, что вы выехали на полчаса позже». Я усмехнулся. Достал из внутреннего кармана пачку, вытянул сигарету и чиркнул зажигалкой. Я глубоко затянулся, чувствуя, как горький дым наполняет легкие. Хорошо. — А ты что? — Оля повернула ко мне голову, приподняв идеально очерченную бровь. — Тоже транспорт подвел? ​— Да вот, решил составить вам компанию, — я выдохнул облако пара вперемешку с дымом. ​— Тебя что, никто не ждет дома? — Оля прищурилась, и в её голосе проскользнуло легкое женское любопытство. ​Я на мгновение замолчал, глядя на то, как снежинки тают, не долетая до раскаленного кончика сигареты. Перед глазами всплыла Лена. Её «звезда» на кровати, флаконы в ванной, теплый свет на кухне и запах уютного, домашнего. Мой «белый снег». Моя тихая гавань, в которой всё было так правильно и безопасно. ​— Почему же... — я слегка улыбнулся, и эта улыбка была искренней. — Очень даже ждут. Максим резко, почти брезгливо отшвырнул окурок. Тот с коротким шипением утонул в свежем сугробе. Не глядя на нас, он закинул голову и сделал внушительный глоток из бутылки. Тяжелый, жадный кадык дернулся. Да, я почти всегда следил за ним. Не мог себе в этом отказать. Но это не было жалостью — это была чистая, жгучая зависть, смешанная с непониманием. Я смотрел на его трясущиеся пальцы, на этот вечный перегар, на серую кожу и провалившиеся глаза, и внутри у меня всё вскипало. Мы никогда толком не общались — Максим был замурован в своей угрюмости, тихий и нелюдим. Но я-то знал. Я помнил. Я видел его всего один раз в жизни вне камер — в том питерском кафе в октябре. И тот образ выжегся у меня на подкорке. Тогда передо мной был победитель. Мужчина, который обладал тем самым «магнитом». Женщиной-проклятием, женщиной-землей. И теперь, глядя на этот обломок человека на крыльце, я не мог взять в толк: как ты можешь так выглядеть, когда она ждет тебя дома? Может этот его вид — побочный эффект от близости к такому опасному источнику энергии? Может она выпивает его досуха, а он и рад подставлять шею. — Чего кислый такой, Макс? — я прищурился, выпуская дым в сторону. Но он не ответил. Лишь снова приложился к горлышку, делая второй, долгий глоток. Я кожей чувствовал, как он отгораживается от мира этой стеклянной стеной и вонючим табачным дымом. Но мне хотелось расковырять его. Я стоял совсем рядом, почти плечом к плечу, стараясь выглядеть обыденно, но внутри я был как гончая на следу. Мне нужно было хоть что-то. Услышать её голос в динамике его телефона, когда она позвонит спросить «ты где?», или дождаться, когда он в пьяном бреду уронит её имя. Я ревновал. Завидовал до спазмов в желудке. Злился на него за то, что он — это он, а я — это я. И это было смешно. До икоты, до тошноты смешно. Потому что она не выбрала меня. Она даже не рассматривала такой вариант. Она осталась со своим законным мужем, продолжая жить свою жизнь, в которой мне не было места даже в сносках. Она вряд ли вспоминала меня, а я… Я помнил всё. Каждую чертову деталь. Я закрыл глаза на секунду, и реальность московского крыльца поплыла, уступая место душным, порочным вспышкам памяти. Вот мы стоим с ней напротив зеркала. Я прижимаюсь к ней сзади, мои руки на её талии, и я чувствую, как она начинает дрожать. Но это не дрожь страха передо мной — это дрожь предвкушения. Она ждет, что я ей сейчас покажу. Вот она сидит на подоконнике в одной моей рубашке, подтянув колени к подбородку. Слегка морщится от сквозняка, но не уходит. Курит, стряхивая пепел в пустую банку, и рассказывает мне про Максима. Будь он трижды проклят, этот Максим, который незримо присутствовал между нами, даже когда я впивался пальцами в её бедра. Вот я её целую. А она не отвечает. Она просто позволяет мне это делать, оставаясь где-то далеко, за тысячи миль от этого номера, и эта её холодная снисходительность сводила меня с ума больше, чем любой отказ. А вот я смотрю на неё снизу вверх. Она медленно, тягуче движется на мне, запрокинув голову. Она сама растягивала это удовольствие, контролируя каждый сантиметр, каждый толчок, превращая секс в изысканную пытку. В этот момент она казалась мне божеством, которому не нужны молитвы — ей нужны были только мои стоны и моя полная капитуляция. Максим бы убил меня голыми руками, если бы узнал, о чем я думаю в данную секунду. Если бы он увидел те кадры, что крутятся в моей голове, он бы разбил эту бутылку о мою голову и не остановился бы, пока от моего лица не осталось бы кровавое месиво. Но мужчина лишь сделал очередной глоток. — Хорошего вечера, — бросил он глухо, не оборачиваясь. Максим медленно пошел прочь по заснеженной дорожке, ссутулившись под тяжестью своего невидимого груза. Он уходил в свою ночь, к своей женщине-магниту, а я остался стоять на крыльце, докуривая сигарету. Через десять минут я так же двинулся по этой дорожке направляясь к машине. — Слышишь? — голос Толика проскрежетал где-то в районе затылка. — Мясо мнут. Вкусно хрустит. Я остановился, поправляя воротник. Из-за угла, там, где фонарь мигал в предсмертной агонии, доносились звуки, которые не спутаешь ни с чем. Глухие удары — как палкой по пыльному ковру. Только ковры не хрипят так надрывно, захлебываясь собственным юзом. Там было двое. Крепкие такие мужички, сосредоточенные, работали молча и слаженно. В центре этой возни на земле калачиком свернулось что-то, что когда-то было человеком. Сейчас это был просто мешок с костями, который втаптывали в грязь. Меня передернуло. Не от жалости — от брезгливости. Терпеть не могу, когда нарушают эстетику момента. — Эй! Эй, эй, блять! — заорал я. — Вы чё, бессмертные? Шагнул вперед, сокращая дистанцию. Толик внутри зашелся гадким, лающим смехом. Я схватил того, что был поближе, за плечо — куртка у него была скользкая, дешевая. Мужик резко развернулся, обдав меня запахом перегара и лука. Глаза у него были пустые, как два неосвещенных колодца. — Отвали, — выплюнул он, замахиваясь свободным кулаком. Кулак замер в воздухе в паре сантиметров от моего лица — такое себе предупреждение. — Или рядом ляжешь, умник. Я даже не моргнул. Толик внутри довольно потирал лапки, нашептывая, в какую именно часть этой немытой рожи лучше всего воткнуть палец, если дело дойдет до драки. Но мне было лень марать руки. Я скосил глаза на «мешок», который в этот момент, болезненно хрипя, попытался приподняться на локтях. — Левин? — сорвалось у меня с губ прежде, чем я успел прикусить язык. Да блять! — Пацаны, мне проблемы не нужны, — я снова перевел взгляд на мужика с занесенным кулаком и медленно, почти лениво, указал подбородком на Максима. — И вам, я думаю, тоже. Потому что этот тип — звезда ТНТ. Его морду вся страна знает. Второй мужик сморщился так, будто съел лимон. — Чего? — буркнул он, недоверчиво оглядывая окровавленного Макса. Левин, вместо того чтобы тихо сидеть и радоваться спасению, повел плечом и, утирая рукавом кровь под носом, сдавленно просипел: — Да я любовник Марата Башарова. Толик за моим плечом зашелся в таком приступе хохота, что у меня в ушах зазвенело. Ну молодец, Макс. Самоубийца хренов. — Ты чё, еще и педик? — взвился второй мужик и снова замахнулся, явно намереваясь окончательно вбить Максима в асфальт. — Блять… — я выдохнул, понимая, что Левин сейчас вообще ни черта не помогает. — Придурки, он экстрасенс. Гробы, порчи, вся эта херня. Завтра же проснетесь с червями в животе, если не свалите прямо сейчас. Мужики замерли. В их примитивных мозгах статус «звезды ТНТ» боролся с суеверным страхом перед чертовщиной. Спустя секунду страх победил. — Пошли, нахер его, — скомандовал тот, что держал меня за куртку, и они, не оборачиваясь, растворились в тени особняка. Я остался стоять в тишине, глядя, как Максим Левин пытается не захлебнуться собственной кровью в центре январской Москвы. Так и знал, что нужно было парковаться с другой стороны. Мне ж больше заняться нечем, как кровавого конкурента реанимировать. — Ты как? — выдохнул я, подходя вплотную. Он не ответил. Вместо этого его рука, измазанная в какой-то бурой каше, слепо потянулась в сторону. Пальцы нащупали горлышко бутылки виски, которая сиротливо валялась в грязном снегу. Левин вцепился в неё, как в спасательный круг, притянул к себе и сделал жадный, судорожный глоток. Бутылка была почти пуста — там плескались жалкие остатки, на два глотка, не больше. — Дрянь... — прохрипел он. — За что они тебя так? — я присел на корточки, стараясь не запачкать штаны. От Макса как обычно пахло перегаром. — Кредиторы или фанаты не оценили твой «магический» пафос? — Хотели... научить манерам, — он попытался усмехнуться. — Ну, в итоге научат только азам в макияже, — я не удержался от шпильки, глядя на его развороченное лицо. — Твоя жена будет в восторге. Максим начал медленно, со скрипом вставать, одной рукой держась за бок, а другой — за стену. Он посмотрел на меня так, будто я сказал что-то на мертвом языке. — Какая жена? — его голос был сухим, как наждачка. — Ангелина, что ли? Так она ушла от меня. Он на секунду замер, хватая ртом холодный воздух. — Трахнулась с кем-то и ушла. Внутри меня что-то щелкнуло. Толик за плечом замер, а потом выдал серию таких гадких смешков, что у меня в висках застучало. Я завис. — Какой-то ублюдок был хорош, видимо, — я выдавил это из себя максимально ровно, хотя в груди предательски похолодело. «Ублюдком», скорее всего, был я. Но Ангелина — такая закрытая книга, что угадать, я ли это был или кто-то другой, было невозможно. Поэтому мне нужно было больше информации. — Тебе надо в больницу, — я попытался сменить тему. — Нет, — отрезал Максим. — Мне нужен виски. — Макс, редакции ТНТ это не понравится. Посмотри на себя, ты ж в хлам. Тебя в кадр не пустят. — Мне насрать, что и кому нравится, — он сплюнул кровь прямо под ноги. Мне совершенно не хотелось возиться с этим придурком. Да и машину пачкать как-то не очень. Левин в своем нынешнем состоянии вызывал только брезгливость — человек, который когда-то излучал силу, теперь просто медленно гнил изнутри. Но любопытство перевешивало. Мне нужны были подробности. Толик за плечом одобрительно заржал над моим эгоизмом. — Тебе есть куда идти? — спросил я, морщась от холода. — Забей, Влад. — Давай ко мне в машину, там разберемся. — Да мне пять минут пешком... — он сделал шаг и чуть не рухнул обратно в кашу. — Да ты и два метра от особняка не отошел без приключений. Садись, — я кивнул в сторону своей машины. — Влад, отвали, — выдохнул Максим, пытаясь придать голосу твердость, но вышло лишь наждачное шуршание. — А если ты откинешься где-то за углом? — я сложил руки на груди, сохраняя дистанцию. — Все новостные паблики меня сожрут. «Влад Череватый бросил избитого коллегу умирать в сугробе». Мне такой пиар нахер не сдался. — Пошел нахуй! — Максим сплюнул сгусток крови прямо на мои начищенные ботинки. Я посмотрел на свои ботинки — на дорогую, безупречно начищенную кожу, теперь испачканную чужой, дурной кровью. Внутри шевельнулась волна брезгливости, смешанная с острым желанием просто размозжить этому придурку череп прямо здесь, чтобы он не портил пейзаж. — Ну и катись к черту, — бросил я сквозь зубы, не удостоив его даже коротким взглядом. Я развернулся и зашагал к машине. Хруст снега под ногами казался слишком громким в этой внезапно навалившейся тишине. Толик внутри довольно ворчал, переваривая увиденное. Ему нравилось это зрелище — поверженный конкурент, захлебывающийся в собственном бессилии. Уже взявшись за ручку двери, я всё-таки не выдержал. Обернулся. Хотел увидеть, как он будет ковылять прочь, или просто убедиться, что он еще жив. Но Максима уже и след простыл. Темный переулок был пуст, только мигающий фонарь продолжал свою предсмертную агонию, выхватывая кусок грязного снега. Словно и не было тут никакого Левина, словно всё это — лишь плод моего воспаленного воображения. ​Я сел в салон, но не стал заводить мотор. В тишине и тепле машины реальность начала обретать новые контуры. — Значит, ушла... — вслух повторил я, пробуя эти слова на вкус. Они звучали как музыка. Как самый сладкий приговор. Я достал из кармана телефон. Экран полоснул по глазам ярким светом. Я никогда не пытался сделать этого раньше. Все эти месяцы я держал себя в ежовых рукавицах. Я был уверен, что Ангелине это не понравится. Что любое мое движение в её сторону будет воспринято как слабость, как попытка навязаться, как жажда обладания. Я боялся спугнуть ту тонкую нить, что связала нас в ту октябрьскую ночь. Но сейчас... сейчас всё изменилось. Я узнал то, о чем не смел и мечтать. Она свободна. Она бросила его. Она разрушила их общий склеп и вышла наружу. Пальцы сами нашли нужный контакт. Имя «Ангелина» на экране выглядело как заклинание. Я замер, чувствуя, как сердце начинает вбиваться в ребра. Сделав паузу, я глубоко вздохнул, наполняя легкие холодным воздухом, который еще не успел прогреться в салоне, и медленно выдохнул. Мир сузился до этого крошечного окна чата. Я напечатал:

«Привет, поужинаем?»