Триада

Октябрь. Влад. Сегодня мне было лень даже просто существовать. Бывают такие дни, когда любая активность кажется неоправданной тратой энергии. План на день вырисовывался предельно дегенеративный: лежать пластом, закидываться чипсами под пиво и тупо смотреть в экран, где крутили какой-то второсортный сериал. ​Я предавался всем прелестям расфокусированного внимания. Листал ленту, перескакивал на короткие видео, пытался осилить пару страниц книги и параллельно искал оккультные артефакты на профильных барахолках. Мозг генерировал сплошной белый шум, и в кои-то веки меня это полностью устраивало. ​Но в какой-то момент этот шум прорезала одна кристально ясная мысль. Идея, которую можно было бы назвать гениальной, если бы она не лежала на самой поверхности. Знай я тогда, куда заведет меня этот цифровой след, возможно, я бы остановился. А возможно, сделал бы это еще быстрее. Я решил найти её. Наивно было полагать, что её профиль висит в первых рядах у Лизы Петровой, но проверять нужно было с самого очевидного маршрута. Как я и ожидал — глухо. Ни в друзьях, ни в комментариях, ни среди тех, кто лайкал эзотерический пафос Лизочки. Ни Ангелины, ни Максима. Полный вакуум. Задача усложнялась, а вместе с ней рос и этот необъяснимый внутренний зуд. Мне нужно было знать о ней больше. Где она бывает, как живет, как выглядит на обычных, бытовых снимках, а не в том дымном мареве моих воспоминаний. ​Я полез перебирать друзей Лизы, надеясь выцепить взглядом хоть одно знакомое лицо с того вечера у костра. Листал сотни аватарок, вглядывался в чужие жизни, но память буксовала. То ли я слишком мало смотрел по сторонам, то ли в соцсетях эти лесные фрики успешно маскировались под нормальных людей. Прошел час, может, больше — время свернулось в тугую петлю. Я методично, с какой-то больной дотошностью перепроверял списки по второму кругу. Залезал в открытые альбомы, высматривал знакомый силуэт на заднем плане чужих групповых снимков. Я вел себя как одержимый. И снова ничего. Накатывало глухое раздражение. Появилась мысль, что Ангелины вообще не существует в этой цифровой реальности. Она явно не из тех женщин, которые документируют каждый свой шаг и трутся в эзотерической тусовке ради охватов. Она для этого слишком... Другая. Слишком закрытая. Я психанул и пошел к мини-бару за очередной порцией пива. Дернул дверцу — и уставился на сиротливые бутылки с минералкой. Облом. Я раздраженно выдохнул, проклиная свою непредусмотрительность. ​И ровно в тот момент, когда я захлопывал дверцу холодильника, мой взгляд упал на экран зажатого в левой руке смартфона. Алгоритм каким-то немыслимым образом выкинул в блок рекомендаций нужное мне имя.

«Ангелина Изосимова».

Сердце сделало тяжелый, болезненный кувырок и забилось где-то под самым кадыком. ​Нашел. ​Я медленно, не сводя глаз с экрана, скрутил крышку с бутылки. Сделал долгий глоток ледяной воды, чувствуя, как колючие пузырьки обжигают горло, заменяя собой победное шампанское. ​Ну здравствуй, черная земля. Посмотрим, что ты прячешь.

***

Буду предельно честен и откровенен насчет локации, в которой сейчас оказалась моя задница. ​Я в тотальном, неконтролируемом ступоре. Обычно я умею делать лицо кирпичом и вид, что всё под контролем, но тут даже мои фильтры дали сбой. Из плюсов — здесь кормят на халяву. Из минусов — буквально всё остальное, включая кислород в этом помещении. ​Я сидел за одним из круглых столов, которых тут натыкали штук десять, и на глухом автопилоте жевал вареную картошку. Глаза, кажется, окончательно забыли, как моргать, и просто застряли в распахнутом состоянии. Рядом пристроились две пенсионерки в вязаных беретах. Эти божьи одуванчики то и дело косились в мою сторону, прикрывали рты сухонькими ладошками и громким шепотом обсуждали мою «смазливую физиономию». Знали бы они, что прямо сейчас Толик за моим левым плечом бьется в истерике от смеха, — перекрестились бы и растворились в воздухе. ​Но Толика можно было понять. На сцене разворачивался какой-то лютый сюр. Вполне приличная на вид женщина стояла на четвереньках и с пугающей самоотдачей отыгрывала свинью. Она хрюкала, визжала и рыла носом воображаемую грязь. Временами я вообще переставал улавливать голос ведущего, потому что хохот Толика перекрывал все остальные частоты в моей голове. Я так и не вдуплил, что это за место. То ли выездное заседание секты «Свидетелей Галлюциногенов», то ли встреча выпускников карательной психиатрии. ​И виноват во всем этом был мой собственный телефон. Когда я наткнулся на страницу Ангелины в ВК и увидел её репост с короткой припиской «уже сегодня», тормоза просто отказали. Азарт ударил по вискам, наглухо перекрыв остатки здравого смысла. ​И вот итог. Я жую остывшую картошку в компании городских сумасшедших и задаюсь резонным вопросом. «Уже сегодня» — это что? Праздник урожая с хрюканьем на сцене? Или ты всё-таки здесь появишься, и я перестану чувствовать себя массовкой в самом бюджетном и кринжовом клипе нулевых? Конечно, я притащился сюда исключительно ради неё. Искать её на улицах Питера — затея для клинических идиотов, а тут образовалась идеальная отмазка. Если мы столкнемся, всегда можно натянуть невозмутимую физиономию и выдать что-то в духе: «Я человек силы, я могу здесь быть». Типа, коллега по цеху, ничего личного. Но терпение заканчивалось вместе с картошкой. Я чувствовал, что если эта свинья на сцене сейчас не превратится обратно в человека, а Ангелина не выйдет из теней, я реально сойду с ума. Бабульки становились всё более навязчивыми, а Толик уже начал предлагать мне тоже встать на четвереньки, просто по приколу. ​И ровно в тот момент, когда я начал сканировать стены в поисках эвакуационного выхода, я её увидел. Меня будто вскрыли без наркоза. По телу ударил плотный, тяжелый разряд, от которого мгновенно бросило в жар. Всё то мужское, что я привык держать на очень коротком и строгом поводке, разом сорвалось с цепи. Мне давно не семнадцать, я не теряю голову от случайных юбок, но тут… мозг просто капитулировал, уступив место тягучей, первобытной потребности. Поговорить, конечно же. Просто пообщаться, да. Я встал. На автомате, не рассуждая. Просто пересёк зал и сел к ней за стол. Чем я руководствовался? Понятия не имею. В такие моменты логика пакует чемоданы и уезжает в отпуск. Мое появление тут же зафиксировал мужик, сидевший напротив неё. Абсолютно запредельный персонаж с длинными синими патлами, стянутыми в тугую косу. Он не издал ни звука — просто просканировал меня тяжелым, неживым взглядом, поднял стакан с ядовито-синей жидкостью (в тон волосам, серьезно?) и сделал медленный, демонстративный глоток. ​Мой взгляд зацепился за его правую кисть. Там не хватало мизинца и безымянного пальца. Ровные, застарелые шрамы. В контексте этого заведения я бы ни на секунду не удивился, узнав, что он отрезал их себе сам — в качестве входного билета или подношения какому-нибудь очередному астральному божеству. Я отвел взгляд от его обрубков и посмотрел на нее. ​Она сидела, подперев щеку, и с таким непроницаемым лицом разглядывала сцену, будто ей показывали инструкцию от пылесоса. Очки в черно-золотой оправе добавляли образу какой-то холодной академичности, но хищный макияж и губы цвета гнилой вишни выдавали в ней игрока совсем другого уровня. Она явно не вписывалась в этот антураж, выглядела здесь как инородный объект — слишком дорогая, слишком острая. — Окно? Пожар? — я чуть наклонился к ней, сохраняя дистанцию, но так, чтобы она почувствовала мое присутствие. — Или просто испаримся, пока свинья на сцене отвлекает внимание? Она повернула голову. — Вы думаете, мне нужны спецэффекты, чтобы уйти отсюда, Владик? — она произнесла это имя иронично, но без тени пренебрежения. Она помнила, как меня зовут. Это был хороший ход. — Вам откровенно скучно, — констатировал я. — А вы откровенно требуете моего внимания, — парировала она моментально, даже не моргнув. Я промолчал. Я просто взял со стола запечатанную бутылку воды, щелкнул крышкой и сделал глоток, глядя прямо перед собой. Холодная вода немного привела в чувство, сбивая этот ненужный жар в груди. — Лайк. Который вы убрали, — внезапно бросила она, снова глядя на сцену. У меня едва дернулся уголок рта. Значит, мониторила. Значит, уведомление всё-таки долетело, и она это зафиксировала. — Не хотел выглядеть фанатом из первого ряда, — я пожал плечами, поставив бутылку обратно. — Думал, вы не заметите. — Вы плохо обо мне думаете, если считаете, что я чего-то не замечаю. Я хотел было ответить что-то в тон, но тут идиллию нарушил посторонний звук. Какая-то девица с жуткими, паклевидными нарощенными волосами практически рухнула на свободный стул. Она бесцеремонно накрыла ладонью колено Ангелины и, светясь от какого-то нездорового восторга, выдохнула: — Ну как вам? Вставляет? Толик внутри меня просто завыл от этой вопиющей беспардонности. Я посмотрел на руку этой девицы на бордовом платье и почувствовал, как воздух в радиусе метра начал ощутимо остывать. Это был мой шанс выдохнуть. Пауза, которая требовалась мне куда больше, чем я готов был признать. Если я сам не до конца понимал, почему теряю хватку рядом с этой женщиной и почему моя привычная броня вдруг дает трещину, то оставалось лишь догадываться, как это считывается со стороны. А выглядеть в ее глазах очарованным мальчишкой я не собирался — мы играли в другой лиге. Всю эту странную тягу можно было попытаться списать на банальный исследовательский интерес. Моя повседневность — если вынести за скобки контракт на мистику и копание в чужих смертях — давно превратилась в рутину. Я не фанат человечества. Предпочитаю собственное общество, а в свет выхожу исключительно ради галочки, чтобы поддерживать иллюзию социальной адаптации. А тут развернулась живая, не картонная драма. Сюжет стар как мир: моя знакомая спит с женатым мужчиной. Пошлость и скука. Но затем появляется его жена и одним своим присутствием переворачивает доску. Она расставила всех по местам с таким ледяным достоинством, совершенно игнорируя тот факт, что сама намертво привязана поводком к этому грязному браку. Я вспомнил тот первый вечер. Вспомнил, как наблюдал за ней со стороны, смакуя каждое движение, каждую интонацию, словно дорогое кино. Это было эстетически безупречно. Ангелина не строит из себя оскорбленную невинность или великомученицу. Не пытается натянуть маску «у нас все в порядке», чтобы сохранить лицо перед чужими людьми. Ей вообще нет нужды кому-то что-то доказывать. И именно эта железобетонная самодостаточность меня цепляла. Хотя, если быть до конца откровенным с самим собой, всегда есть вероятность, что я просто дорисовал её образ. Что я идеализировал её, а под этим дорогим слоем лака — просроченные краски и обычные человеческие слабости. Но от этого становилось только интереснее. Она будила во мне что-то нестандартное, вытаскивала наружу ту часть меня, которая давно и надежно находилась в анабиозе. — Ангелина, мы бы очень хотели услышать от вас пару слов для зала, — снова вклинилась блондинка, нарушая мои мысли. — Многие вас очень ждали. Я скосил взгляд на профиль Ангелины. Ей даже не пришлось как-то по-особенному кривиться, чтобы стало ясно: в эту пластиковую, дешевую лесть она не верит ни на секунду. И, что куда важнее, не считает нужным делать вид, будто польщена. — Вы знаете, я спешу, — ответила она ровно, без малейших интонационных скачков. — У моего мужа сегодня день рождения. Идеальный выпад. Спокойный, как контрольный выстрел. Упоминание мужа прозвучало не как оправдание, а как дистанция, которую она прочертила между собой и всем этим залом. И заодно — между мной и собой. Но девица оказалась с непробиваемой броней из бестактного энтузиазма. — Да-да, конечно! — быстро закивала она, словно Ангелина только что согласилась. — Это не займет много времени, буквально минуточку... — К сожалению, у нас действительно совершенно нет времени. ​Блондинка наконец-то соизволила оторвать взгляд от Ангелины и перевести его на меня, часто моргая наращенными ресницами. Ангелина, в свою очередь, медленно повернула голову. В её взгляде читалось абсолютно ожидаемое, кристально ясное: «Ты идиот?». Я едва заметно повел бровью. Возможно. Но это было слишком весело, чтобы останавливаться. — Видите ли, я в городе совсем ненадолго, — продолжил я с непроницаемым, почти протокольным лицом. — Поэтому нам пришлось пойти на крайние меры и совместить генеральную репетицию обряда Зимнего солнцестояния с празднованием дня рождения Максима. График очень плотный. Блондинка приоткрыла рот, пытаясь переварить эту конструкцию. Ангелина даже не шелохнулась, продолжая сидеть с идеальной осанкой, но я чувствовал, как воздух вокруг неё начал искрить от сдерживаемого раздражения — или скрытой усмешки. — А вы наверняка знаете, как строго традиция предписывает проводить эту ночь, — я подался вперед, опираясь предплечьями о стол, и понизил голос до полушепота. — Слияние мужского и женского начал в пик самой длинной ночи года. Аккумуляция энергии через высвобождение первобытного хаоса, когда стираются границы между плотью и духом. Практически все древние культы завершали этот цикл массовым высвобождением кундалини. Если говорить доступным языком — ритуальным групповым соитием во славу нового солнца. Глаза девицы стали размером с чайные блюдца. Она судорожно сглотнула, явно не понимая, как натянуть эту информацию на свой глянцевый эзотерический глобус. Синеволосый фрик напротив замер со стаканом у губ. Я же, не выходя из образа, наклонился к блондинке еще ближе и добавил с пугающей искренностью: — Так вот, я для этого дела еле нашел съедобные презервативы. Так волнительно, если честно. Это мой первый раз в подобном таинстве. Лицо блондинки пошло неровными пунцовыми пятнами — от декольте до самых корней её пакли. Ангелина тяжело, выразительно вздохнула. Она не стала ни смущаться, ни подыгрывать этому абсурду. Просто закатила глаза и изящно поднялась со стула, подхватив свою сумку. — Всего доброго, — бросила она ровным, ледяным тоном, не удостаивая взглядом ни меня, ни свою онемевшую фанатку. Она развернулась и направилась к выходу. Я неторопливо поднялся следом. Бросил короткий взгляд на девицу, которая всё еще пыталась вернуть челюсть на место. — Включайте зимой ТНТ, — сказал я обыденным тоном. Подмигнул её остекленевшим глазам и, засунув руки в карманы брюк, направился вслед за бордовым платьем.

***

Максим. Я методично цедил виски, полностью игнорируя нарастающий гвалт за столом. Мне было абсолютно насрать на то, что я, будучи виновником этого застолья, не обращал ни малейшего внимания на присутствующих. Мой взгляд был намертво прикован к одному-единственному пустому стулу. Меня интересовал ровно один вопрос. Где, чёрт возьми, моя жена. Конечно, я видел её публикацию в сети. Хватило ума зайти и проверить. Благо, из друзей она меня не удалила — какая невиданная щедрость. Внутренний голос тут же язвительно отчеканил: «Да, не удалила. Зато молча собрала свои вещи и несколько дней назад просто ушла из дома». Я злился. Бесился до глухого скрежета в челюстях. И я… я был тотально, невыносимо одинок. Последние несколько лет нашего брака я бы охарактеризовал как одиночество вдвоём. Мы существовали на одной территории, словно два крупных, опасных зверя одного вида, которых заперли в тесном вольере. Мы были слишком похожи. Мы оба знали, что никого лучше, никого равного нам по силе в природе просто не существует, но наша совместимость с каждым днем казалась всё более искусственной. Вымученной. Я думал, что привык к этому. Я даже не знал, что может быть хуже этой звенящей тишины между нами. Ведь глобально ничего критичного не произошло. Мы не разводимся. Никаких бумаг, никаких истерик с битьем посуды и дележкой имущества. Это просто пауза. Обычный тайм-аут. Вроде бы всё плохо, но не до конца. Точка не поставлена. Но это «хуже» оказалось не абстрактным. Оно выедало меня изнутри, медленно и неотвратимо, как промышленная кислота. Потому что «хуже» стало проявляться во всём. В каждой бытовой мелочи, из которой состояла моя жизнь. В пустой постели. До этого мы годами спали на разных половинах огромного матраса, не касаясь друг друга во сне. Между нами лежала невидимая ледяная полоса. А сейчас мне не нужно было жаться к своему краю. Мне не нужно было выбирать сторону. В моем распоряжении была вся кровать. Я один. За трапезой. Мы редко пересекались за одним столом, у каждого всегда находились неотложные дела, графики не совпадали. Но теперь мне не нужно было судорожно искать повод сбежать из кухни, лишь бы не столкнуться с её тяжелым, сканирующим взглядом. Взглядом, которым она молча встречала меня после моих очередных ночных визитов в отель «на пару часов». Теперь мне не от кого было прятать глаза и не перед кем держать оборону. Я один. Она звонила стабильно раз в день. Дежурно, ровным тоном задавала пару базовых вопросов, просто обозначая факт нашего знакомства. А я в ответ цедил слова, стараясь казаться равнодушным, так же жестко контролируя лимит отправленных ей сообщений. Держал марку. Играл в независимость. А внутри всё сводило от желания сорваться. Мне хотелось скулить в эту чертову трубку. Пообещать, что я буду спать на голом полу у порога, питаться в дешевых забегаловках, ходить по струнке — что угодно, только бы она вернулась. В какие-то моменты я был готов сам собрать вещи и свалить из собственного дома на все четыре стороны, лишь бы знать, что она находится там. Что дом не пустой. Я сделал еще один глоток, обжигая горло, и продолжил гипнотизировать пустой стул. Я наивно, по-идиотски надеялся, что дверь сейчас откроется, и она войдет. В конце концов, я всё ещё её муж. А она — моя женщина. И это не обсуждается.

***

Влад. Я нагнал её сразу за поворотом. Она и не думала прятаться или ускорять шаг. Уверен, она прекрасно понимала, что я просто так не отстану, и приняла это как неизбежное, но слегка раздражающее природное явление. Она стояла у края тротуара, глядя на проносящиеся мимо машины, и зябко куталась в свою накидку. Вечер выдался промозглым, холодный ветер уже начал забираться под одежду. В её тонких пальцах медленно тлела сигарета. — Выдумываешь на ходу, — произнесла Ангелина, даже не повернув головы. Она сделала глубокую затяжку, выпустив в стылый воздух сизую струйку дыма. — Я очень талантлив, — ровным тоном отозвался я, останавливаясь рядом, но выдерживая грамотную дистанцию. Нарушать её личные границы прямо сейчас было бы ошибкой. Она сделала еще одну затяжку и, наконец, обернулась. Окинула меня цепким, сканирующим взглядом. — Что? Любишь постарше? — в её голосе скользнула холодная, препарирующая ирония. Ни капли кокетства, только жесткая проверка на прочность. — Просто интерес, — я пожал плечами, спокойно выдерживая этот взгляд. — Но у меня его нет. Она била наотмашь. Я картинно, с легкой долей театральности, прижал руку к груди, туда, где должно было находиться мое глубоко уязвленное сердце, и изобразил смертельную обиду. — Фальшивишь, — отрезала она с ледяным равнодушием. — Вы меня недооцениваете. — Я тебя вообще знать не знаю, — она отвернулась обратно к дороге, стряхивая пепел. — И не планирую. Не то чтобы этот прямой отказ пробил брешь в моей самооценке. Мое эго вполне способно переварить подобное столкновение без потерь. Но чисто по-человечески можно было бы проявить хотя бы формальную вежливость. В конце концов, я же не спал с её мужем, чтобы мне вот так с порога рубили голову с плеч. — Я еще фокусы разные умею делать, — невозмутимо продолжил я, меняя тактику. — Не видела объявлений о сбежавших из цирка обезьянках, — парировала она моментально. Я усмехнулся. Наверное, у меня очень специфическое, почти мазохистское чувство юмора, раз её яд и это железобетонное спокойствие меня так откровенно веселят. Вся эта её непробиваемая броня заводила меня куда больше, чем любая показная доступность. Мне нравилось, что она не дает спуску. Я сунул руку во внутренний карман куртки и нащупал холодный металл. Достал маленькое старинное зеркальце. Я захватил его перед выходом скорее по интуиции, на всякий случай. Подумал: вдруг моего природного обаяния и наглости окажется недостаточно, и придется пробивать эту стену профильными способностями. Собственно, к этому всё и пришло.

***

Максим. Я вышел на перекур с Антоном. Ледяной ветер тут же полоснул по лицу, но я этого почти не заметил, как не замечал и пустой треп стоящего рядом друга. Антон с маниакальным блеском в глазах затирал мне какую-то схему про крипту, рисовал в воздухе графики и распинался о том, как стать миллионером до конца года. Для меня его голос сливался в монотонный, раздражающий гул. Меня интересовало совершенно другое. Я в сотый раз за этот вечер разблокировал экран телефона. Ни дежурного звонка, ни смс с сухим поздравлением я так и не получил. Глухая, звенящая тишина. Ангелина всегда опаздывала на праздники. Это был её фирменный, не подлежащий обсуждению стиль. Она могла демонстративно появиться под самый конец, обвести зал тяжелым, сканирующим взглядом и с идеально выверенной интонацией произнести свою заученную фразу: «А, вы уже заканчиваете? Очень жаль». Она никогда не делала ничего для публики или ради пресловутого «социального одобрения». Не играла в радушную хозяйку, не занималась сервировкой стола, не рассылала пригласительные и принципиально не держала в голове нужные даты. И все присутствующие это глотали. Принимали как данность. А те, кто осмеливался возмущаться или давился её прямолинейностью, очень быстро и безвозвратно сливались в канализацию. Чтобы заинтересовать Ангелину Изосимову, нельзя быть тупым. Нельзя задавать идиотские вопросы, пытаться гнуть свою линию на пустом месте или плавать без знания в эзотерике. Она вычисляет слабость и посредственность за доли секунды. Поэтому находиться рядом с такой женщиной — это статус. А если быть до конца честным с самим собой, это огромная честь — осознавать, что она выбрала именно тебя. Она великолепна. Умная, грубая, острая, как бритва, и при этом сокрушительно женственная. Её любовь — вещь крайне специфическая, временами тяжелая, не поддающаяся стандартным описаниям, но она стоит выше любых земных наград. Я мог бы восхвалять её часами. Этот редкий, неограненный драгоценный камень не способна была удешевить или испачкать даже самая грязная измена её бракованного мужа. То есть меня. И я прекрасно знал, что за это мне гореть в аду. Антон продолжал что-то вещать про биржи и токены, когда я открыл чат с женой. Пальцы замерли над клавиатурой всего на мгновение. Я отключил гордость за ненадобностью и набрал короткое:

«Ты приедешь?»

Нажал «отправить» и убрал телефон во внутренний карман куртки, готовясь к тому, что эта ночь так и закончится в пустой кровати. И я снова засну один не выбирая сторону.

***

Ангелина. Этот чудак держал в руке небольшое зеркало, плотно накрыв его сверху второй ладонью. Меня эта театральщина даже немного позабавила. Мальчик решил поиграть мускулами на моем же поле. Но внешне я не дрогнула, ничего на моем лице не выдалл этой внутренней, снисходительной усмешки. Мой взгляд остался таким же тяжелым и равнодушным. — Я не принимаю подарки, — ровно, с легкой прохладой произнесла я, глядя на его сцепленные руки. — Если бы это был подарок, я бы постарался быть куда оригинальнее, — он не смутился ни на секунду и чуть вытянул руку с зажатым в ней стеклом в мою сторону. Я машинально сделала полшага назад. Сработал древний, вбитый на подкорку рефлекс: никогда не позволяй своему отражению бесконтрольно падать в чужую оптику. Тем более в руках практика, чью специализацию и методы ты до конца не знаешь. Это базовая техника безопасности. — Я должна увидеть там свою прабабку? — поинтересовалась я, приподняв бровь. Тон был откровенно издевательским. — Нет, — он слегка усмехнулся, явно считывая мою иронию. — Это мой фокус. Я сделала последнюю, долгую затяжку. Табак неприятно горчил. Сигарета тихо истлела почти у самых пальцев и потухла. Я выбросила окурок, даже не посмотрев, куда он упал. Ветер тут же забрался под накидку, но я не повела плечами, продолжая сверлить взглядом этого иллюзиониста-самоучку. — И что же от меня требуется? — я сложила руки на груди, выстраивая дополнительный, чисто физический барьер. — Ничего сложного, — его голос стал чуть тише, потеряв часть напускной игривости. — Просто разрешить. «Просто разрешить». Как же. Я была прекрасно знакома с механикой подобной работы. Зеркальная гладь — самый примитивный, но оттого и самый бесперебойный коридор. Я видела сотни таких «фокусов» за свою практику. Деревенские шептуны использовали амальгаму, чтобы вытаскивать из прошлого лица воров или смотреть, как легла порча. Те, кто плотно сидел на некротике, ставили зеркала как защитный экран при вызове — чтобы говорить с мертвыми, но не пускать их гниль напрямую в свое сознание. Чернокнижники часами вглядывались в темное стекло, выискивая там ответы от своих рогатых кураторов. Зеркало — это всегда проход. Дверь, которую нельзя открывать без ключа. А этот наглец стоял посреди холодной питерской улицы и просил у меня прямой допуск. Просил добровольно снять защиты и пустить его в свой контур через самую уязвимую вещь на свете — собственное отражение. — И что? Мне нужно торжественно произнести свои имя и фамилию, чтобы потусторонним силам открылся доступ? — я чуть вздернула подбородок, не скрывая откровенного сарказма. Влад снова усмехнулся. В его наглости была своя, вполне осязаемая эстетика, но на меня такие дешевые приемы давно не работали. — Нет. Не нужно никаких специальных кровавых ритуалов на белых петухах или зачитывания стихов Есенина в полнолуние, — он говорил легко, но взгляд оставался цепким, выискивающим брешь. — Просто разрешить. Сейчас. Или когда-либо еще. В кармане моей накидки коротко и настойчиво завибрировал телефон. Я неторопливо достала аппарат. На подсвеченном экране высветилось имя мужа. Я даже не стала смахивать уведомление, чтобы прочесть текст сообщения — и так прекрасно знала, о чем пойдет речь. Максим сидел на своем празднике, окруженный свитой подхалимов, и тосковал, ожидая, когда я соизволю почтить их своим присутствием. Классика жанра. Я спокойно убрала телефон обратно и снова посмотрела на Влада. На этого амбициозного мальчика с зеркальцем, который возомнил, что может так просто вскрыть мою природу. — Слушай, мальчик, — мой голос зазвучал ровно. — Тебя манит моя острота. Моя закрытость. Тебя будоражит даже вся эта банальная история в духе турецких сериалов, которая сейчас разворачивается вокруг моего брака. Наверняка очень хочется влезть во всё это с ногами, украсть мое внимание. Доказать самому себе, что мой муж — обычный подонок, а ты настолько исключительный, что смог переиграть его и завоевать меня одной встречей на улице. Я сделала короткую паузу, позволяя словам осесть в прохладном воздухе. Он слушал молча, не перебивая, но я видела, как напряглись его скулы. Попала в точку. — Но есть один нюанс, — продолжила я тем же тоном. — Когда главные героини в этих самых сериалах ломают крыло, они мгновенно становятся легкой добычей. Их нужно спасать, жалеть, отогревать. Так вот, запомни. Я — не добыча. Я — хищник. И сломать мне крыло не выйдет ни у кого. Я опустила взгляд на его руки, под которыми он всё еще прятал свое стекло. Затем снова посмотрела ему прямо в глаза, позволив уголку губ едва заметно дрогнуть. — Так что постарайся лучше. Не дожидаясь ответа, я развернулась и, плотнее запахивая накидку от стылого питерского ветра, уверенно зашагала к своей машине. На сегодня уличной лирики было предостаточно. Пора навестить тухлую тусовку моего гуляющего муженька и напомнить всем, кто в этом городе задает правила.

***

Максим. Как и ожидалось, на мое сообщение она так и не ответила. Просто появилась двадцать минут назад — без звонка, без предупреждения. Моя жена, верная своим неизменным привычкам, идеально выждала момент. Она рассчитала ровно тот градус в крови моих гостей, при котором их фокус начинает плыть. Завтра половина из них даже не вспомнит точное время её появления, списав всё на выпитый алкоголь. В этом была вся Ангелина: она никогда не оправдывалась. Она пришла с пустыми руками. Никакого дежурного подарка, ни грамма напускного праздничного настроения, ни единого намека на уютную жену-домохозяйку, которая сейчас начнет суетиться вокруг гостей. Она просто заняла свое место. Я наблюдал, как она молча встала из-за стола и направилась к барной стойке. Я тут же поднялся и пошел следом. Это был наш первый контакт, первый раз, когда я видел её вживую с того самого дня, как она хладнокровно предложила «сделать паузу». И я не собирался больше ждать ни секунды. Подойдя к стойке, я тяжело оперся о неё обеими руками, нависая над полированным деревом. Нас разделяла только узкая столешница. — Вернись домой, — глухо сказал я, глядя на то, как её пальцы уверенно обхватывают стеклянный графин. — Я дома, — ровно ответила она, даже не подняв на меня взгляда, и начала неспеша наливать себе сок. В этом коротком «я дома» было столько издевки над моим бессилием, что у меня свело скулы. Для неё этот дом — или любой другой — был там, где она решала. — Ты знаешь, что я имею в виду, — я подался чуть вперед, сокращая дистанцию, пытаясь поймать её глаза. — А что ты имеешь в виду? — она наконец-то посмотрела на меня. Уголок её губ дрогнул в едва заметной, препарирующей усмешке. Она поднесла стакан к губам и сделала медленный глоток. В её глазах не было ни злости, ни обиды. Только ледяное, расчетливое спокойствие, о которое я сейчас разбивался вдребезги. — Давай ты переедешь обратно, и мы прямо тут, на месте, разберем все твои претензии. — А какие у меня претензии? — она приподняла бровь, изображая абсолютно искреннее непонимание. Я стиснул зубы так, что в ушах зазвенело. Она издевалась. Заставляла меня самого озвучить то дерьмо, в котором я измазался, чтобы мне не за что было спрятаться. — Мы оба знаем, — процедил я. — И что? — Ангелина поставила стакан на стойку. — Предложишь всё начать с чистого листа? — Да что угодно, — слова вырвались быстрее, чем я успел их взвесить. Во мне билась тупая, звериная потребность просто вернуть её на мою территорию. — Давай обсудим всё как взрослые. Дома. У нас. Без этих побегов. Она смотрела на меня несколько долгих, невыносимых секунд. А затем наклонила голову чуть набок. — Предлагаешь быть честными? Я запнулся. Воздух в легких мгновенно заледенел. Это была опасная, смертельная грань. Быть честным означало признать всё. Расписаться в своей слабости, в своих грязных изменах, в том, что я искал на стороне дешевое тепло, потому что не мог выдержать её огня. Она расставила ловушку с изяществом хищника, и мы оба прекрасно знали, что я на эту грань не ступлю. У меня просто не хватит смелости вывернуть себя наизнанку перед её судом. Она выждала эту паузу. Насладилась моим молчанием и моим поражением, которое я только что расписал на собственном лице. Затем Ангелина грациозно отстранилась от стойки. — Всё для тебя, милый, — бросила она с безупречной, ядовитой нежностью. Она повернулась ко мне спиной и, плавно покачивая бедрами, направилась обратно к моим пьяным гостям, оставив меня стоять у стойки с ощущением, будто мне только что вскрыли грудную клетку тупым ножом. — Дорогие наши, горячо любимые гости, — её голос разрезал гул гостиной, прозвучав обманчиво сладко, почти пропето. Я едва успел сделать пару шагов от барной стойки, чувствуя, как контроль над ситуацией стремительно утекает сквозь пальцы. Ангелина стояла в центре комнаты, идеально держа осанку. — Максим Николаевич решил сегодня разыграть аукцион абсолютной честности, — продолжила она, обводя присутствующих взглядом. — И я, как преданная, любящая жена, просто не могла отказать себе в удовольствии сделать первую ставку. Народ замер. Кто-то застыл в пьяном полукоматозе, пытаясь сфокусировать зрение. У кого-то на лице приклеилась и начала медленно трескаться дежурная светская улыбка. А кто-то, вроде жены Антона, смотрел с жадным, нездоровым интересом стервятника. — Мы с Максом разъехались. Она произнесла это буднично, как говорят о погоде. Затем плавно поднесла стакан к губам, допила сок до последней капли и, разжав тонкие пальцы, просто позволила тяжелому стеклу упасть на пол. Резкий, хлесткий звон ударил по ушам. Стакан символично разлетелся на десятки мелких осколков, брызнув во все стороны. Точно так же, как и остатки нашей гниющей, выпотрошенной семейной жизни, которую мы так старательно драпировали дорогими фасадами. В этот момент я уже не мог игнорировать тяжелое, сосущее чувство под ребрами: это был даже не звонок. Это был колокол, возвещающий начало конца. — Ну... — Антон первым нарушил тишину, нервно прочистив горло и запнувшись. — Уже поздно, вообще-то. Засиделись мы. — Да, нам точно пора, няня оборвала телефон, — тут же подхватила Ира, судорожно нащупывая ремешок своей сумочки. Гостиная мгновенно ожила. Все остальные хором поддержали эту спасительную идею, наперебой выдумывая самые нелепые и срочные аргументы для окончания вечера. Ранние рейсы, больные собаки, головные боли. Стадное чувство самосохранения сработало безотказно — никто из этих людей не хотел оставаться в эпицентре нашей семейной бойни. Чужую драму любят обсуждать на кухнях, но участвовать в ней вживую дураков не нашлось. Мне не было жаль испорченного праздника. Я не злился на Ангелину за эту публичную порку. Наоборот, я испытывал почти физическую потребность поскорее вышвырнуть этих случайных зрителей за дверь, чтобы перестать держать спину ровно перед чужими людьми. Но одновременно с этим я до одури боялся остаться с ней один на один в пустом доме.

***

Спустя десять минут я стоял на крыльце, глубоко затягиваясь сигаретой и глядя, как медленно, с тяжелым металлическим лязгом закрываются кованые ворота, отрезая нас от остального мира. Фары последнего такси растворились в темноте. Со стороны гостинной глухо ударили басы. Я прислушался. Музыка внутри дома начала стремительно набирать громкость, пока не завибрировали стекла. Ангелина не собиралась уходить. Она заняла территорию, обозначила свое присутствие, но этот звуковой барьер ясно давал понять: на разговоры по душам она сегодня тоже не настроена. Я выдохнул густой дым в ледяной воздух. Это было мне на руку. Я получил то, чего хотел — она была здесь, в нашем доме, в зоне моей досягаемости. А то, что прямо сейчас мы находились по разные стороны невидимой линии фронта... что ж, это была та цена, которую я был готов платить за её присутствие. Отсрочка казни — это всё равно маленькая жизнь. Когда я вошел на кухню, басы из гостиной били по перепонкам, но здесь, в полумраке, звук казался тише. Ангелина стояла ко мне спиной. С левой стороны от нее тускло светился экран телефона. Я перевел взгляд на её правую руку и увидел, как она небрежно, без лишней суеты кладет на столешницу картонную упаковку презервативов. А вот и мой подарок. Она слишком хорошо меня знала. Знала, что при всей моей больной, въевшейся в кровь потребности в постоянном женском внимании, единственным настоящим трофеем для меня всегда оставалась только она. Но дьявол крылся в том, что мне давно было недостаточно просто обладать её телом. Я отчаянно хотел вскрыть её броню и растопить то, что она там так надежно прятала. Я молча подцепил ногой стул, развернул его спинкой вперед и сел в паре метров от неё. Положил руки на спинку. Мой личный закрытый показ. Она не стала оборачиваться. Просто повела плечами, и тяжелая ткань накидки соскользнула вниз, бесшумно рухнув на пол. Ангелина поймала этот глухой ритм, пробивающийся сквозь стены, и начала двигаться. Это не был танец в привычном понимании. Никаких заученных па, никакого вымученного желания понравиться или выдать картинную страсть. Она просто рандомно, лениво покачивалась, абсолютно кайфуя от самой себя, от этой музыки, от тяжести собственного тела. И глядя на эту расслабленную женскую власть, я думал о тех, кем пытался её заменить. Все они так старались. Лепили из себя образы, примеряли роли, пытались угадать, что мне нужно. Взять ту же Снежану — профессиональная танцовщица, идеальная растяжка. В постели она выдавала такую акробатику, что впору было ставить оценки за технику. Но это всегда была лишь выдрессированная гимнастика, попытка выслужиться и отработать номер. Или Кира. С ней было сложнее и опаснее. Дорогая, качественная подделка под мою жену. Кира умело копировала этот холод, с ней было о чем поговорить, и я даже ловил себя на мысли, что жду её сообщений, в которых было чуть больше смысла, чем в дежурном «привет, встретимся?». Это была очень комфортная иллюзия близости. Но сейчас, глядя на то, как Ангелина просто ведет бедром в такт басам, я понимал, насколько жалко выглядели все эти суррогаты. Женщины из пластика, состоящие из заученных реакций. Тело Ангелины не было глянцевым идеалом, в нем не было этой силиконовой, вылизанной правильности. В нем была живая, острая несовершенность. И именно поэтому сейчас, в полумраке кухни, оно было в тысячу раз желаннее любой другой женщины на планете. Одно её естественное движение просто брало и стирало всех остальных ластиком. Наглухо. Оставляя только звенящий вакуум, в центре которого была она. Ангелина продолжала покачиваться. Её рука лениво скользнула к боковому шву. Короткий, сухой вжик молнии. Бордовый шелк не стал цепляться — он просто стек вниз, собравшись темным кольцом у её щиколоток. Она шагнула из этого круга. А затем чуть подалась вперед, перенося вес на руки и упираясь ладонями в холодный мрамор. Спина прогнулась, откровенно и тяжело отставляя бедра. В этом не было ни капли кокетства. Это был приказ. Зеленый свет. Четкий сигнал о том, что мне дозволено встать, подойти и взять своё. Я не стал тянуть с театральными паузами. Поднялся и в два шага оказался у нее за спиной. — Ноги шире, — сказал я ровно. Не просьба. Факт. Она послушалась. Медленно, с ленивой грацией перенесла вес на руки и чуть переставила ступни. Скомканный бордовый шелк и тяжелая накидка валялись внизу, путаясь у щиколоток. Я подцепил этот ворох носком ботинка и, даже не опуская взгляда, отшвырнул в сторону. Ничто не должно было мешать. Я не стал сразу набрасываться на неё, утоляя голод. Вместо этого я поднял правую руку и медленно, едва касаясь, провел костяшками пальцев по её обнаженной шее. От затылка вниз, к плечу. И с первобытным, почти садистским удовольствием наблюдал, как вслед за моим движением её кожа мгновенно покрывается мелкой дрожью мурашек. Её железобетонная выдержка трещала по швам — тело реагировало быстрее и честнее, сдавая её с потрохами. Левой рукой я зарылся в её густые темные волосы. Сжал пряди у самых корней и потянул на себя. Я оттянул её голову немного назад и в сторону, заставляя запрокинуть подбородок. Открывая себе абсолютный, беззащитный доступ к её шее. Она тяжело, прерывисто выдохнула, но не попыталась вырваться. Я наклонился вплотную. Мое дыхание обожгло её кожу. — С днем рождения... — мой голос звучал глухо, вибрируя где-то на связках. Я выдержал паузу. — Меня. И сразу после этих слов оставил на её ухе медленный, влажный, горячий поцелуй. Контраст между грубой хваткой в волосах и этой обжигающей влагой сработал как детонатор. Спина Ангелины резко выгнулась дугой, она подалась назад, всем телом вжимаясь в меня, и тишину кухни разорвал её стон. Рваный звук вырвавшийся против её воли. Звук, который она так и не смогла в себе удержать и который ударил мне прямо по венам. Ангелина. Когда мы занимались сексом, я никогда не вспоминала о его связях на стороне. За пределами нашей спальни их существование давно стало для меня привычной данностью. Но здесь, в те моменты, когда с нас слетала вся эта социальная шелуха, когда мы оба были открыты и до предела уязвимы, весь остальной мир просто стирался. Мы оставались только вдвоём. Я медленно повернулась к нему. Мне нужно было видеть его лицо. Искать в его потемневших глазах хоть какое-то подтверждение того, что это всё еще мы. Мы разучились разговаривать. Мы превратили наш брак в минное поле: только нападали, хладнокровно просчитывали каждый следующий шаг, взвешивали каждое слово и слишком много, оглушительно много молчали. Даже сейчас, находясь в миллиметре друг от друга, мы действовали с животной осторожностью, подсознательно ожидая удара. Поверхностному зрителю наша игра могла бы показаться красивой, сложной, насыщенной ядом и статусной страстью. Но на деле мы просто забыли, из-за чего вообще началась эта война. Забыли саму любовь. В бесконечных попытках ранить друг друга мы сточили, стерли в пыль те самые острые углы, которыми так идеально и плотно совпали в самом начале нашего романа. Когда я собрала вещи и провела первую ночь в чужом гостиничном номере, я не почувствовала ничего. Ни слез, ни тоски, ни долгожданного облегчения. Только абсолютную пустоту. Пытаясь выиграть этот негласный чемпионат по тому, кто ударит больнее, мы просто потеряли самих себя. Стали изощренными, мстительными чужаками. Оставшись в одиночестве, у меня было достаточно времени всё взвесить, и я впервые поймала себя на мысли: а хватит ли у нас сил выкарабкаться из этой ямы вместе? Я не была в этом уверена. ​Я подняла ладонь и провела ею по его груди. Под горячей кожей тяжело и ровно билось сердце. Мои пальцы неторопливо скользнули ниже по напряженному торсу, и остановились, нащупав холодный металл пряжки его ремня. Я смотрела ему прямо в глаза, в упор, не позволяя ни себе, ни ему разорвать этот зрительный контакт. Эта осязаемая, физическая близость была единственным честным, что у нас осталось. Единственным мостом над той пропастью, которую мы сами же и вырыли. ​Я подняла вторую руку и, не отрывая взгляда от его лица, медленно потянула за жесткую кожу, расстегивая его ремень. Максим не выдержал. Он резко подался вперед и накрыл мои губы своими, стирая ту крошечную дистанцию, что еще оставалась между нами. Поцелуй был жестким, собственническим, почти отчаянным. Я ответила сразу, инстинктивно подавшись навстречу, но мои пальцы на мгновение замерли. Мне нравился его вкус. Этот слишком хорошо знакомый, въевшийся в память запах, от которого никуда было не деться. Я могла сколько угодно играть в холодность, выстраивать дистанцию и демонстрировать независимость, но на базовом, животном уровне я всегда считала его своим мужчиной, а себя — его женщиной. Это была константа. И как бы я ни пыталась расправить крылья, доказывая себе, что способна на абсолютно свободный полет, в конечном итоге я сама раз за разом выбирала эту знакомую клетку. Я всегда возвращалась к нему. С глухим, тяжелым выдохом Максим разорвал поцелуй и переключился на мою шею. Его губы обжигали, медленно спускаясь к ключицам, к обнаженным плечам. Он методично покрывал мою кожу россыпью мелких, влажных поцелуев, выжигая из меня последние остатки рациональных мыслей и сомнений. А я, наконец, отмерла. Мои пальцы уверенно подцепили металлическую пуговицу на поясе его брюк. Я не стала дожидаться, пока он перехватит инициативу или даст немую команду. Просто чуть оттянула плотную ткань и проскользнула ладонью внутрь, под пояс. Я сразу же наткнулась на обжигающую, пульсирующую твердость, чувствуя сквозь тонкий хлопок белья всю степень его нетерпения. И это ощущение чужой, но полностью подвластной мне мужской силы возвращало мне контроль. Я абсолютно не верила в наш хэппи-энд. Даже в самых запредельных, лихорадочных фантазиях я не могла представить, как мы однажды просыпаемся милой, обывательской парой, в доме которой царят тихое понимание, умиротворение и спокойная любовь. Мы — это категорически не про «жили долго и счастливо». Наш финал, скорее всего, всегда будет трагичным. Моя ладонь начала медленно, размеренно двигаться под плотной тканью его брюк — ровно настолько, насколько мне позволяло тесное пространство. Вторую руку я подняла к своей груди, с силой сжав сосок прямо сквозь тонкое кружево лифа, замыкая это электрическое напряжение внутри себя. Максим вернулся к моему лицу. Его губы коснулись моего уха, медленно вычерчивая дразнящие, влажные круги. Моя самая уязвимая, самая больная точка. В такие секунды вся моя хваленая независимость летела к чертям, оставляя лишь животное желание молиться на него и умолять не останавливаться. И, конечно же, он прекрасно это знал. Он выучил мою физиологию наизусть. В конце концов, он мой муж. Он нехотя отстранился, перехватил меня за талию, помог сесть на холодный мрамор столешницы. Но прежде чем он успел шагнуть вплотную, я выскользнула рукой из-под его брюк. Мои пальцы цепко перехватили тяжелую пряжку, и я скользящим движением вытянула толстый кожаный ремень из шлевок. Максим чуть склонил голову набок, и на его губах мелькнула короткая, понимающая усмешка. Он даже не попытался меня остановить. ​Я плавно закинула темную кожаную полосу ему на шею. Скрестила концы прямо перед собой, натягивая ремень, и медленно, виток за витком, намотала их на свои собственные кисти, намертво фиксируя хватку. ​Мы замерли, глядя друг другу в глаза. В этом жестком, немом жесте была зашифрована вся суть нашего брака. Идеальная, замкнутая система, в которой мы оба были связаны без шанса на побег. Я — кожаными наручниками, которые только что сама себе сделала и добровольно затянула. А он — петлей на шее, в которую сам же покорно и с абсолютной готовностью шагнул. В этот раз я сама потребовала свой поцелуй, резко подавшись вперед и впиваясь в его губы. Максим отреагировал мгновенно — его широкие ладони сомкнулись на моей талии. Пальцы впились в кожу жестко, на грани синяка, причиняя боль, которая всегда была неотъемлемой частью нашей с ним близости. Поцелуй вышел жадным. Мы сталкивались зубами, задыхались, но ни один не хотел уступать ни миллиметра контроля. Затем он с усилием оторвался от моего рта и потянулся вбок, к брошенной на мрамор пачке. Мне пришлось ослабить натяжение ремня, пропуская жесткую кожу сквозь пальцы, чтобы банально не задушить его. Максим вытащил фольгированный квадрат и, не отрывая от меня потемневшего взгляда, надорвал упаковку зубами. Он быстро, одним нетерпеливым движением стянул брюки вместе с бельем до колен и натянул презерватив. Наблюдая за этим нетерпением, я окончательно выпустила из рук второй конец ремня. В постели такие игры куда удобнее. Свободной рукой я подцепила край своих кружевных трусиков и просто сдвинула их в сторону, открывая доступ. Максим шагнул вплотную. Я почувствовала горячее, дразнящее касание головки у самого входа. Он медлил на грани, испытывая мою выдержку, но я прекрасно знала, что надолго его хладнокровия не хватит. И я отказалась от своего права требовать или просить. Я просто ждала. Со свистящим выдохом он сдался и начал медленно, мучительно долго входить в меня. Я закрыла глаза, полностью отдаваясь этому заполняющему, тяжелому чувству. Сегодня он почему-то пытался быть аккуратным. Он не рвал ритм, не вбивался в меня со слепой яростью, как это часто бывало после наших скандалов. И эта подчеркнутая, растянутая медлительность нравилась мне ничуть не меньше, чем наш привычный огненный, жесткий секс. Она выматывала нервы, заставляя кожей чувствовать каждый миллиметр его движения. Максим снова замер, тяжело дыша мне в шею. Я понимала: для него этот контроль тоже дается на пределе, ещё секунда промедления — и его просто сорвет. Я запрокинула голову и открыла глаза. Прямо над нами был зеркальный потолок. Я видела нас — переплетенные тела, скомканную одежду, напряженную спину мужа. И вдруг, совершенно некстати, в голове вспыхнул образ того наглого парня с улицы. Его маленькое старинное стекло. «Просто разрешить…» То ли от зашкаливающего в крови адреналина, то ли от того, что я отпустила вожжи тотального контроля, то ли просто от собственной дурости… Я откинулась назад. Полностью легла лопатками на поверхность столешницы и выгнулась в пояснице, подставляясь и открываясь своему собственному отражению. Одна только мысль о том, что прямо сейчас, через эту зеркальную гладь, за мной могут наблюдать чужие глаза, ударила в голову похлеще любого наркотика. Кровь моментально вскипела. В этот же момент Максим, словно почувствовав смену моего состояния, начал двигаться. Сильнее, глубже. А я опустила правую руку вниз, нашла набухший клитор и начала уверенно массировать его, помогая себе. Я не знала, действительно ли этот Влад сейчас здесь. Видит ли он меня сквозь свою амальгаму. Я ничего не чувствовала — возможно, потому что слишком расслабилась и потеряла свою обычную бдительность. Но мне было плевать. Я не хотела сейчас концентрироваться на защитах, сканировать пространство или использовать силу. Я концентрировалась только на члене моего мужа, раз за разом заполняющем меня изнутри, и на том порочном, откровенном отражении, которое безотрывно смотрело на меня сверху вниз. Оргазм накрыл меня первой. Тяжелый, скручивающий внутренности спазм прошил тело от низа живота до самого затылка. Я до боли стиснула зубы и выгнулась. Мой прерывистый, глубокий стон, который я так и не смогла удержать, сработал для Максима безотказно — словно кто-то наконец выдернул чеку из боевой гранаты, которую он всё это время отчаянно пытался удержать голыми руками. Эта бьющаяся под ним дрожь, моя физическая потеря контроля окончательно добили его выдержку. Почувствовав мой срыв, Максим моментально потерял остатки своей концентрации. Он резко подался назад. Быстрым, почти агрессивным движением стянул латекс, отбрасывая его куда-то в сторону. И уже в следующую секунду я ощутила обжигающе горячие, тяжелые капли на своей коже. Он кончил мне прямо на живот. Его грудь ходуном ходила от сбитого ритма. Я лежала на спине, чувствуя липкую теплоту на своей коже, смотрела на него снизу вверх — на его влажный лоб, на плотно сжатые челюсти — и ощущала, как медленно ко мне возвращается холодный, ясный рассудок. Мы снова это сделали. Выжгли всё вокруг, переступили через собственную гордость, чтобы хотя бы на эти короткие минуты почувствовать себя живыми. Но тишина, которая сейчас оседала на этой кухне вместе с нашим выравнивающимся дыханием, уже готовила новую порцию яда. Слева от меня коротко и требовательно завибрировал телефон. ​Я даже не вздрогнула. Я уже догадывалась. ​Не меняя позы, всё так же лежа на спине и чувствуя на коже быстро остывающую влагу, я не глядя потянулась левой рукой за гаджетом. Мои пальцы сомкнулись на гладком корпусе. Максим, всё еще тяжело нависавший надо мной на прямых руках, замер. Его грудная клетка перестала судорожно вздыматься. Он опустил взгляд на мою руку с телефоном, и мышцы на его скулах мгновенно окаменели. ​— Ты сейчас серьезно? — хрипло, с прорезающимся злым недоумением бросил он. ​Только что мы вывернули друг друга наизнанку, выжгли весь кислород в этой комнате, а теперь я, даже не удосужившись привести себя в порядок, буднично тянулась проверять уведомления. Для его эго это была пощечина с оттягом. ​Но я проигнорировала его. Абсолютно. Мое лицо осталось непроницаемым, когда я согнула руку в локте и поднесла загоревшийся экран к глазам. ​Яркий свет резанул по зрачкам в полумраке кухни. На заблокированном дисплее висело всего одно новое сообщение. Имя отправителя не оставило никаких сомнений: Влад Череватый. ​Текст гласил: «Примите мои аплодисменты, Ангелина. Фокус удался».