Триада

И я был жив, покуда видел эти карие глаза.

Я в них тонул, пока она без умолку кричала.

И пусть в душе, пусть в этом нежном взгляде — вечная гроза,

Сгорая, каждый из её мне было мало.

Я всё прощал и буду — вопреки…

Скрывая вечно зарастающие раны,

Она — моя полярная звезда в безудержной ночи,

Рассвет в лучах тонущего заката.

Она — мои стихи, она — моя стихия.

Разбившись камнем о её тиски,

Я, несомненно, буду помнить каждый из этапов

Моей безудержной и вечной к ней любви.

Влад. Вода в душе смыла с меня пот и въевшийся в поры запах нашей одержимости, но не смогла смыть это странное, звенящее чувство абсолютной, пугающей ясности. Несчастье и разрушение подобны сильному ветру — они сдирают с нас всю социальную шелуху, вежливые иллюзии и привычные маски. Оставляют только голый, неприкрытый остов. Заставляют видеть себя такими, какие мы есть на самом деле, а не теми, кем мы так отчаянно пытаемся казаться. Я вышел в гостиную, на ходу вытирая влажные волосы полотенцем. Ангелина сидела на широком подоконнике возле приоткрытой створки окна. На ней была только моя клетчатая рубашка, небрежно накинутая на плечи, едва скрывающая наготу. За стеклом уже стояла глухая, сырая питерская ночь. Ангелина смотрела в темноту и бездумно, с каким-то механическим упорством вычерчивала ногтем ломаные узоры по запотевшему стеклу. Внутри меня царил тяжелый, плотный штиль. Я смотрел на ее острый профиль в полумраке и с удивлением понимал, что совершенно ее не боюсь. В принципе, девяносто девять мужчин из ста на моем месте, оказавшись один на один с такой женщиной в момент ее отката, поджали бы уши как зайцы. Попытались бы слиться с обоями, скукожиться, стать меньше, только бы им не придали большого значения и не спровоцировали новую вспышку этой темной, разрушительной силы. Но у меня не было желания прятаться. Я просто не знал, что именно должен делать дальше. Мы не были друзьями, которым можно похлопать по плечу, и уж точно не тянули на сентиментальных любовников, готовых ворковать в постели после секса. Я не мог подойти, отпустить неуместную шутку или попытаться снова затянуть ее в этот животный вихрь страсти. Наш лимит на сегодня был исчерпан до дна. Прямо сейчас, судя по ее остекленевшему, неподвижному взгляду, она предпочла бы стать полностью невидимой. Самым логичным и безопасным решением было бы сесть на диван, включить телевизор на минимальную громкость и создать глухой фоновый шум. Я бы ей не помешал. Но тут я заметил, как она в очередной раз стряхивает пепел в узкую щель окна. Острый ветер задувал серые хлопья обратно, они оседали на пластике и ее голых коленях. Господи ты боже, сколько же можно курить. Она выжигала свои легкие с каким-то методичным, пугающим упорством. Я молча развернулся, подошел к мини-холодильнику и достал первую попавшуюся небольшую стеклянную банку — консервированные грибы. Скрутил крышку, безжалостно вывалил слизь в раковину, сполоснул стекло под ледяной струей воды и вернулся к окну. Поставил влажную банку на подоконник, прямо рядом с ее бедром. Ангелина скользнула пустым взглядом по импровизированной пепельнице, а затем снова отвернулась к стеклу. В этот момент она до одури напоминала умалишенную. Женщину, чья психика просто отключила все предохранители, чтобы не сгореть заживо. И я бы ни на секунду не удивился, если бы она действительно начала сходить с ума от всего того дерьма, в котором варилась. — Пахнет уксусом, — произнесла она ровно, даже не повернув головы. Звук ее голоса был сухим, лишенным любых интонаций. Я уже развернулся, чтобы реализовать свой план с телевизором, но этот голос заставил меня остановиться. Я обернулся и бросил в тишину первое, что пришло в голову: — Ты голодна? Я не знал, где она была до того, как приехать ко мне. Не знал, что именно она делала, с кем вела войну и что чувствовала, пока не постучала в эту дверь. На самом деле, я не знал о ней вообще ничего. И мне этого было абсолютно, кристально достаточно. Как я узнаю гораздо позже, когда эта история станет лишь шрамом на подкорке — я смогу питаться этими несколькими безумными часами нашей близости еще несколько долгих лет. Она сделала глубокую затяжку и бросила окурок в банку. Раздалось тихое шипение остатков воды. — Я хочу в душ. Я смотрел на жесткую линию ее плеч под моей рубашкой. — Хочешь остаться? Ее ноготь, выводивший очередную кривую на запотевшем стекле, резко замер. — Хочу, — ее голос прозвучал так же ровно, но в нем уже лязгнула сталь. — Но я поеду домой. — Ты ему расскажешь? Она выдержала паузу. Взгляд оставался прикованным к темной улице за окном. — Я не знаю. Слова прозвучали глухо, почти безжизненно. Ангелина снова подняла руку и принялась медленно, ритмично выводить ногтем прозрачные ломаные линии по запотевшему стеклу. Скрип по поверхности действовал на нервы, но я не пытался ее остановить. Возможно, эта монотонная моторика помогала ей думать. Возможно, так она заземлялась, гася ту внутреннюю черную воронку, которая грозила ее поглотить. В любом случае, в тот момент меня заботило лишь одно: чтобы она вдруг не дернула ручку, не распахнула эту раму настежь и не сделала короткий шаг в питерскую ночь. Мне совершенно не улыбалось сидеть в холодном кабинете следователя и давать показания о том, кто ее убил. Тем более что правильный ответ я уже знал. Ее убивала она сама. Изо дня в день, методично, безжалостно и абсолютно добровольно. — Наши отношения… довольно специфические, — заговорила она, по-прежнему не поворачивая головы. Дым от тлеющей в банке сигареты тонкой струйкой тянулся в щель окна. — Тебе лучше туда не лезть. Я прислонился плечом к стене, скрестив руки на груди. — А ты сама-то не хочешь из них вылезти? Ее палец замер на стекле, оборвав узор на полуслове. Ангелина медленно повернула ко мне голову. В тусклом, желтоватом свете уличных фонарей, пробивающемся сквозь окно, я наконец увидел ее лицо прямо. Ее идеальная, всегда выверенная до миллиметра броня дала микроскопическую трещину: графичная черная стрелка на левом веке была слегка смазана. Эта крошечная, грязная деталь на ее бледном лице вдруг сделала ее широкие глаза пугающе человечными. И невыносимо уставшими. — Это не твое дело, — отрезала она. Температура в ее голосе моментально упала ниже нуля. ​Я медленно почесал влажный затылок. ​— Да, — легко согласился я. ​И это была чистая, неприкрытая правда. Это действительно было совершенно не мое дело. Я был для нее лишь инструментом, таблеткой обезболивающего, временным способом выпустить пар и не сойти с ума в ту ночь, когда ее собственный мир в очередной раз пробил дно. Я не имел ни малейшего права претендовать на роль спасателя. ​Ангелина смотрела на меня в упор. Она чуть плотнее запахнула на груди полы моей клетчатой рубашки, словно возводя между нами физический барьер, и нанесла последний, контрольный удар, расставляя все по своим местам: ​— То, что мы потрахались, ещё не значит, что ты можешь лезть мне в душу. У каждого свои демоны, Владик. ​Я ещё несколько секунд смотрел прямо в её глаза, физически пережевывая брошенную мне фразу. Впечатывал это мгновение в сетчатку, с маниакальной жадностью запоминая каждую линию её лица со слегка смазанной, грязной стрелкой на веке. Мы оба вряд ли когда-нибудь вытравим из памяти этот номер. Но пропасть между нами была колоссальной. Для нее наша звериная сцепка навсегда останется лишь слепым, нервным мазком черной краской по изуродованному полотну её брака. Короткой передышкой, способом заглушить собственную боль чужой плотью перед тем, как снова вернуться на свою личную Голгофу. И она так никогда и не узнает, что произошло на самом деле. Не поймет, что пока она равнодушно курила, стряхивая пепел в банку из-под консервов, я и те самые мои демоны, которыми она меня только что хладнокровно попрекнула, единогласно её короновали. Со всеми больными, извращенными почестями, которых заслуживала эта сломанная, безжалостная женщина. Мы опустились перед ней на колени прямо в этой дешевой гостиничной грязи, в каком-то благоговейном, черном трансе преподнося ей моё ещё горячее, пульсирующее человеческое сердце. Прямо на колотом, осколочном блюдце. Бери. Владей. А ей было абсолютно плевать на эту жертву. Она соскользнула с подоконника и сухо бросила, даже не обернувшись: — Я в душ.

***

Шум воды за тонкой отельной стеной длился не больше десяти минут. Ровно столько ей понадобилось, чтобы смыть с себя мой пот, мою слюну и те жалкие остатки нашей животной, грязной откровенности. Она вышла из ванной уже полностью застегнутой на все пуговицы. Снова собранная, выверенная, ледяная. Никаких сентиментальных полотенец на голове или влажной томности во взгляде. Ангелина молча подошла к своей брошенной сумке, подхватила пальто и направилась прямиком к выходу. Никаких долгих прощаний. Никаких попыток сгладить углы или бросить контрольный взгляд в уцелевшее зеркало. Я остался стоять посреди гостиной, не делая ни единой попытки сократить дистанцию или остановить её. Я просто смотрел ей вслед, принимая правила этой игры. Она остановилась у самой двери. Пальцы уверенно легли на металл ручки, нажимая её вниз. Ангелина не стала оборачиваться. Она просто бросила через плечо в тяжелую, звенящую тишину номера одно короткое, ровное слово, как бросают кость: — Лена. Щелкнул замок. Дверь с глухим стуком захлопнулась, отрезая её от меня. Она вышла, оставив меня в этом выстуженном, пропахшем табаком и сексом пространстве абсолютно одного. Наедине с самим собой. С пустой, выпотрошенной грудной клеткой, внутри которой зияла сквозная дыра. Сердца там больше не было.

***

Ангелина. Я припарковалась у нашего с Максимом дома и заглушила мотор. Металлический щелчок бардачка разорвал тишину салона и я достала связку ключей. На первом этаже, в панорамных окнах гостиной, горел тусклый свет. Он не спал. Хотя понятия не имел, когда я вернусь и собираюсь ли возвращаться вообще. После его дня рождения, который мы превратили в изощренную, показательную казнь остатков нашего брака, я думала, он поубавил в себе надежды на то, что моя «пауза» — это лишь временная запятая. Я откинулась на подголовник и подняла глаза на салонное зеркальце. Два часа ночи. На меня смотрела женщина с влажными, нерасчёсанными волосами и стертым под ноль лицом. Ни грамма макияжа. Я не знала, как именно Максим расценит этот визит. Последние недели я методично, с ледяной жестокостью замуровывала его заживо. Я закрыла перед ним все двери. Я физически ощущала, как он скребся с той стороны, как разбивал в кровь свои жадные руки, как задыхался от собственной вины и животного страха меня потерять. А я? Я просто натягивала невидимые наушники, садилась по другую сторону баррикад и абсолютно равнодушно слушала тишину. Я наказывала его своим отсутствием, зная, что для него, такого живого, тактильного и горячего, моя пустота страшнее любой истерики. И вот она я. Явилась посреди ночи, добровольно шагнув обратно в нашу персональную клетку. Максим не идиот. Он ни на секунду не поверит в то, что я вдруг соскучилась, размякла и сорвалась к нему в порыве внезапной нежности. Он знает меня слишком хорошо, чтобы купиться на дешевую мелодраму. Но, согласно негласным, вызубренным правилам нашего уродливого симбиоза — он не станет копать. И не потому, что я не дам ему ответов. Если он спросит прямо, я отвечу, глядя ему в глаза, не моргнув и не пытаясь смягчить удар. Но он не спросит. Он банально струсит перед тем, чтобы вскрыть эту правду. Максим предпочтет закрыть глаза на мои влажные волосы и ночной приезд, потому что осознание того, что я переступила черту, которую всегда переступал только он, — размажет его по стенке. Он не станет добровольно вбивать эти ржавые гвозди себе под кожу. Ему проще жить в удобном, привычном аду своих собственных измен, где я остаюсь непогрешимой и святой, чем столкнуться с тем, что я только что сровняла наш счет. Он предпочтет ослепнуть, лишь бы не видеть на мне чужих отпечатков. Я толкнула дверцу и вышла из машины, зябко кутаясь в полы пальто. Холодный воздух лизнул голую шею, но внутри меня всё равно было абсолютно мертво и спокойно. Я не чувствовала вины. Только глухую, фатальную тяжесть свершившегося факта. Я поднялась по каменным ступеням крыльца. Вставила ключ в замочную скважину, и металл щелкнул, поддаваясь. Как только тяжелая дверь приоткрылась, до моих ушей тут же донеслась музыка. Тягучая, медленная, невероятно мрачная мелодия плыла по первому этажу. Это было совершенно не в стиле Максима — он всегда заполнял пространство чем-то громким, бьющим по ушам, лишь бы заглушить собственные мысли. Но сейчас, судя по этим тяжелым, выматывающим аккордам, его изломанная душа пыталась выть именно на таких частотах. Я оставила обувь, пальто и сумку прямо у входной двери, не заботясь о порядке. Ступила на прохладный паркет и бесшумно прошла вглубь дома. В гостиной царил вязкий полумрак. Максим лежал на спине, раскинув руки, прямо на густом ворсе нашего безупречного белого ковра у нерастопленного камина. Рядом с ним на полу стояла открытая бутылка виски. Почти полная. Либо это была уже далеко не первая стекляшка за эту ночь, либо он только-только сорвал пробку, так и не успев ещё напиться до спасительного беспамятства. Он не двигался и просто смотрел вверх, сверля пустым взглядом потолок. Я медленно подошла ближе. Пальцы скользнули к воротнику черной шелковой рубашки, ткань которой всё еще хранила едва уловимый запах чужого парфюма и сигаретного дыма, — и расстегнули пару верхних пуговиц Плавно опустившись на корточки рядом с его плечом, я взяла тяжелую бутылку за горлышко и, не задумываясь, сделала глоток. Гортань тут же обожгло резким, спиртовым огнем. Я поморщилась и глухо закашлялась, прикрыв рот тыльной стороной ладони. Виски был отвратительно теплым. — Фу, — выдохнула я, смахивая выступившую от спазма слезу. — Ты теперь экономишь на льде? Максим медленно повернул голову. В его потухших глазах мелькнуло что-то болезненно-острое, когда он сфокусировался на моем лице, на влажных волосах. Он криво, надломленно усмехнулся. — Как недолго, оказывается, продлилась твоя пауза. Но мы оба прекрасно знали правду. Для меня это были несколько дней тишины, а для него — настоящая, выматывающая вечность, проведенная на дне. — Да и ты, смотрю, не сильно пьяный, — ровно парировала я, ставя бутылку обратно на ковер. — Значит, не так уж и сильно горевал. Он ничего не ответил. Только тяжело выдохнул и потянулся рукой к лежащему неподалеку телефону. Снял блокировку — резкий белый свет экрана на секунду очертил его заострившиеся скулы и глубокие тени под глазами. Открыл плеер, быстро вбил что-то в поиск. Коротко нажал на экран и отшвырнул аппарат обратно на пол. Из скрытых колонок дома потекли первые, надрывные клавишные аккорды. Мелодия была мне совершенно незнакома. Максим вернулся в прежнее положение, запрокинув голову и заложив руки за затылок. — Так-то лучше, — тихо произнес он, глядя в пустоту. Я замерла, вслушиваясь в тягучий ритм и всё ещё не узнавая песню. А затем мужской голос с отчаянным надрывом пропел первые строчки:

«Ты была не той, была совсем другой,

Право выбора оставив за собой.

Зачем у Бога о любви просить,

Чтоб потом её бездарно так разбить…»

Какой интересный выбор, Максим. И какой же убийственно, фатально подходящий к нашей сегодняшней ночи. Если бы ты только знал, насколько грязно и расчетливо я только что разбила то, за что ты так отчаянно цепляешься изо всех своих сил. Музыка набрала высоту, и по идеальной гостиной ударил припев:

«Зачем придумали любовь?

Понять всё это — слишком сложно.

Без неё намного проще жить,

Только невозможно…»

Усмешка сама собой тронула мои губы. Холодная, почти ядовитая в своей иронии. Я сидела на корточках в нашем идеальном семейном гнезде, со свежими отпечатками чужих пальцев на своих бедрах, и молча наблюдала за тем, как мой неверный, изломанный собственной виной муж лежит на белом ковре и с блаженно закрытыми глазами слушает Сергея Лазарева. — Что такое любовь, Максим? — мой голос прозвучал тихо, почти бесстрастно, прорезаясь сквозь тягучие, надрывные аккорды. Он медленно открыл глаза. Повернул голову и посмотрел на меня своим тяжелым, воспаленным взглядом, в котором плескалась собачья преданность. — Это ты. — Угу, — ровно выдохнула я. Ноги затекли. Устав балансировать на корточках, я плавно опустилась на спину, устраиваясь прямо на густом белом ворсе ковра рядом с ним. Потянулась к светящемуся экрану его телефона, лежащему на полу, и убавила громкость до едва различимого фона. Затем закинула руки за голову и посмотрела вверх. В огромном зеркальном потолке отражались две вытянутые, темные фигуры, замершие на светлом прямоугольнике. — Сколько денег мы всадили в эту безвкусицу? — спросила я, разглядывая наше искаженное отражение. Максим хмыкнул. Короткий, хриплый смешок сорвался с его губ, и я тоже едва заметно улыбнулась краем рта. — О, значит, теперь это безвкусица, — в его голосе промелькнула тень живой, теплой иронии, которую я не слышала от него целую вечность. — А как же твое безапелляционное: «Максим, не задавай тупые вопросы, мы это берем»? Как давно это было. В какой-то другой, прошлой жизни. Мне почему-то вдруг стало неожиданно, пугающе легко и свободно. В груди отпустило тугой узел. На какую-то короткую, парадоксальную секунду появилось странное, щемящее ощущение, будто мы снова оказались на одном уровне. Как тогда, в самом начале. Там, где мы еще были цельными, настоящими Ангелиной и Максимом, а не этими потрескавшимися, чужими манекенами с гнилой сердцевиной, какими ощущали себя всё последнее время. Мы пролежали в абсолютной, комфортной тишине пару минут. — Почему ты вернулась? — тихо, с затаенной, хрупкой надеждой спросил он. — Ты же в нашу последнюю встречу захотел быть честным. — О да, — Максим снова усмехнулся, но теперь уже гораздо горше. — Я помню, спасибо. Я уже пару дней только и делаю, что разбираю звонки и смс от наших дорогих общих знакомых. Ира, например, заботливо сообщила, что если мы надумаем продавать этот дом, то они с удовольствием его купят. — Гиены, — спокойно констатировала я. — А Антон сказал, что после развода он остается с тобой, — Максим картинно, почти по-мальчишески вздохнул. — Десять лет дружбы. Мы с ним бизнес поднимали, а он, сука, остается с тобой. Его наигранное, усталое возмущение расслабило меня еще больше. На несколько долгих минут мы превратились в обычных людей. Не в монстров, не в антигероев собственной разрушенной истории, а в обычную супружескую пару, которая лежит на полу в гостиной и лениво обсуждает предательство стервятников-друзей. — Не знаю, — я безразлично пожала плечами, не отрывая взгляда от наших фигурок в зеркале. — Мне вот никто не звонил. — Они тебя боятся. Мы оба тихо рассмеялись. Смех был искренним, коротким, звучащим как отголосок нашей навсегда утерянной нормальности. И именно в этот момент, когда в моей голове робко промелькнула предательская мысль о том, что сейчас хорошо, я получила безжалостный, отрезвляющий укол прямо в мозг. Холодная, фатальная ясность затопила сознание. Нет. Мы не можем быть героями в этой истории. И светлая, правильная сторона нас никогда не примет. Мы с Максимом — как две жирные пиявки, которые намертво присосались друг к другу, годами питаясь обоюдной чернотой, ложью и скрытой болью. Стоит кому-то из нас попытаться очиститься, засветиться праведным белым светом, стоит впустить в вены святую воду — и наша связь рухнет. Мы станем двумя неправильными магнитами с одинаковыми полюсами, которых с тошнотворной силой оттолкнет друг от друга. Наша любовь способна выжить только в глухой, кромешной темноте. Поэтому я должна была. Прямо сейчас. — Одна из твоих девок ждет от тебя ребенка. Смех Максима оборвался мгновенно. Будто кто-то невидимый перерезал ему голосовые связки. — Ангелина… — выдохнул он с животным, загнанным ужасом, пытаясь приподняться на локтях. Но я не остановилась. Я продолжала смотреть в зеркальный потолок, на себя, такую ледяную и спокойную, и хладнокровно нажала на курок, добивая его контрольным выстрелом: — И я тебе изменила, Максим. Он застыл. Его лицо в ту же секунду превратилось в посмертную маску. Ни одна мышца не дрогнула, не было ни резкого вдоха, ни попытки отстраниться. Глаза, еще мгновение назад смотревшие на меня с тяжелой, воспаленной надеждой, остекленели, превратившись в две пустые черные дыры. Я хладнокровно наблюдала за этим тотальным, системным отказом человеческой психики, и впервые в жизни испытала мрачную, эгоистичную радость от того, что не умею читать мысли. Я бы ни за что на свете не захотела сейчас оказаться внутри его головы. Там, должно быть, творилась настоящая, кровавая бойня. В этом и заключалось наше фундаментальное, фатальное отличие. Я годами медленно тлела в кислотном огне его измен. Я день за днем чувствовала, как моя душа плавится, как эмпатия покрывается уродливыми, гнойными волдырями, как я черствею, превращаясь в бесчувственного морального урода, способного спать рядом с предателем. Я выработала иммунитет к боли. А он не смог. Он вспыхнул и сгорел за одну секунду от одного-единственного предложения. Максим медленно, словно у него сломалась шея, отвернул голову и снова устремил пустой взгляд в зеркальный потолок. Мне казалось, что если я прямо сейчас протяну руку и коснусь его плеча, плоть под моими пальцами просто осыплется на белый ковер кучкой серого пепла. Было физически невыносимо представлять, какая черная, разрывающая гравитация сейчас давит его изнутри. Я давно привыкла к этой тяжести, срослась со своим холодом и вечной, беспросветной серостью. Но мой муж всегда был пугающе живым. Гораздо живее меня. Он отчаянно пытался согреться рядом со мной любой ценой, а когда замерзал окончательно — искал животное тепло в постелях других женщин, просто чтобы не сдохнуть от моего абсолютного нуля. Именно поэтому его эмоции сейчас, помноженные на его темперамент, были в миллион раз разрушительнее, чем всё, что я чувствовала за всю свою жизнь. Моя ровная, ледяная, сносящая всё на своем пути волна цунами — против его хаотичного, бьющегося в агонии огня. — Ты ненавидишь меня? — спросила я, повернув голову и разглядывая его заострившийся, обескровленный профиль. Максим молчал. Его грудная клетка едва заметно поднималась. Я знала, что он не играет в молчанку — он физически не способен мне ответить. Боль, разрывающая его внутренности, была настолько первобытной и плотной, что попытайся он сейчас разомкнуть губы и сказать хоть слово, наружу вырвался бы только влажный, захлебывающийся кровью вой растерзанного волка. — И я тебя нет, — ровно произнесла я. Я отвернулась и тоже уставилась в потолок, наблюдая за нашими темными, вытянутыми отражениями. Две неподвижные фигуры на светлом квадрате ковра. Из динамиков продолжал литься надрывный голос, музыка заполняла каждый метр гостиной, но мы оба были погребены под толщей оглушительной, мертвой тишины. И всё же, за все годы нашего брака, за все сотни пустых обещаний и красивых слов, мы никогда не были честнее друг с другом, чем прямо сейчас. В этой грязи. В этом взаимном уничтожении. Я не знала, каким будет наш следующий шаг. Сделаем ли мы его вместе, или разлетимся в разные стороны, как осколки. Кто из нас первым нарушит это молчание, или, может быть, мы оба просто встанем утром, наденем свои привычные маски и никогда больше не заговорим об этой ночи, похоронив её заживо. Я не знала. Но впервые за очень долгое время я ощущала пугающую, почти эйфорическую легкость. Будто чьи-то невидимые руки наконец-то размотали и сняли с моего горла ржавую колючую проволоку, позволяя сделать полноценный вдох. Неожиданно в глади зеркала над нами я увидела движение. Рука Максима медленно, слепо скользнула по ворсу ковра. Его пальцы наткнулись на мою ладонь и судорожно, до хруста в костяшках, сжали её. Я не стала сопротивляться. Не выдернула руку. Я ощущала это прикосновение совершенно по-новому — болезненно остро, без привычной анестезии. Вся моя броня была снята, я чувствовала себя абсолютно обнаженной перед ним, и, к моему собственному больному удивлению, мне это нравилось. Я смотрела на наши переплетенные пальцы в отражении и понимала, что прямо сейчас лежу рядом с оборванным, оголенным высоковольтным проводом. В порыве своего слепого, неконтролируемого горя он может в любую секунду коснуться меня и убить на месте. Но он просто держал меня за руку. Держался за женщину, которая только что перерезала ему глотку. Я чуть сильнее сжала его ледяные пальцы в ответ. Крошечный, безжалостный разряд тока, отправленный прямиком в его остановившееся сердце. Мы пролежали в этой звенящей, выпотрошенной тишине еще какое-то время. Затем Максим, так и не проронив ни звука, медленно отпустил мою руку. Он поднялся с ковра — тяжело, неловко, словно старик, у которого разом отказали все суставы, — развернулся и молча пошел к выходу. На улицу. В промозглую темноту. В этот короткий момент мне стало его невыносимо жаль. Острая, пульсирующая жалость кольнула где-то под ребрами, но я не могла — и не хотела — делать ему легче. Я не испытывала ни грамма раскаяния за то, что раздвинула ноги перед Владом. Я больше не хотела прятаться за удобной, привычной ложью нашей семьи. Я заставила себя встать. Колени слегка дрожали — откат после адреналина брал свое. Пройдя на темную кухню, я включила приглушенный свет над островком, достала тяжелый стеклянный рокс и распахнула дверцу морозилки. Щедро бросила на дно несколько кубиков льда. Теплый виски, лимонная долька, немного колы. Лед звонко треснул, соприкоснувшись с алкоголем. Я сделала большой глоток, чувствуя, как холодный спирт обжигает гортань. Я праздновала. Пила в одиночестве за свое возвращение в реальность, за свою уродливую, грязную победу над собственной безупречностью. Я даже не вздрогнула, когда сквозь приоткрытую створку окна с улицы донесся крик. Это был долгий, надрывный, звериный рык человека, которому прямо сейчас без наркоза вскрывали грудную клетку. Мой муж пытался выблевать свою боль там, во дворе, разрывая голосовые связки, но я ничем не могла ему помочь. Я не умею сочувственно плыть по течению, собирая обломки. Я привыкла с этим течением бороться, ломая его под себя. Максим вернулся в дом, когда я допивала свой второй стакан. Алкоголь уже начал мягко, но уверенно плавить мой разум, стирая острые углы реальности. Я сидела на высоком барном стуле и меланхолично закусывала элитный скотч куском дешевой докторской колбасы с сыром, которые откопала в пластиковом контейнере в недрах нашего огромного холодильника. Сюрреализм чистой воды. В правой руке муж сжимал тяжелую деревянную биту. Он остановился в дверном проеме кухни. Его взгляд был безумным, грудная клетка тяжело вздымалась. Но у меня внутри не дрогнул ни один мускул. Я слишком хорошо знала Максима. Он никогда в жизни не поднял бы на меня руку — он скорее приставил бы ствол к собственному виску и спустил курок, чем причинил мне физический вред. Он разжал пальцы. Бита с грохотом покатилась по плитке к панорамному окну. — Я хотел убить его, — голос Максима был сорван, превратившись в сиплый, мертвый шепот. Он медленно шагнул ко мне. — Но ты не будешь навещать меня в тюрьме. Он преодолел разделявшее нас расстояние в два шага. Его большие, горячие ладони жестко обхватили мое лицо, сдавливая щеки, и он впился в мои губы. Это был не поцелуй. Это была отчаянная, агрессивная попытка выжечь из меня чужие отпечатки. Он терзал мой рот, сминая губы, проталкивая язык, задыхаясь и заставляя задыхаться меня. Он транслировал мне свою агонию напрямую, через кровь и слюну. Я попыталась упереться ладонями в его грудь, попыталась оттолкнуть, вырваться из этого удушающего, болезненного захвата, но у меня банально не хватило физических сил. Тогда я сомкнула челюсти. Жестко, безжалостно прокусила его нижнюю губу. На языке тут же расцвел теплый, солоновато-металлический вкус крови. Это сработало. Максим глухо зарычал и замер, прекратив свою экзекуцию, но не отстранился. Он просто опустил голову, тяжело прижавшись своим горячим лбом к моему. Мы оба загнанно дышали, деля один спертый воздух на двоих. — Максим, — мой голос дрожал, но я заставила себя выговорить это четко, делая паузу перед каждым словом, чтобы до него дошел смысл. — Я только что была с другим. Это грязно. Я чуть отодвинулась, заставляя его разорвать контакт, и посмотрела ему прямо в глаза. И вместо ярости, вместо ожидаемой ненависти или брезгливости, я увидела в них абсолютно разрушительную, черную вину. Он винил себя. Я знала: животная, дикая страсть всегда была нашим единственным рабочим инструментом. Тем универсальным языком, на котором мы мирились, на котором замазывали трещины и доказывали друг другу свою принадлежность. Но сегодня ночью мы перешагнули ту черту, за которой этот инструмент ломается. Как раньше это больше не сработает. Мы больше не можем разговаривать на этом языке — он стал мертвым. Максим судорожно сглотнул. Он снова потянулся ко мне, и на этот раз его губы коснулись моих нежно, бережно, слизывая собственную кровь с моего рта. — Ангелина. Пожалуйста, — прошептал он, и в этом шепоте была голая, жалкая мольба приговоренного к смерти. — Перестань быть холодной. Знал бы ты, Максим, что я люблю быть холодной. Что эта мерзлота внутри — не защитная реакция, не травма, а моя истинная суть. Я хочу быть огромным, мертвым айсбергом. И если айсберг начинает таять от чужого тепла, он вовсе не обнажает спрятанное внутри трепетное, горячее сердце. Он просто перестает существовать, превращаясь в мутную, грязную лужу. Я выскользнула из его ослабевших рук. Оставив его стоять посреди кухни, я прошагала к панорамному окну, где на полу валялась брошенная им бита. Наклонилась и обхватила пальцами гладкое, покрытое лаком дерево. Тяжелый вес спортивного снаряда приятно оттянул руку, давая иллюзию полного физического контроля. Я медленно обернулась. Муж смотрел на меня так, словно видел впервые. — Я могу перестать быть холодной, Максим, — ровно произнесла я, глядя прямо в его загнанные, воспаленные глаза. — Но тогда я бы тебя просто убила. Он едва заметно вздрогнул, будто от пощечины. — Хочешь эмоций? Хочешь скандал? — я криво, надломленно усмехнулась. — Будет тебе скандал. Налей мне еще виски. Я развернулась и, не дожидаясь ответа, направилась обратно в гостиную. Деревянный конец биты волочился за мной, издавая глухой, угрожающий стук по паркету. Я начала с нашей гордости — дизайнерских полок из темного дуба, уставленных дорогими, бессмысленными вещами, которые мы покупали, чтобы создать видимость общих интересов. Первый замах был пробным. Бита со свистом рассекла воздух и врезалась в коллекционную статуэтку, сделанную из хрупкой яичной скорлупы, обожженной глины и вороновых перьев, собранных под какой-то специальный оккультный ритуал в полнолуние. Она разлетелась в пыль с сухим, жалким хрустом, осыпав ковер серым крошевом и сломанными перьями. Это было до одури приятно. Я перехватила рукоять двумя руками. Следующей мишенью стала огромная абстрактная картина под стеклом, которую Максим привез с выставки в Москве. Удар пришелся точно в центр. Стекло взорвалось оглушительным, режущим слух звоном. Острые, как бритва, осколки брызнули во все стороны, сверкнув в полумраке. Один из них со свистом пролетел в миллиметре от моей щеки, едва не распоров кожу, но мне было плевать. Я чувствовала только нарастающий, первобытный азарт тотального уничтожения. Я шагнула к плазменному телевизору. Размах. Глухой хруст проломленной матрицы, треск пластика — и огромный экран превратился в слепую, мертвую панель с потекшими черными чернилами пикселей. Журнальный столик разлетелся на тысячи сверкающих брызг, как замерзшая лужа под тяжелым сапогом. Книжный стеллаж содрогнулся от удара по несущей стойке: тяжелые тома в кожаных переплетах посыпались на пол, словно подстреленные птицы, ломая хребты-корешки и сминая глянцевые страницы. Я скользнула тяжелым взглядом по нашему огромному белоснежному дивану, прикидывая, как легко можно было бы вспороть эту дорогую итальянскую обивку, но усмехнулась: мне стало банально жаль ломать свой идеальный маникюр об жесткую ткань. Тяжело дыша, я подошла к месту, где лежал телефон Максима. Подцепила его свободной рукой. Смахнула тоскливого Лазарева, вбила в поиск «Крылья». Его любимая песня, под которую он когда-то давно, в другой, вымершей жизни, пытался казаться глубоким и ранимым. Я выкрутила громкость на максимум и швырнула аппарат на уцелевшее кресло. По разгромленной гостиной ударили узнаваемые аккорды. Под этот меланхоличный, надрывный аккомпанемент я продолжила крушить комнату. Я вкладывала в каждый удар всю свою мертвую, накопленную годами ярость. Я разбивала в щепки не элитное дерево и не дизайнерское стекло. Взмах — и вдребезги разлетаются наши фальшивые клятвы у алтаря. Еще один жестокий удар — и в пыль крошится его ложь о бесконечных командировках. Треск — и ломается его животный страх остаться одному. Я уничтожала нашу семейную жизнь, превращая её в уродливую, искалеченную груду мусора, размазывая её по паркету так же, как он размазал мою веру в него. И с каждым ударом биты, с каждым звуком бьющегося стекла мне становилось всё легче и легче дышать. Когда я вернулась на кухню, тяжело волоча за собой биту, Максим всё так же стоял на своем месте. Словно парализованный. Он послушно не мешал мне быть собой. Как всегда. Рядом с ним на черном мраморе кухонного островка стоял наполненный стакан. Мой виски со льдом. Я подошла вплотную. Взяла тяжелое стекло в руку, чувствуя, как холодный конденсат скользит по пальцам, и поднесла к губам. Выпить много не получилось — горло стянуло жестким спазмом, и я осилила только половину. Не выпуская стакан, я небрежно вытерла влажные губы тыльной стороной ладони. Затем развернулась, отошла на другой конец островка и аккуратно поставила недопитый алкоголь на самый край. — Катенька, — мой голос прозвучал ровно, как зачитываемый смертный приговор. — Два свидания. Только минет. Я перехватила биту, коротко замахнулась и ударила. Дерево со свистом впечаталось точно в стакан. Громкий, резкий хлопок лопнувшего стекла — и осколки брызнули во все стороны. Стакан разлетелся в пыль, выплевывая на белоснежный пол темную, янтарную жидкость и куски льда. Максим вздрогнул, словно удар пришелся ему по лицу. Его кадык дернулся. Он медленно, трясущимися руками поднял с островка открытую бутылку виски и сделал долгий, жадный глоток прямо из горла. Он был готов к моей истерике. Готов к абстрактным обвинениям. Но он был абсолютно, фатально не готов к моей бухгалтерии. Он думал, я просто догадываюсь. Он не знал, что я вела этот скрупулезный, кровавый учет с первого дня. Я помню всё. — Анна Якубович, — я шагнула вдоль столешницы, волоча биту. — Одна встреча в Москве. Секс без обязательств. Взмах. Тяжелая деревянная рукоять с глухим, тошнотворным хрустом обрушилась на край островка. Камень не выдержал — по черной глянцевой поверхности поползла уродливая белая трещина-паутина. — Твой стоматолог, Лера, — я не повышала голос, чеканя каждое слово. — Полгода переписок в секретном чате и три торопливых раза на заднем сиденье твоей машины на подземном паркинге. Прямо в тот месяц, когда я лежала в больнице с пневмонией. Я развернулась и с силой всадила биту в новую кофемашину. Пластик и металл жалобно хрустнули, панель управления вмялась внутрь. Раздался громкий шипящий звук пробитого бойлера, и на пол дождем посыпались кофейные зерна, рассыпаясь по плитке, как мелкие черные зубы. Максим осел. Он просто оперся спиной о стену, медленно сползая по ней вниз, продолжая сжимать бутылку. В его глазах стоял животный, первобытный ужас. Я методично, с холодным расчетом хирурга, вскрывала его гнойники один за другим. — Инна с Казани, — я подошла к винному шкафу. — Номер люкс на двое суток под предлогом затянувшейся конференции. Мой удар пришелся точно в стеклянную тонированную дверцу климатического шкафа. Закаленное стекло взорвалось водопадом осколков. Я не остановилась. Я нанесла еще один удар, уже по внутренним полкам. Дорогие, коллекционные бутылки лопались с влажным треском. Густое красное вино хлынуло наружу, смешиваясь со стеклом и растекаясь по идеальному светлому полу огромной, кровавой лужей. Кухня стала похожа на скотобойню. — И та безымянная девочка из сауны, которую тебе заказал Антон после сделки в апреле, — я обернулась и посмотрела на него сверху вниз. — Двойной тариф за то, что ты не захотел надевать презерватив. Последний, сокрушительный удар биты пришелся по глянцевой поверхности индукционной плиты. У меня был бесконечный список, но у нас нет столько мебели. Стеклокерамика брызнула мелкой крошкой, обнажая изуродованные медные катушки. Я опустила биту, уперев её в пол. Дыхание сбилось, грудная клетка тяжело вздымалась. Вокруг нас царил тотальный, живописный хаос из пролитого алкоголя, кофе и битого стекла. И посреди этого разгрома, на полу, сидел мой муж, окончательно раздавленный собственной ничтожностью, который только сейчас в полной мере осознал, что я всё это время жила с ним в одном доме, спала с ним в одной постели и ела с ним за одним столом, зная каждое имя и каждую цену его предательства. — Я изменюсь. Эти слова прозвучали жалко и плоско. Автоматический, первобытный рефлекс выживания — швырнуть на стол последнюю, фальшивую монету в отчаянной попытке откупиться от эшафота. И мы оба, замершие посреди этой изувеченной, истекающей вином кухни, абсолютно четко осознавали, что это мертвые слова. Люди не меняются. Они просто учатся прятать свою гниль чуть глубже под кожу. Я смотрела на него сверху вниз. Мое лицо оставалось ледяным, непроницаемым щитом. — Ты так и не понял, — мой голос звучал ровно и пугающе спокойно, словно я констатировала медицинский диагноз. — Я — это ты, Максим. Мы с тобой вылеплены из одной и той же грязи. И именно поэтому я точно знаю, что нет. Не изменишься. Он судорожно, со свистом выдохнул и попытался подняться. Подался вперед, слепо опираясь ладонью о пол, напрочь забыв, что мы находимся в самом эпицентре стеклянного побоища. Его рука всем весом впечаталась прямо в россыпь острых, толстых осколков от винного шкафа. — Блять! — он зашипел сквозь стиснутые зубы, резко отдергивая руку. Максим поднял ладонь к лицу. Из глубокого, рваного пореза у основания большого пальца тут же толчками начала сочиться густая, темная кровь. Она тяжелыми каплями падала вниз, смешиваясь на белой плитке с пролитым рубиновым вином, растворяясь в нем. Я стояла и тупо, без малейшего проблеска эмпатии смотрела на то, как кровоточит мой муж. Я с кристальной, фатальной ясностью поняла: это всё. Тотальный, безоговорочный конец. Дальше дороги не было. Мы — два урода. Два абсолютных, искалеченных чудовища, которые методично сжирали друг друга заживо все эти годы. Я разжала пальцы. Деревянная бита с глухим грохотом упала на пол и покатилась в сторону. — Завтра поеду в отель забрать свои вещи, — будничным, совершенно мертвым тоном произнесла я. — Я спать. Я медленно развернулась и пошла прочь. Я ступала ногами прямо сквозь этот опасный хаос из битого стекла, липких луж алкоголя и кофейных зерен. Я шла плавно, интуитивно, даже не опуская взгляда, и каким-то дьявольским чудом ни один острый край так и не впился в мою кожу за всё это время. Моя кровь оставалась внутри. Как и моя боль. Поравнявшись с темным проемом коридора, я остановилась на долю секунды. — Я хочу побыть одна, — бросила я через плечо в тишину разгромленной комнаты. И шагнула в темноту.

***

Максим. Я вдавил ледяную металлическую кнопку слива и пустыми, остекленевшими глазами смотрел, как в водовороте исчезает желтая, едкая желчь. Горло было сожжено кислотой. Во рту стоял тошнотворный, мертвый привкус непереваренного виски и собственной гнили. Я не доводил себя до такого скотского, жалкого состояния со времен сопливого студенчества. Но этой ночью я просто пытался залить спиртом ту сквозную, рваную дыру в груди, пока желудок не отказался принимать эту жидкую анестезию и не вывернул меня наизнанку. ​Я не спал ни минуты. ​Стоило только смежить отяжелевшие, воспаленные веки, как на обратной стороне сетчатки тут же выжигалось её абсолютно спокойное, ледяное лицо. И эти четыре слова. Они крутились в мозгу на заевшей пленке, методично дробя череп изнутри. Я просидел остаток ночи на полу нашей разгромленной гостиной, среди битого стекла, луж элитного алкоголя и растерзанной мебели, методично накачивая себя градусами, пока меня не начало трясти от интоксикации. Мне было физически, до животного воя плохо. От всего. От её ровного голоса, чеканящего имена и расценки моих безымянных шлюх. От парализующего, разъедающего осознания того, что всё это время я спал в одной постели с женщиной, которая вела этот скрупулезный, кровавый учет. Я спинным мозгом чуял, что она догадывается. Но услышать этот расстрельный список вслух, посмотреть в её немигающие глаза... Этого я боялся больше смерти. ​С сиплым, жалким стоном я оперся трясущимися руками о холодный фаянс унитаза и заставил себя встать с колен. Ноги были ватными, их била мелкая дрожь. ​Я поднял тяжелую голову и посмотрел в зеркало над раковиной. Из амальгамы на меня пялился конченый, выпотрошенный ублюдок. Серая, обескровленная кожа. Полопавшиеся красные капилляры на белках. Наспех замотанная бинтом рука, сквозь который уже проступило темное, бурое пятно запекшейся крови. ​А чего ты хотел, Максим? Какого, блять, финала ты ждал? Только я виноват во всем. Я, и больше никто. Это я первым нарушил святость нашего брака. Это я своими руками годами тащил в этот дом чужие дешевые запахи, чужие стоны и свою липкую ложь. Я сам вложил Ангелине в ладони это оружие и разрешил вытащить эту карту. Моя гордая, безупречная жена. Женщина, на которую я молился. Я нуждался в её чистоте, пока сам барахтался в выгребной яме. И если она пошла на эту грязь, если она перешагнула через себя и позволила какому-то чужому мужику прикасаться к своему телу, просто чтобы размазать меня по стенке — виноват в этом только я. Я заразил её своей гнилью. Я довел её до точки невозврата. Я её сломал. ​Металлический щелчок дверной ручки ударил по натянутым нервам. Дверь ванной приоткрылась, безжалостно полоснув по глазам резким утренним светом. ​— Я уже еду. Сухой, деловитый тон. Ни грамма эмоций. Я резко обернулся, до побеления пальцев вцепившись в край раковины. Ангелина стояла на пороге. Полностью упакованная в свою черную, непробиваемую броню. Глухая водолазка, строгие брюки. Идеально уложенные волосы, острые графичные стрелки на веках, ни единого следа вчерашнего срыва или ночной истерики. ​Она проснулась слишком рано. Для женщины, которая обожала утреннюю ленивую тишину и спала долго, это было ненормально. Эта резкая смена привычек пугала меня до одури. И мне стало до животного ужаса страшно. — Я с тобой, — хрипло выдавил я, делая шаг к ней. Она даже не шелохнулась, просто скользнула по мне холодным, оценивающим взглядом. — Ты пьян. Это прозвучало не как упрек. ​— Поедем на такси, — я тяжело сглотнул, пытаясь протолкнуть ком в горле и унять крупную дрожь. Меня накрывал первобытный, животный страх: если эта женщина сейчас развернется и выйдет за дверь одна, я больше никогда в жизни её не увижу. Она просто вырежет меня из своей реальности. — Дай мне пять минут. Только умыться. Ангелина не стала спорить. Не стала закатывать глаза, вздыхать или отчитывать меня за внешний вид, как сделала бы любая нормальная жена. Она просто молча развернулась и вышла из ванной, оставив дверь приоткрытой. Я наспех привел себя в порядок. Почистил зубы. Ледяная вода, которой я плеснул в лицо, не принесла ни грамма трезвости. Пальцы тряслись, когда я натягивал чистую рубашку, стараясь не запачкать ткань свежей сукровицей, всё еще сочившейся из-под бинта. Не знаю, что именно гнало меня сейчас в шею — остаточный алкоголь, плавящий нейроны, или эта пульсирующая, открытая рана от прошедшей ночи, но внутри меня проснулся настоящий, больной параноик. Животный страх сковал легкие. Я до одури, до тошноты боялся спуститься и обнаружить пустой коридор. Боялся остаться без Ангелины. Прямо сейчас, в эту самую секунду, я зависел от ее присутствия, как конченый, сидящий на игле наркоман зависит от своей утренней дозы. Пусть она смотрит на меня с презрением, пусть добивает холодными словами — только бы она была в радиусе моего зрения. Без неё я просто переставал существовать. Я слетел по лестнице вниз, едва не оступившись на гладких ступенях. В прихожей было пусто. Мой крик разорвал тишину, прозвучав жалко и надломленно. Я бросился в гостиную, тяжело и неровно заглатывая спертый воздух. Мои ботинки с тошнотворным, громким хрустом втаптывали в паркет осколки нашего выпотрошенного быта. Никого. На кухне, среди засохших луж элитного вина и рассыпанного, как пепел, кофе — тоже никого. Паника ударила в голову удушливым потоком. Я заметался по первому этажу, заглядывая в каждый темный угол, действуя хаотично, быстро и бесконечно жалко. Я метался по руинам собственного дома, словно абсолютно умалишенный. Она ушла. Блять, она ушла, пока я отмывал собственную блевотину! ​И тут мой безумный, мечущийся взгляд зацепился за едва заметное движение за панорамным окном. ​Она была там. На улице. Ангелина стояла на террасе, кутаясь в свое черное пальто. Она специально выбрала идеальную слепую зону — место в глубокой тени у колонны, откуда ей был прекрасно виден весь первый этаж, но где заметить её саму было почти невозможно. Она стояла там всё это время. И молча, не делая ни единого движения, наблюдала через стекло за тем, как я в панике мечусь по разгромленному дому, словно посаженная на цепь собака, потерявшая хозяина. ​Ее лицо оставалось пугающе безмятежным. Она медленно поднесла сигарету к губам, сделала глубокую затяжку и выпустила густой, сизый никотиновый дым в сырой утренний воздух. Она смотрела на мою истерику, как на документальное кино, не испытывая ровным счетом ничего. ​Из моей груди вырвался такой тяжелый, рваный выдох, что заныли ребра. Колени предательски подогнулись от нахлынувшего токсичного, унизительного облегчения. Она еще здесь. Она не бросила меня. Я схватил свою куртку, даже не пытаясь попасть в рукава. Просто сжал ткань в кулаке и, толкнув тяжелую дверь, шагнул на улицу, прямо в ее пронизывающий холод. — Я уже вызвала такси, пока ты бегал по дому. ​Я стиснул зубы так, что заныли челюсти. Промолчал, загоняя уязвленное самолюбие куда-то под ребра. Сейчас я находился в таком жалком, растоптанном положении, что у меня банально не осталось права на обиду. Я не мог предъявлять ей за то, что она стояла в тени и хладнокровно наблюдала за моей паникой. Мой единственный удел отныне — быть бесхребетной тенью. Заткнуться, ползать за ней и вымаливать прощение, которого я не заслужил. — Хочешь? — Ангелина медленно протянула мне свою тлеющую сигарету. ​Я тяжело сглотнул горькую слюну и замотал головой. Если я сейчас сделаю хоть одну затяжку, меня вывернет наизнанку прямо ей под ноги. ​— У меня закончились, — она спокойно опустила руку. — Можешь принести мне пачку, пожалуйста. ​В этот самый момент из-за поворота вынырнул автомобиль, шурша шинами по утреннему асфальту, и затормозил у наших кованых ворот. Я посмотрел на грязный кузов такси, а затем на жену. — Я подожду тебя в машине. Ангелина выкинула окурок, развернулась и пошла к воротам. ​А я, конченый, ослепший от собственной вины идиот, даже не почуял подвоха. Мой измученный страхом мозг вцепился в иллюзию нормальности. Жена попросила сигареты. Она ждет меня. Мы едем вместе. Я, как дрессированная псина, которой дали команду, метнулся обратно в прихожую. Схватил из тумбочки нераспечатанную картонную пачку, вышел на крыльцо и провернул ключ в замке. Это заняло пару минут. Я закрывал дверь, искренне веря, что мы сюда еще вернемся. Я еще не понимал, что с этой секунды он перестал быть «нашим». Теперь это был исключительно «мой» дом. Огромный, пустой склеп для одного. ​Я спустился к воротам, обошел машину со стороны багажника и привычно потянул на себя ручку пассажирской двери. ​Пластик глухо щелкнул, но дверь не поддалась. ​Ловушка захлопнулась. ​Я дернул ручку еще раз. Чуть сильнее. В груди шевельнулась противная, холодная липкость, но я всё еще цеплялся за мысль, что замок просто заклинило, или водитель по привычке заблокировал двери. ​Я наклонился и заглянул в салон сквозь стекло. Ангелина сидела на заднем сиденье. Она не отворачивалась. Не прятала взгляд. Она смотрела прямо на меня, и между нами была лишь пара миллиметров автомобильного стекла, но на самом деле — непробиваемая бетонная стена. В ее глазах не было ни злости, ни торжества победителя. Там была только мертвая, выжженная пустота. Черная точка в конце нашего пятилетнего предложения. Абсолютный конец. И я всё понял. Не разрывая нашего зрительного контакта, она медленно подняла руку и прижала свой телефон к уху. Спустя секунду прямо у меня в кармане завибрировал и разразился звонком мобильный. ​Воздух разом выбило из легких. Я остался стоять на сыром асфальте с этой дурацкой пачкой сигарет в руке, чувствуя, как меня заживо хоронит под тоннами асфальта. Она не просила сигареты. Она просто отсылала меня, чтобы запереться изнутри. Мобильный в кармане вибрировал так, словно через мое тело пропускали высоковольтный ток. Я не сводил с неё остекленевшего взгляда. Заторможенными, деревянными пальцами достал телефон, нажал на зеленую кнопку и медленно, не чувствуя собственной руки, поднес динамик к уху. Нас разделяло какое-то жалкое, грязное автомобильное стекло, но её голос зазвучал прямо у меня в голове. — Максим. Мое имя. Оно прозвучало как эпитафия на моей могильной плите. — А как же я? — вырвалось из моего разорванного горла. Это был самый жалкий, самый эгоистичный и детский вопрос, который только мог задать взрослый мужик. Но из меня выбило всё. Всю мою спесь, весь мой статус, всю мою взрослую логику. Я остался абсолютно голым, свернувшимся в позе эмбриона перед надвигающимся катком. Я видел, как Ангелина приоткрыла губы, собираясь что-то сказать. На какую-то ничтожную долю секунды в ее глазах мелькнуло что-то живое, но она тут же сомкнула челюсти, проглатывая эти слова. Запирая их навсегда. — Ты бросаешь меня? — мой голос сорвался на сиплый, отчаянный скулеж. — Да. Максим, я ухожу от тебя. Гильотина со свистом рухнула вниз, отсекая мне голову. Мой мозг взорвался. Животная, слепая паника ударила по нервам, вырубая инстинкт самосохранения. Я бросился на эту чертову дверь. Я вцепился в пластиковую ручку обеими руками, дергая её на себя с такой первобытной силой, что машина покачнулась. — Ангелина! — заорал я, с силой впечатывая кулак в холодное стекло. — Ангелина, блять, открой! Я заколотил по стеклу ладонью, оставляя на нем кровавые отпечатки от свежей раны. Я пытался пробить эту невидимую стену, отделяющую меня от моей жизни. — Отпусти меня, — глухо донеслось из динамика телефона, который я всё еще судорожно зажимал. — Нет! Нет! Ангелина, умоляю, открой! — я неистово, сорванно орал, колотя по окну, не замечая, как сбиваю костяшки в мясо. — Эй, мы так не договаривались! — прорвался сквозь наш диалог испуганный, возмущенный голос таксиста с переднего сиденья. Этот чужой человек, вклинившийся в мою смерть, резал слух. Я видел, как Ангелина перевела взгляд на водителя. — Поехали, — жестко бросила она ему. А затем снова повернула голову ко мне. Прямо в мои безумные, залитые животным ужасом глаза. — Я люблю тебя. Звонок оборвался. Короткие гудки вонзились в мозг. Двигатель взревел. Такси дернулось с места. Мой телефон выскользнул из ослабевших пальцев и со звонким хрустом разбился об асфальт, но я даже не опустил взгляд. Я вцепился побелевшими пальцами в дверную ручку и побежал за машиной. Я бежал, продолжая остервенело дергать кусок пластика, в безумной надежде, что замок не выдержит, что дверь распахнется, что я смогу вырвать её оттуда. Такси набирало скорость. Меня волочило за ним. Подошвы скользили по асфальту, ноги заплетались, но я не отпускал. — Стой! Сука, остановись! — хрипел я, захлебываясь собственным дыханием и ветром. Скорость росла. Ручка вырвалась из моих окровавленных пальцев, обжигая кожу. Я потерял опору, но продолжил бежать. Я бежал. Блять, как же я бежал. Мимо наших ворот, мимо идеальных соседских газонов, вниз по улице. Сердце билось где-то в горле, разрывая глотку на куски. Легкие горели адским огнем, алкоголь в крови превратился в чистую кислоту, выжигающую вены. Я начал задыхаться, ноги наливались свинцом, я банально не успевал за машиной, но я всё равно бежал. Я выл, спотыкаясь, хватая ртом ледяной утренний воздух, и тянул руки вслед удаляющемуся кузову. Такси не тормозило. Красные габаритные огни сливались в одну сплошную, кровавую полосу. Я гнался за своей жизнью. За своей женщиной, за своей единственной любовью, которую я сам годами методично втаптывал в грязь. Я бежал за всеми теми словами, которые не успел, струсил ей сказать. За всеми прощениями, которые уже никогда не будут приняты. Машина прибавила газ, повернула на перекрестке и окончательно скрылась из виду, растворившись. Мои ноги подкосились. Я рухнул на грязный асфальт. С размаху. Прямо на колени, разрывая ткань брюк и сдирая кожу в кровь. Глаза невыносимо, дико защипало. И мне было абсолютно, тотально насрать на то, как я сейчас выгляжу. Мне было плевать на мою хваленую мужскую гордость, на мой банковский счет, на мой гребаный статус и на то, что кто-то может меня увидеть. Я был уничтожен. Я запрокинул голову к серому, равнодушному небу и заорал. Это был не человеческий крик. Это был первобытный, утробный вой существа, которому заживо, без анестезии вырвали хребет. Я с размаху, со всей дури ударил перебинтованным кулаком по мокрому асфальту. Бинт ещё больше пропитался свежей, горячей кровью, костяшки взорвались тупой болью, но это было ничто по сравнению с тем, что творилось внутри. Мне было так больно. Сука, мне было так невыносимо больно, что хотелось вспороть себе грудную клетку и вытащить оттуда сердце, лишь бы оно перестало пульсировать этой агонией. Мне впервые в моей никчемной, самоуверенной жизни было так страшно. Где мне теперь её искать? Как мне дышать без неё? Как же я всё проебал. Господи, как же я всё своими руками проебал. Я снова закричал, срывая голосовые связки до солоноватого вкуса крови во рту. Я больше не мог держать лицо. Меня трясло в крупной, судорожной истерике, несколько слезинок скатились по щекам. Но я хотел разрыдаться, как абсолютно сломанный, потерянный ребенок посреди пустой дороги. Я был аннигилирован. Стёрт в порошок. Я хотел скрести этот ледяной асфальт ногтями, прорыть землю до самого магмового ядра, лишь бы скрыться от этого всепоглощающего ужаса. Я занес вторую, здоровую руку и с отчаянным хрипом вбил её в дорожное покрытие, разбивая суставы в месиво. В этот момент тишину улицы нарушил гул мотора. Из-за того самого поворота, за которым только что исчезла моя жизнь, плавно выехала красная машина. Она притормозила, поравнявшись с моим распластанным на дороге, скулящим телом, и остановилась. Хлопнула дверца. На асфальт опустились женские туфли. — Максим? Знакомый голос. Неуверенный. Испуганный. Я замер. Медленно, словно сквозь густую толщу воды, поднял тяжелую, опущенную голову. Я сфокусировал взгляд на лице женщины, склонившейся надо мной. Лиза Петрова. Одна из моих бессмысленных, грязных ошибок. Я смотрел на неё, на её испуганное лицо, на эту красную машину, стоя на коленях в луже собственной крови и соплей. И вдруг из моей разорванной груди вырвался звук. Сначала тихий, клокочущий, а затем он перерос в громкий, надрывный, абсолютно больной, истеричный смех. Я смеялся, запрокинув голову, оглашая своим безумием пустую утреннюю улицу. Какая же сука эта жизнь. Какая же изощренная, безжалостная сука.

***

PORTAL «STARHIT» | НОВОСТИ ШОУ-БИЗНЕСА

Дата публикации: 26 июня

Завершился 22-й сезон «Битвы экстрасенсов»: триумф Максима Левина и демарш Владислава Череватого.

В минувшие выходные зрители стали свидетелями долгожданной развязки самого мистического шоу страны. В июне завершилась 22-я «Битва экстрасенсов», и по результатам зрительского голосования безоговорочную победу одержал колдун Максим Левин.

Забирая заветную хрустальную «Синюю руку» в готическом зале, победитель не скрывал своего триумфа. Прямо перед объективами десятков телекамер Левин произнес трогательную речь, в которой публично выразил благодарность и признался в безграничной любви своей гражданской жене Эмилии. Мужчина назвал её своей единственной опорой, светом и главным источником сил на протяжении всего этого сложного пути.

Однако финал не обошелся без скандала. Главный фаворит многих зрителей и основной соперник Левина — чернокнижник Влад Череватый — очевидно, не смог смириться с результатами. Узнав о победе конкурента, Череватый помрачнел, развернулся и спешно покинул съемочную площадку без единого слова, наотрез отказавшись общаться с поклонниками и давать какие-либо комментарии прессе.

***

ИНФОРМАЦИОННОЕ АГЕНТСТВО «ТАСС» | ПРОИСШЕСТВИЯ И КРИМИНАЛ

Дата публикации: 28 июля

Победитель «Битвы экстрасенсов» Максим Левин взят под стражу: возбуждено дело о мошенничестве.

Спустя всего месяц после телевизионного триумфа победитель 22-го сезона популярного телепроекта оказался за решеткой. Как сообщают официальные источники в правоохранительных органах, накануне Максим Левин был задержан оперативниками.

В отношении медийной персоны возбуждено уголовное дело по статье 159 УК РФ («Мошенничество в особо крупном размере»). По предварительной информации следствия, Левин годами выстраивал хитроумные схемы обмана, присваивая себе крупные денежные суммы под предлогом оказания услуг. Суд уже избрал меру пресечения — телезвезда отправлен в СИЗО на время проведения следственных мероприятий.

Если вина Левина будет доказана, ему грозит реальный тюремный срок. Представители экстрасенса, а также его семья от комментариев пока воздерживаются.

***

Ангелина. Я вставила ключ в замочную скважину тяжелых кованых ворот и с силой провернула. Механизм поддался с тихим, послушным щелчком. Мой пока еще законный муж так и не удосужился сменить замки, существенно упростив мне задачу. Впрочем, из камеры СИЗО организовывать замену личинок довольно проблематично, а наш бракоразводный процесс, которому он сопротивлялся с маниакальным, отчаянным упрямством, грозил затянуться на годы. Я распахнула калитку и вернулась к своей машине. За которой мне пришлось безопасно вернуться пока Максим был в Москве. Откинула крышку багажника. Мои пальцы уверенно легли на гладкую, отполированную деревянную рукоять топора. Внутри меня не было привычной ледяной пустоты. Там кипела чистая, концентрированная, черная ярость. Она жгла вены, как плавиковая кислота. Если бы у меня сейчас была физическая возможность, я бы собственными руками, без малейшего колебания, открутила Максиму голову. Я бы проломила ему ребра и вырвала из грудной клетки то гнилое, червивое нечто, которое заменяло ему сердце. Сжимая топор в опущенной руке, я толкнула калитку и шагнула во двор застывшего в неопределенности дома. Очень жаль, что его новой крошки сейчас здесь не было. Если я не могла дотянуться до Максима сквозь тюремные решетки, я бы с огромным, садистским удовольствием выместила этот первобытный гнев на ней. Мне не нужны были вещи. Меня абсолютно не интересовали скрытые счета или остатки наличных, которых, скорее всего, и так не осталось после многочисленных обысков и изъятий. Я приехала сюда не делить имущество. Я приехала сровнять счет. Я подошла к своей цели. В центре газона росла наша «семейная» сосна. Дерево, которое мы посадили в первый год брака, закладывая фундамент в нашу жизнь. Я не стала медлить. Перехватила рукоять двумя руками, широко расставила ноги, занесла топор над плечом и с глухим, яростным выдохом всадила лезвие прямо в ствол. Хруст древесины разрезал тишину.

«Выражаю благодарность своей единственной опоре, моей Эмилии…»

Взмах. Удар. Я не требовала от него публичных признаний. Мне к черту не сдались эти пафосные речи с экранов телевизоров и показушная благодарность перед миллионами зрителей. Я никогда не нуждалась в дешевых овациях. Но я, сука, физически не могла простить ему то, что он меня заменил. Удар. Лезвие вошло глубже, врубаясь в живую, смолистую плоть дерева. Это я терпела его грязь все эти годы. Это я была тем непробиваемым, железобетонным фундаментом, на котором держалась его психика. Я вытаскивала его со дна, я знала каждую его трещину, каждую шлюху, каждый его страх, и я всё равно несла эту ношу, позволяя ему строить свою жалкую империю. Удар. Еще один. Тяжело дыша, я методично, как мясник, рубила этот ствол. И после всего этого он нашел самый изощренный, самый мерзкий способ меня уничтожить. Вышел в финал, взял эту чертову синюю руку и на всю страну заявил, что последние пять лет его светом и смыслом была она. Он перечеркнул мое существование. Он вознес на мой законный пьедестал эту фальшивку — брюнетку с уродливо, дешево нарощенными прядями, перекачанным филлерами лицом и пустыми глазами, которая и двух слов связать не могла без суфлера. Он обесценил мою боль и подарил мою корону куску силикона. Я занесла топор в последний раз, вкладывая в этот замах всю свою слепую ненависть к нему, к себе и к пяти годам этой проклятой жизни. Металл со свистом перерубил остатки сердцевины. Дерево протяжно, жалобно скрипнуло. Ствол накренился, ломая тонкие ветки, и с тяжелым, глухим шумом рухнул на подстриженный газон, обнажая рваный, истекающий смолой пень. Я опустила топор. Грудная клетка ходила ходуном, заглатывая воздух. Я выдохнула и провела тыльной стороной дрожащей ладони по лбу, стирая выступившую испарину. Всё. Я достала из кармана телефон, смахнула блокировку и посмотрела на время. Пора ехать. Сегодня днем у меня назначен кастинг в новый сезон «Битвы экстрасенсов». Я криво, абсолютно безжизненно усмехнулась, глядя на экран. Ну что ж, Максим. Если ты решил играть по-грязному, если ты решил сделать из нашей жизни публичный, уродливый цирк — я принимаю правила. Вот тебе мой ход. И когда ты будешь сидеть в своей камере, уставившись в маленький тюремный телевизор, ты увидишь, как я забираю всё, что ты так отчаянно пытался себе присвоить. Я сунула телефон обратно в карман. Бросила равнодушный, пустой взгляд на поверженную сосну, развернулась и пошла к выходу. В этом доме больше не осталось ничего, что могло бы меня задержать. На секунду, пока я шла к калитке, горло свело от резкого, почти болезненного желания достать сигарету и закурить. Но я бросила. * Тогда, стоя у распахнутых кованых ворот с зудящими от топора ладонями, я еще не знала, что всё только начинается. Я садилась в машину, уверенная, что только что поставила эффектную, жестокую точку. Я не знала, что уже сегодня, войдя в зал ожидания кастинга, я снова столкнусь с ним. С тем самым парнем из гостиничного номера. С моей личной, невозвратной ошибкой, которая вдруг обретет имя и лицо. Я не знала, что тюремные стены не удержат Максима. Что спустя время его выпустят и он сам сложит пазл моей измены. Это случится в Воронеже. После очередного изматывающего, вытягивающего жилы испытания. Он просто увидит меня на холодном крыльце отеля рядом с Владом, и в его воспаленных глазах сойдутся все оборванные линии. Он поймет всё в одну секунду. Как не знала я и того, что той же ночью мой сломанный, но всё еще смертельно опасный муж нанесет свой ответный, фатальный удар. Из чистой, выжигающей обиды он насильно разорвет наш магический брак. Разорвет с мясом, по живому, перерубив наши связи так же безжалостно, как я перерубила ствол этой сосны. Он добровольно лишит меня части моей силы, оставив задыхаться от боли и пустоты на полу. И что именно Влад — тот самый парень, бывший когда-то лишь грязным пятном на холсте моей семьи, — окажется рядом, когда я буду падать. Заводя мотор, я и понятия не имела, какая страшная, беспринципная и черная война ждет меня с моим пока еще мужем. Война на полное, тотальное уничтожение, где не будет никаких правил, кроме одного — выжить любой ценой. И я не знала, кто в конце концов выйдет из этой мясорубки абсолютным победителем, оставшись стоять на наших общих руинах.

Я.

Максим.

Или Влад.