Триада

Ангелина. Я смотрела, как ливень за лобовым стеклом постепенно сходит на нет. Дворники были выключены, и вода стекала по стеклу тяжелыми, искажающими реальность потоками, превращая суету улицы за окном в размытую, серую акварель. Люди снаружи метались, спасаясь от стихии. У пешеходного перехода намертво врос в асфальт мужчина, укрывшись под массивным черным зонтом-тростью — надежным и глухим, как панцирь. Он стоял неподвижно, пережидая поток машин. Мимо него, поднимая фонтаны брызг, пронеслась стайка детей. Они прикрывали головы намокшими школьными рюкзаками и звонко, абсолютно искренне хохотали, принимая этот потоп как отличное приключение. Чуть дальше по тротуару девушка тщетно пыталась сдвинуть с места упирающегося корги, смешно упакованного в нелепый желтый дождевик. Псу явно не хотелось мочить короткие лапы. У каждого из них была своя, простая и линейная жизнь. Свои понятные маршруты, свои теплые кухни, где можно снять мокрую обувь и заварить чай. Мне нравился этот монотонный шум воды, бьющей по металлической крыше машины. Я даже не стала тянуться к магнитоле. К музыке я, в принципе, относилась равнодушно — просто бессмысленный фоновый звук. В конце концов, ни один, даже самый тяжелый бит не способен заглушить то, что методично, день за днем перемалывалось в моей собственной голове. Когда дождь почти выдохся, оставив после себя лишь мелкую, царапающую стекло водяную взвесь, я нащупала пачку. Достала сигарету. Коротко чиркнула колесиком зажигалки, приоткрыла окно, впуская в салон резкий, пронзительный запах мокрого асфальта, и сделала первую глубокую затяжку. Люблю свой Питер. Эту вечно сырую, насквозь простуженную геометрию улиц. Город с хронической депрессией, низким свинцовым небом и ледяным гранитом. Он не терпит суеты, не верит слезам и жестко пережевывает чужие иллюзии. Но именно в этой его тяжелой, монументальной серости можно было спрятаться у всех на виду, просто слившись с толпой таких же промокших людей с пустыми глазами. Особенно я любила питерские вечера. Редкий, короткий момент, когда после затяжного ливня рваные тучи вдруг расходятся, и в образовавшуюся брешь бьет дикий, болезненно-яркий закат. Он заливает мокрые фасады зданий медью и кровью, вспыхивает в черных лужах и лобовых стеклах, поджигая город на какие-то полчаса. Красиво. И очень недолговечно. Совсем как всё в моей жизни. На пассажирском сиденье резко вспыхнул экран телефона. Яркий, режущий глаз свет. Погас. И тут же загорелся снова. Затем еще раз. Короткая, настойчивая пульсация уведомлений, нагло вторгающаяся в мое уединение. Я сделала глубокую затяжку, медленно выдохнула сизый дым в приоткрытое окно, наблюдая, как он растворяется в сыром воздухе, и только после этого лениво потянулась за аппаратом. На заблокированном дисплее висела стопка сообщений от неизвестного мне имени. Я провела пальцем по стеклу, открывая чат, и пролистала экран. Это был классический, до тошноты предсказуемый односторонний диалог. Несколько объемных текстовых блоков, три загруженные фотографии и прикрепленный документ. Я тяжело выдохнула, чувствуя, как внутри всё стягивается в ледяной узел, и снова поднесла сигарету к губам. Рука предательски дрогнула. Едва заметно, но я увидела, как затрясся пепел на тлеющем кончике. В глазах защипало. Горячая, злая влага подступила к самым векам, размывая салон машины. Я раздраженно смахнула эти непрошенные слезы тыльной стороной кисти, в которой сжимала телефон, и отвернулась к окну. Господи, как же давно я не плакала. По мокрому тротуару, осторожно обходя черные лужи, брела старушка. Она смотрела исключительно себе под ноги, опираясь на зонт как на трость. У нее был свой, предельно понятный мир, в котором главной проблемой сейчас был скользкий асфальт. Моё сердце... Оно у меня было. И хотя Максим в своих самых неудачных шутках регулярно утверждал обратное, называя меня куском ледника, я чувствовала его физически. Просто оно давно напоминало истерзанную, дырявую пленку. И прямо сейчас по этой пленке в очередной раз с хрустом провели лезвием канцелярских ножниц. Мы с мужем никогда не обсуждали тему детей. Нам с лихвой хватало нас самих — этого бесконечного, выматывающего противостояния на два фронта. Если бы в наше вязкое семейное болото добавилось еще пару орущих младенцев, мы бы гарантированно пошли ко дну несколько лет назад, захлебнувшись в ответственности. Так что сам факт отсутствия потомства не задевал во мне абсолютно никаких инстинктов. Эта тема меня просто не трогала. Во мне не было зависти к чужому материнству. Но, очевидно, во мне жила страшная, почти клиническая зависимость от самых дерьмовых поворотов собственной истории. Иначе я никак не могу объяснить, почему не заставила Максима сделать вазэктомию еще тогда. После первого случая. После первой же беременной любовницы, решившей, что она вытянула счастливый билет. Я должна была отправить его под нож хирурга, заставить перерезать эти чертовы канатики и навсегда закрыть вопрос, раз он не может позаботиться о себе сам. Но я оставила всё как есть. И вот теперь — дубль два. Какая-то Анжелика накатала мне целое сочинение. Настоящую простыню текста, пропитанную отчаянием и гормонами. Суть сводилась к тому, что Максим, этот бессердечный ублюдок, заблокировал её везде без малейших объяснений. Просто вычеркнул. А ведь она любит его. Больше всего на свете, до помутнения рассудка. И вот прямо сейчас, глядя на обоссанную полоску пластика, она узнала, что ждет от него ребенка. Дальше шел совсем уж фееричный бред. Девочка писала, что по-другому и быть не могло. Она же его любит. И рожать она будет исключительно поэтому. Из-за своей великой, всепрощающей любви. А раз достучаться до отца будущего ребенка у неё не выходит, то я, как женщина, просто обязана её понять. Войти в положение. Проявить гребаную женскую солидарность по отношению к той, кто спит с моим мужем. Я сделала последнюю, долгую затяжку. Жар подобрался к самому фильтру, едва не обжигая кожу на пальцах. Прицельным щелчком я выкинула тлеющий окурок и нажала на кнопку. Стекло с тихим механическим гудением поползло вверх, наглухо отсекая меня от влажного ветра и городского шума. Я вернула взгляд к экрану. Внутри не было ни ярости, ни желания крушить всё вокруг. Только ледяное раздражение от чужой непроходимой тупости. Не тратя ни секунды на раздумья или попытки сохранить лицо, я быстро вбила в строчку ответа одно-единственное слово:

«Поздравляю».

Палец на мгновение завис над клавиатурой, и я добавила в конец самый издевательский, цветастый смайлик с конфетти. Отправить. Два коротких тапа по экрану. Заблокировать пользователя. Удалить чат. Всё. История Анжелики вместе с её трагедией, гормонами и фотографиями УЗИ просто стерлась из моего цифрового пространства, не оставив даже кэша. Я откинулась на подголовник. Я тоже его люблю. ​Я опустила глаза на дисплей и безразлично смахнула список чатов вниз. Пролистнула рабочие диалоги, проигнорировала несколько спам-рассылок. Мой взгляд остановился на строчке, висящей без ответа уже четыре дня. ​Влад Череватый.

***

Влад. Я даже не пытался подобрать слова или как-то препарировать собственные эмоции. Все происходящее отдавало сюрреализмом. Ещё утром я был абсолютно, железобетонно уверен, что ни в одной из существующих вселенных не получу от Ангелины ответное сообщение. Тем более спустя несколько дней тишины. Тем более с коротким, сухим текстом: «Я приеду. Диктуй адрес». Но она это сделала. И мой мозг упорно подкидывал две рабочие версии: либо я банально сплю и это игры подсознания, либо бариста на заправке щедро плеснул мне в двойной эспрессо какой-то тяжелый галлюциноген. — Показывай, — её голос прозвучал ровно, без единой ноты сомнения. Она перешагнула порог, не дожидаясь приглашения. Небрежным, текучим движением скинула с плеч пальто, бросила его вместе с тяжелой кожаной сумкой на спинку дивана и прошла вглубь гостиной. Она медленно оглядывалась, сканируя пространство, и в этом не было ни капли женской неловкости или страха перед чужой территорией. Я прислонился плечом к дверному косяку, закрыв за ней замок, и просто смотрел. Мне вдруг стало смешно. Какая-то злая, ироничная петля времени: всего пару дней назад эта женщина хладнокровно размазала меня по стенке, в попытке не оставить от моего эго и мокрого места. А сейчас она по-хозяйски мерит шагами мой гостиничный номер, забирая себе всё пространство одним фактом своего присутствия. Я не стал устраивать из её визита дешевый спектакль. Да, я предвкушал эту встречу, мысленно прокручивал ее в голове, но носиться по номеру в истерике не входило в мои планы. Поэтому здесь не было приглушенного света, дежурных свечей из ближайшего супермаркета или фонового джаза. И уж тем более я не собирался встречать ее при параде, изображая из себя того, кем не являюсь. На мне была обычная базовая футболка, накинутая поверх расстегнутая рубашка в темную клетку и потертые джинсы. Я оставался собой. Ангелина, судя по всему, тоже не собиралась делать из своего приезда событие или играть в свидание. Никаких платьев, никаких попыток казаться мягче или доступнее. На ней были строгие черные брюки и заправленная в них черная шелковая рубашка. Глухой, закрытый образ, который только подчеркивал ее внутреннюю броню. Единственным ярким пятном, цепляющим взгляд, были тонкие, кроваво-красные вкрапления камней в ее минималистичных украшениях — на запястье и в ушах. Под этой моей внешней невозмутимостью меня внутри буквально потряхивало от интереса — какого дьявола она здесь? Я сканировал её взглядом, пытаясь нащупать мотив, и не находил ни одной действительно весомой причины. Зачем было выдерживать эту многодневную паузу, чтобы потом резко, без лишних слов ответить на смс и самой изъявить желание приехать ко мне в отель? В конце концов, в городе существуют рестораны, лобби, любые нейтральные территории для подобных разговоров. Но она целенаправленно проигнорировала их все и добровольно шагнула на мою закрытую территорию. Она остановилась посреди комнаты и наконец повернулась ко мне. В её глазах не было ни тепла, ни кокетства. — Показывай, как ты это провернул. Я усмехнулся. Мне чертовски нравился её тон. — Я бесплатно не работаю, — спокойно ответил я, не разрывая зрительного контакта. — За фокусы нужно платить. Она едва заметно качнула головой. — Ты дурак, — ровно констатировала Ангелина. Но в этом сухом факте вдруг проскользнуло что-то снисходительное. Я отлип от двери. — Да, дурак. Я прошел мимо, зацепив краем легких её тяжелый, сладкий парфюм, и остановился прямо возле огромного напольного зеркала. Ангелина развернулась и подошла следом. Но остановилась чуть в стороне, грамотно выдерживая угол, специально оставаясь в слепой зоне, чтобы её фигура не попадала в отражение. Абсолютный контроль над каждым своим действием. — Это не телевизор, — я кивнул на гладкую, стеклянную поверхность. — Я не могу транслировать нужную картинку с другого конца комнаты. Я поднял руку и указал на место прямо перед собой, приглашая её в кадр. Она помедлила. Всего долю секунды, словно взвешивая риски, а затем всё же сделала этот шаг. Встала напротив зеркала и тут же выпрямилась, натянув свою невидимую броню, слегка и надменно вздёрнув подбородок. Я не стал выдерживать безопасную дистанцию. Шагнул вплотную, оказываясь прямо у неё за спиной. Я кожей почувствовал, как она мгновенно напряглась, как ей поперек горла встало это грубое нарушение её личных границ, но она не сдвинулась с места. Не отступила ни на миллиметр. Я наклонился к самому её уху. Мои ладони уверенно легли на её талию, скользнув по гладкому черному шёлку рубашки. — Расслабься, — произнес я тихо. Я впервые перешел на «ты». И это не было случайностью или оговоркой. Это был осознанный шаг за линию. Прямо сейчас хищником был я. Это была моя территория, мои правила, и процессом рулил я. Мне дико, до гула в висках нравилось ощущать под пальцами эту сжатую пружину её силы. Она отдавала мелкой, едва уловимой вибрацией от её тела — напряжение, которое она пыталась, но не могла полностью скрыть. Я вдыхал её аромат и смотрел на нас двоих в отражении. Мы выглядели как абсолютный контраст: моя мятая, небрежная клетчатая рубашка и её глухая, безупречная черная элегантность с этими кроваво-красными вспышками украшений. — Кого ты хочешь посмотреть? — я не сводил взгляда с её темных глаз в зеркале. — Похождения своего муженька? Её лицо осталось непроницаемым. — У меня с этим нет проблем, — ровно ответила она. Уголок её губ дрогнул в короткой, ледяной усмешке. — Тем более, они теперь сами мне об этом отчитываются. Сегодня вот пришлось напечатать поздравление с двумя полосками. Я улыбнулся, и эта улыбка вышла откровенно циничной. Мои пальцы чуть крепче сжали её талию, вдавливаясь в плотную ткань. Ангелина не отвела взгляда. — Помоги мне забыться. Попалась. На ловца и зверь бежит. Мое чутье не подвело: под её безупречной шелковой броней зияла свежая, сквозная дыра, и она сама, абсолютно добровольно, принесла её мне в руки.

***

Ангелина. Ему, разумеется, понравилась эта информация. У него на лбу было бегущей строкой написано, что он увязался за мной не из спортивного интереса. Мальчик почуял кровь, разглядел трещину и решил, что это его шанс. И прямо сейчас мне отчаянно захотелось этим воспользоваться. Поиграть на его амбициях, использовать его как инструмент. У меня всегда на руках были все козыри, чтобы изменить. За эти годы моя личная коллекция возможностей регулярно пополнялась: были откровенно богатые, были непроходимо глупые, были подчеркнуто обольстительные и те, кто обладал реальным влиянием. Одни хотели купить меня на одну ночь. Другие предлагали стать комфортным, статусным любовником на долгие годы. Третьи были готовы перегрызть глотки конкурентам, чтобы забрать меня себе целиком. Но, к сожалению или к счастью, ни в одном из них не было той тяжелой, первобытной силы, способной встать хотя бы вровень с моей. А мне категорически не нужно было слабое звено. Мне не нужно было повторение моего первого мужа. Это был... неприятный опыт. — Неважно, — я сухо оборвала повисшую паузу, наглухо закрывая тему Максима. — Покажи мне свою силу, Влад. Я наблюдала за ним через амальгаму зеркала. И то, что начало происходить дальше, стерло с моих губ остатки снисходительности. Влад медленно наклонил голову вбок. В ту же секунду его взгляд начал меняться. Темная радужка стала стремительно чернеть, расползаясь и затапливая белки, пока его глаза не превратились в две сплошные, маслянистые бездны. Он перестал моргать. Перестал дышать — я видела в отражении, как намертво замерла его грудная клетка. Черты его лица заострились, исказились, потемнели, словно под кожей проступил чужой, мертвый и хищный рельеф. Это больше не был самоуверенный парень в клетчатой рубашке. На меня из зеркала смотрело нечто совершенно иное. И смотрело оно не на меня. Его пустой, черный взгляд прошивал меня насквозь, жестко фокусируясь на чем-то за моим левым плечом. Там, где была только оклеенная обоями отельная стена. Температура в номере резко рухнула вниз. По ногам потянуло таким колючим, пронизывающим холодом, будто кто-то настежь распахнул несуществующее окно прямо в зимнюю ночь, впуская ледяной сквозняк. Холод лизнул открытую кожу на шее, заставляя волоски встать дыбом. Воздух стал тяжелым, дышать стало физически трудно. Все звуки исчезли. Шум с улицы, гудение ламп, шорох ткани — всё провалилось в абсолютный, звенящий вакуум. В этой спрессованной, мертвой тишине я вдруг отчетливо, до тошноты громко услышала тяжелые, размеренные удары собственного сердца. А затем он заговорил. Его голос звучал неестественно низко, рождаясь где-то в глубине грудной клетки и вибрируя прямо в воздухе. Это была не мольба и не просьба. Это был жесткий, рваный ритм, прямой призыв к той изнанке реальности, от которой нормальные люди шарахаются в ужасе. Обращение в самую тьму, к самому Сатане. Низкий шепот нарастал, становился плотнее, пока не выкристаллизовался в четкие, рубящие слова: — Во имя Того, кто пал, чтобы править, — начал Влад. Это звучало как перевернутая литургия, извращенная молитва черного священника, созывающего свою паству из преисподней. — Иже еси во мраке кромешном, да будет проклято имя врага Твоего. Да придет царство Твое на землю, как и под землей… Я смотрела в амальгаму и чувствовала, как по затылку ползет ледяной, парализующий холод. В отражении всё еще стояли мы — я и Влад позади меня. Но отельный номер за нашими спинами перестал существовать. Обои, тусклый торшер, брошенное на диван пальто — всё это беззвучно сожрала абсолютная, смоляная чернота. Фон стал мертвым. Мы вдвоем словно зависли на краю бесконечного космического вакуума. — Хлеб наш насущный сожги днесь, и не прости нам долги наши, ибо мы жаждем возмездия, — вибрировал в воздухе его неестественно низкий голос, проникая сквозь поры прямо в кровь. — Веди нас во искушение и избавь от света. В этой непроницаемой тьме за моим левым плечом началось движение. Из черной пустоты начали проступать искаженные, ломаные контуры. Они вспыхивали больным, лихорадочным золотом. Это не было благородное свечение металла — скорее гнойный, токсичный блеск, от которого слезились глаза. Абстрактные геометрические фигуры росли, вытягивались, обретая пугающую плотность, пульсируя в такт тяжелым ударам моего сердца. Пальцы Влада на моей талии сжались с такой силой, что перехватило дыхание. Он смотрел в зеркало своими полностью черными глазами и выплюнул финал заклятия, как приговор: — Подскажи, разреши, открой. Повелеваю, разрешаю, начинаю. Да поможет нам Сатана. В ту же секунду золото в зеркале вспыхнуло, и из мрака шагнули они. Мой желудок рефлекторно сжался, к горлу подкатил ком первобытного, животного омерзения. Семь всадников. Семь богомерзких, карикатурных химер, словно сошедших с полотен безумца, писавшего свои картины в аду. Они выглядели так, будто кто-то взял волков, зайцев, слонов, быков и людей, слепил их в уродливые, диспропорциональные туши, а затем заживо содрал с них всю кожу до последнего лоскута. В зеркале тяжело дышало обнаженное, сырое мясо. Толстые жгуты малиновых мышц, переплетенные белесыми узлами сухожилий, влажно блестели в темноте. Но самым жутким было не это. Прямо поверх этой освежеванной, пульсирующей анатомии было грубо наплавлено золото. Драгоценный металл коркой въедался в открытые раны, инкрустировал голые ребра и смешивался с сукровицей, создавая тошнотворный, кощунственный контраст абсолютной роскоши и грязной скотобойни. Твари переступали мощными лапами без когтей — там торчали лишь обрубки желтых фаланг. Они хрипло, со свистом втягивали воздух, и с их лишенных губ и щек, обнажающих кривые челюсти, на невидимый черный пол непрерывно капала густая, тяжелая смесь горячей крови и жидкого золота. Я инстинктивно подалась назад, ещё сильнее впечатываясь спиной в грудь Влада. Липкий, первобытный ужас сковал внутренности. Этот мальчишка играл в совершенно другие, неизмеримо более жестокие игры. Моя собственная тьма, моя магия всегда была направлена внутрь — она жрала и изувечивала только меня саму, оставляя внешний мир в покое. То, чем владел он, было создано для тотального, слепого уничтожения всего живого вокруг. К горлу подкатил тяжелый ком тошноты. От вида этого освежеванного, пульсирующего золотом мяса желудок скрутило спазмом. Но я ни на миллиметр не сдвинулась с места. Я слишком хорошо знала базовые законы: нельзя просто так выдернуть шнур из розетки, когда напряжение на пике. Нельзя оборвать и остановить то, чего ты не понимаешь. Эта чужая, бешеная сила покалечит меня быстрее, чем я успею моргнуть, если я попытаюсь разорвать контакт. Единственное, что я смогла себе позволить в этой мертвой зоне — это медленно поднять руки и скрестить их на груди, закрывая солнечное сплетение в защитный замок. И им это категорически не понравилось. Твари в зазеркалье отреагировали мгновенно. Тишину разорвал пронзительный, влажный визг — именно так орут свиньи на скотобойне, когда им перерезают глотки, захлебываясь собственной кровью и паникой. Звук бил по барабанным перепонкам, выкручивая нервы наизнанку. Одна из химер с размаху начала биться освежеванным черепом о невидимый, размытый черный пол, разбрызгивая вокруг себя сукровицу и золотую пыль. Вторая бросилась на соседнюю, вцепившись мышечными обрубками лап прямо в открытые лицевые ткани сородича, пытаясь оторвать кусок. Третья грузно рухнула на брюхо и, оставляя за собой широкий кровавый след, поползла прямо на меня, вытягивая вперед изуродованные конечности. А Влад за моей спиной начал смеяться. Это был громкий, злой, клокочущий смех, который вибрацией отдавался в моей спине. Его ладони, до этого жестко фиксировавшие мою талию, медленно поползли вверх, по ребрам, по ключицам — и сомкнулись на моей шее. Пальцы сжались с беспощадной, механической силой, мгновенно перекрывая мне кислород. Я открыла рот, хватая воздух, которого больше не было. И в этот момент он резко, словно по щелчку тумблера, оборвал свой смех. — Захлопнись! — рявкнул он, и этот крик ударил по стеклу хлестче пули. Огромное зеркало передо мной взорвалось. Тяжелая амальгама с оглушительным треском разлетелась на тысячи кусков, осыпаясь водопадом смерти. Я крепко зажмурилась. Каждая мышца в моем теле сжалась в ожидании неизбежного. Я ждала, как бритвенно-острые осколки сейчас вспорют мне лицо, как тяжелое стекло вонзится в грудь и руки, разрезая кожу до костей. Уши заложило так, будто я оказалась на дне океана. Сквозь эту плотную, гудящую вату я продолжала слышать, как стремительно отдаляется, затухая где-то в недрах преисподней, поросячий визг этих тварей. Я стояла, зажмурившись, не дыша, под пальцами душившего меня чернокнижника. Но физической боли от удара стекла я так и не почувствовала. Пальцы на моем горле разжались так же резко, как и сомкнулись. Воздух с силой ударил в легкие. Я пошатнулась, инстинктивно хватаясь за шею, и с хрипом втянула в себя кислород. Горло саднило. Я глухо, до слез в глазах закашлялась, отчаянно пытаясь подавить этот жалкий физиологический спазм и восстановить дыхание. Открыла глаза. Передо мной была абсолютно гладкая, целая поверхность амальгамы. Ни единой трещины. Никаких осколков на полу. Дешевая иллюзия, стоившая мне нескольких минут кристального, первобытного ужаса. — Я принесу воды, — бросил Влад. Его голос прозвучал пусто и выморожено. Никакой одышки, никакого триумфа. Он просто развернулся и ровным, чеканным шагом направился к мини-холодильнику. Я посмотрела ему вслед. Затем перевела взгляд обратно на зеркало — в нем отражалась только я и стена позади. Мы снова были одни. Твари ушли туда, откуда он их вытащил. Я выпрямилась, брезгливо одернула черный шелк рубашки и прошла к дивану. Опустилась на жесткую обивку, тяжело откинув голову на бортик и прикрыв глаза на пару секунд, чтобы окончательно вернуть себе контроль над собственным телом. Диван прогнулся — Влад сел слева от меня. Раздался сухой щелчок пластиковой крышки. Он молча протянул мне открытую бутылку. Я посмотрела на его лицо и взяла пластик. На его лице не было ни единой эмоции. Мышцы расслаблены, взгляд пустой. Передо мной сидел совершенно другой человек — выскобленная до дна оболочка. Я слишком хорошо знала, как темная магия перекраивает психику, как она выедает человеческое нутро, оставляя только выжженную пустошь. Я сама была ходячим примером этой необратимой мутации. Но разница заключалась в том, что я в итоге смирилась со своей природой и срослась с ней намертво, а этот мальчик, судя по всему, умел по щелчку отключать эту дрянь, возвращая себе человеческий фасад. Я сделала несколько крупных глотков. Ледяная вода немного остудила саднящую гортань. — Как ты в это ввязался? — спросила я ровно, не поворачивая головы и глядя прямо перед собой на стену. — У меня была самая обычная семья. А мне очень не хотелось оставаться... обычным, — его голос звучал всё так же бесцветно. Он выдержал паузу. — Вот я и заключил контракт. Я наконец повернула к нему голову. Чернота в его глазах уже начала распадаться, отступая к краям и неохотно освобождая радужку, но взгляд оставался ледяным и мертвым. Какая злая, уродливая ирония. Всю свою сознательную жизнь я отчаянно отвергала собственное наследие. Я ломала себя, пытаясь втиснуться в рамки нормальности, пока реальность не прижала меня к стенке и не заставила принять свою тьму. А он... Он добровольно, с открытыми глазами шагнул в эту мясорубку, выторговав себе право не быть серостью. Мы сидели рядом на диване — две кривые, поломанные пародии друг на друга. Влад медленно поднял левую руку. Его пальцы, всё еще хранившие могильный холод зазеркалья, коснулись моего запястья. Я не дрогнула и не попыталась отстраниться. Он начал неспешно вести кончиками пальцев по моей коже, вырисовывая невидимые, бессмысленные узоры прямо поверх вен. Уголок его губ дрогнул в едва заметной усмешке. Затем он подался чуть вперед. Его рука скользнула выше по моему предплечью, миновала изгиб плеча, поднялась по шее — прямо там, где еще горели невидимые следы его удушающей хватки. Ладонь легла мне на щеку. Большой палец медленно, почти изучающе провел по моей скуле. Я смотрела прямо ему в глаза. Внутри не было ни паники, ни желания сбежать. Был только интерес. Прямо сейчас, на расстоянии выдоха от меня, находилась абсолютно нестабильная смесь его человеческой природы и чистой, концентрированной тьмы. То, с чем я никогда раньше не сталкивалась в такой близости. Влад не стал тянуть время. Он просто наклонился и накрыл мои губы своими. В этом поцелуе не было ни жадного, властного напора, ни попытки сыграть в нежность. Это было сухое, тяжелое прикосновение. Но и не ответила.

***

Влад. Я отстранился. Медленно, спокойно, не разрывая зрительного контакта до самой последней секунды. Внутри не было ни грамма неловкости, ни уязвленного мужского эго. Я не собирался сгорать со стыда или делать вид, что ничего не произошло, из-за того, что она мне не ответила. Это не было поражением. Это был заброшенный крючок, прощупывание дна, и её статичная, холодная реакция была красноречивее любой истерики. ​Ангелина не сказала ни слова. Она просто встала с дивана, подошла к своей брошенной сумке и достала пачку сигарет вместе с металлической зажигалкой. Не оборачиваясь, направилась к окну. Щелкнул пластиковый замок рамы. Створка со скрипом подалась и в номер мгновенно ворвался сырой, прохладный сквозняк. Чиркнуло колесико зажигалки. Я молча смотрел на её спину, на прямую линию плеч под черным шелком, на то, как она выдыхает первый густой клуб дыма в темный проем окна. Мне было абсолютно насрать на правила этого отеля, на детекторы дыма и штрафы, которые они потом спишут с моей карты. Если ей нужно курить — пусть курит. Я отвернулся от её спины. Снова взял пластиковую бутылку, открутил крышку и сделал глоток. Тишина, повисшая в комнате, не давила на психику. Прошло буквально несколько секунд. Ангелина не стала закрывать окно. Сквозняк потянул по ногам, когда я услышал её тихие шаги по ковролину. Она подошла вплотную. Резкий, горький запах хорошего табака смешался с её сладким, густым парфюмом, ударив по рецепторам. А затем она опустилась на колени. Прямо передо мной. На затертый пол гостиницы. Это был абсолютно прагматичный, осознанный жест сильной женщины, которая сама выбирает, перед кем и для чего ей опуститься. Это была голая сделка. Она подняла голову, глядя на меня снизу вверх своими непроницаемыми глазами. — Я завтра вернусь к нему. Её голос звучал ровно. Это не было ни оправданием, ни признанием. Это был бетонный забор. Жесткое обозначение границ нашего контракта: она принадлежит своему мужу, её война с ним продолжится завтра, и мне там места нет. Затем она медленно подняла руку, предлагая мне свою начатую сигарету. Я смотрел на тлеющий фильтр, зажатый между её пальцами, на ровный контур её губ, на чертовски красивую геометрию лица. Я медлил. Какую-то секунду, может, две — просто чтобы зафиксировать этот момент в подкорке. Взвесить то, на что мы оба сейчас подписываемся. Это было грязно, это было неправильно, но именно этого мы оба сейчас хотели. Идеальный, обоюдоострый эгоизм. Затем я протянул руку и забрал сигарету из её пальцев. — Тогда сегодня останься со мной, — ровно произнес я. Не отрывая взгляда от её глаз, я поднес фильтр к губам и сделал глубокую, медленную затяжку, забирая в легкие её дым. Затем свободной рукой я поднес к губам бутылку и сделал два долгих, жадных глотка, смывая сухость в горле. Вода была прохладной, контрастируя с жаром табака. Я опустил руку и протянул прозрачный пластик ей. — Воды? — коротко спросил я. Ангелина не ответила. Она продолжала сидеть на коленях, глядя на меня взглядом, в котором не было ни согласия, ни отказа. Просто ожидание моего следующего шага. Я перехватил тлеющую сигарету зубами, чуть щурясь от едкого сизого дыма, разъедающего глаза. Моя левая ладонь легла на её лицо, жестко фиксируя подбородок и скулу. Пальцы впились в кожу, не оставляя ей возможности отвернуться. Правой рукой я наклонил горлышко бутылки прямо к ее губам и медленно пустил воду. Холодная струя коснулась её рта. Она приоткрыла губы, принимая влагу, но я лил больше, чем она успевала проглотить. Вода перелилась через край, тонкой, блестящей дорожкой побежала по её подбородку, скользнула по шее и начала впитываться в безупречный черный шелк рубашки, оставляя темные, тяжелые пятна. Я убрал бутылку, но не отпустил ее лицо. Вместо этого я скользнул большим пальцем прямо ей в рот, надавливая на нижнюю губу. Она не отстранилась. Ангелина послушно обхватила мой палец губами, втягивая его. Она медленно, инстинктивно сосала жесткую подушечку пальца, параллельно сглатывая остатки холодной воды. В этом животном, грязном жесте было столько откровенной, первобытной капитуляции, что у меня внутри тугим узлом стянулись все нервы. Она отдавала мне контроль здесь и сейчас, расплачиваясь за свою иллюзию свободы, к которой вернется завтра утром. Выдержка лопнула. Я резко подался вперед, вытаскивая палец, вытягивая сигарету и накрывая её мокрые губы своими. Поцелуй вышел грубым, на грани укуса, со вкусом прохладной воды, табака и чужой, отчаянной тьмы. Она ответила мгновенно — впилась в меня с такой же хищной, разрушительной силой, словно пыталась выкачать из меня кислород. Но угол был неудобным. Дистанция между диваном и полом ломала пластику движений. Ангелина тяжело выдохнула мне в губы, на пару секунд разорвала контакт и оторвалась от пола. Она поднялась с колен, одним движением перенося вес тела, выпрямилась и тут же сама подалась вперед, седлая меня. Я разжал пальцы. Пластиковая бутылка с глухим стуком упала на ковролин, покатившись куда-то под стол. Поскольку во второй руке всё еще тлела сигарета, моя свободная левая ладонь легла на ее бедро, сминая плотную ткань строгих брюк. Я с силой сжал ее ногу и одним резким, уверенным рывком притянул ближе, усаживая Ангелину ещё ближе. Разорвав поцелуй, она тяжело, со свистом выдохнула. Не глядя, нащупала сигарету в моих пальцах и перехватила ее. Сделала глубокую затяжку, и я почувствовал, как густой, едкий дым поплыл прямо над моей головой, оседая на волосах. Я тем временем остервенело расстегивал мелкие пуговицы на ее шелковой рубашке. Адреналин бил по венам, моторика ни к черту, хотелось просто разорвать эту чертову ткань, но я всё же справлялся с петлями. Распахнув черные полы, я не стал церемониться с застежками белья. Просто грубо оттянул край кружевного лифа вниз, освобождая грудь, и сразу взял затвердевший сосок в рот. Влажно, жестко. Попеременно то облизывая, то посасывая чувствительную кожу. Ангелина глухо выдохнула. Её свободная рука тут же зарылась мне в волосы, пальцы намертво сжали пряди на затылке. Боковым зрением я уловил тлеющий огонек — параллельно с этим она снова поднесла сигарету к губам, делая очередную долгую затяжку. Я сходил с ума от возбуждения. Меня крыло от этой смеси табака, её сладкого парфюма и того животного электричества, которое сейчас искрило между нами. Я, сука, хотел её всю. Прямо здесь и прямо сейчас. У меня физически не было сил ждать или играть в долгие прелюдии. Я с жадностью переключился на второй сосок, сминая грудь свободной ладонью, но Ангелина не дала мне продолжить. Она резко, с болезненным усилием потянула меня за волосы. Моя голова запрокинулась назад. Она заставила меня оторваться от ее тела и посмотреть прямо ей в лицо. В её глазах сквозь пелену возбуждения проступал железобетонный, холодный прагматизм. — У тебя есть презервативы? — Да. В рюкзаке. Она разжала пальцы, выпуская мои волосы, и поднялась на ноги. Потеря её веса сработала как стартовый выстрел. Я подорвался с дивана следом. Одним грубым, нетерпеливым рывком стянул через голову рубашку вместе с футболкой, не глядя швырнул их на жесткую обивку и быстрым шагом направился к кровати. Пока я судорожно вытряхивал содержимое рюкзака на покрывало, отбрасывая в сторону какие-то провода и ключи, мой взгляд метнулся к Ангелине. Она стояла молча, с абсолютным ледяным равнодушием впечатывала тлеющий окурок прямо в полированное дерево столешницы. Абсолютно брезгуя манерами. Я выцепил квадратную картонную упаковку и пластиковый тюбик со смазкой. Быстрым шагом вернулся к дивану, опустился на сиденье и тут же впился зубами в неподатливый целлофан пачки, со злостью срывая пленку. В этот момент Ангелина расстегнула пуговицу на поясе. Она сдвинула строгие брюки вниз по бедрам, позволяя плотной ткани просто упасть на ковролин. Её темный, сканирующий взгляд опустился на мои ноги, всё ещё упакованные в джинсы. — Блять, — выдохнул я, раздражаясь на собственную заминку. Я отбросил вскрытую пачку. Резко дернул пряжку ремня, вырвал металлическую пуговицу из петли и с треском расстегнул ширинку. Упершись лопатками в спинку дивана, я приподнял таз и одним агрессивным движением стянул с себя джинсы вместе с боксерами, пинком отбрасывая их в сторону. Снова сел, тяжело, со свистом заглатывая воздух. Ангелина подцепила пальцами полоски черного кружева и начала спускать трусики вниз. Глядя на это, я надорвал фольгу, вытащил презерватив и быстро, уверенно раскатал латекс по пульсирующему, до боли напряженному члену. Зубами скрутил крышку с тюбика и щедро, с характерным влажным звуком выдавил смазку себе в ладонь. Я пару раз с силой провел скользкой рукой по стволу, распределяя гель, и просто смотрел на неё. Наблюдал, как она переступает через сброшенное белье на полу, как делает этот последний, короткий шаг ко мне вплотную, готовясь снова оседлать мои бедра. Видит бог, если он вообще когда-либо смотрел в мою сторону, я был готов остаться в этой секунде навсегда. То, как Ангелина шагнула ко мне, как опустилась на мои бедра. Как её узкая, прохладная ладонь уверенно перехватила мой ствол, направляя его точно в себя, и как я, наконец, вошел — до упора, с глухим, выбивающим остатки кислорода выдохом. Меня прошило током от основания позвоночника до затылка. Я никогда, ни с одной женщиной не чувствовал ничего подобного. Это было настолько плотно, горячо и правильно, что меня накрыл первобытный, животный страх банально кончить раньше времени только от одного этого осознания. От того, как жадно и узко её тело сомкнулось вокруг меня. Она не стала играть в нерешительность. Ангелина сразу задала жесткий, рваный темп, двигаясь на мне и больше не сдерживая низких, горловых стонов. Я вцепился в воротник её черной рубашки, с силой стянул шелк с её плеч, позволяя ткани безвольно упасть на пол. Освободив руки, Ангелина тут же обвила мою шею, намертво сокращая оставшиеся миллиметры между нами. Мы впились друг в друга. Это был грязный, злой, откровенно пошлый поцелуй. Мы сталкивались зубами, рвали губы, задыхаясь от нехватки воздуха. Она стонала прямо мне в рот, и этот вибрирующий звук бил по моим оголенным нервам похлеще любого заклятия. Я был готов сожрать её целиком, без остатка, выпить до дна. Мои ладони жестко легли на её обнаженные, влажные ягодицы. Пальцы впились в мягкую кожу, оставляя красные следы. Я перехватил инициативу, ломая её быстрый ритм. Резко, до звона в ушах насадил её на себя до самого основания, а затем скомандовал медленно подниматься. И как только она нехотя вытягивалась вверх, дрожа от мышечного напряжения, я снова резко, безжалостно вбивал её обратно. Снова и снова. Мы оба тяжело, со свистом задыхались в этом прохладном, от открытого окна, отельном воздухе. В эту секунду мы были абсолютно чужими, ничего не знающими друг о друге людьми и одновременно самыми близкими существами на этой проклятой земле. Мы впивались друг в друга руками, прокушенными губами и черной, больной магией, которая сейчас искрила между нашими телами, сплавляя нас в одно целое. В этот момент в моей голове стояла абсолютная, звенящая тишина. Я не чувствовал Толика. Та сущность, что сидела внутри меня по контракту, просто заткнулась, подавленная моим собственным человеческим, животным голодом. Мне было кристально, тотально плевать на всё. На мою обретенную силу, на голоса в голове, на её гребаного мужа, на то, что будет завтра утром. Я просто хотел трахать её прямо сейчас, вбивая в неё свое превосходство. Выжигая из неё мысли о ком-либо другом. Сегодня ночью эта женщина должна была стать только моей. И я забирал её. У меня окончательно снесло крышу. Я потерял любые ориентиры и понятия не имел, сколько времени мы уже так бьемся друг о друга — десять минут или час. Всё сплелось в один влажный, животный, пульсирующий ритм. Но предел есть у всего, и я тупо больше не выдерживал. Напряжение внизу живота скрутилось в такой тугой, болезненный узел, что меня начало потрясывать от переизбытка адреналина. Чтобы выдернуть её из этого транса и обратить на себя внимание, я подался вперед и впился зубами в её обнаженное плечо. Постарался сжать челюсти не до крови, но достаточно жестко, чтобы она почувствовала отрезвляющую боль. — Ангелина... — мой голос сорвался на глухой хрип. — Блять... Я всё. Сейчас. Она поняла мгновенно. Никаких лишних слов, никаких попыток удержать меня внутри или сбить темп. Ангелина впилась в мой рот последним, коротким и жадным поцелуем, уперлась ладонями в обивку и быстрым, скользящим движением соскользнула с моих бедер вправо, на свободную часть дивана. Резкий разрыв контакта ударил по оголенным нервам. Я судорожно стянул с себя латекс, бросив его куда-то вниз на ковролин, и тут же обхватил пальцами пульсирующий ствол. Повернул голову. И завис. Ангелина полулежала рядом, тяжело и прерывисто дыша. Она даже не пыталась прикрыться. Её пальцы уже скользнули между раздвинутых ног, безошибочно находя нужную точку. Она начала быстро, ритмично мастурбировать, ни на секунду не разрывая нашего зрительного контакта. Смотреть на то, как эта ледяная, застегнутая на все пуговицы женщина прямо сейчас откровенно доводит себя до финала, глядя мне прямо в глаза... Это зрелище выжгло во мне последние тормоза. Я начал жестко, остервенело дрочить, подстраиваясь под её сбивчивое дыхание. Кровь оглушительно стучала в висках, перед глазами всё плыло. Хвала небесам, её накрыло быстрее. Ангелина резко выгнулась в пояснице, пальцы на её свободной руке до побеления впились в край дивана. Она сдавленно, почти жалобно вскрикнула сквозь стиснутые зубы, и её тело забила крупная, бесконтрольная дрожь оргазма. Её физический срыв стал для меня финальным выстрелом. В ту же секунду меня разорвало следом. Я запрокинул голову назад, ударяясь затылком о стену, и с глухим, протяжным стоном излился, чувствуя, как вместе с этим тяжелым, скручивающим спазмом из меня выходит вся та тьма, ярость и напряжение, что копились внутри всё это время.