Repeat Until Death

Декабрь 1951 года. Заброшенная деревня близ фронта. Ветер, пронизывающий до костей, не просто выл в разбитых окнах — он стонал в пустых глазницах домов, гудел в печных трубах, оставшихся без крова. Он шелестел щепой от покореженных балок и кружил по улицам серую, колючую снежную пыль, разнося стойкий запах гари, мерзлой земли и чего-то сладковато-кислого — запах давно оставленного, забытого человеческого жилья, смешанный с холодным душком тления. Джейк, прижавшись спиной к шершавой и промерзшей насквозь глиняной стене заброшенной фанзы, затаил дыхание, превратившееся в облачко пара. Его пальцы, даже в перчатках, коченели на холодном металле карабина. Это был его личный риск, самовольная вылазка за линию фронта, за тихую, невидимую черту, проведенную на штабных картах. Карты были хороши, но они молчали. Ничто не могло заменить глаза, уши и нюх разведчика на земле. Он искал хоть какой-то след, намёк, оброненный противником знак — сломанную ветку, свежий след, пятно масла. Он проскользнул внутрь через выбитую дверь, превратившуюся в черный провал. Лунный свет, пробивавшийся сквозь дыры в прогнившей кровле, ложился на глиняный пол неровными, синеватыми лоскутами. Он выхватывал из мрака не картины, а обломки жизни: опрокинутый низкий стол, будто поваленный в спешке; разбитый глиняный горшок, из которого когда-то ела семья; детскую плюшевую собачку, уродливо расплющенную и засыпанную штукатуркой и мусором. Война не просто прошла здесь. Она не оставила после себя героических руин. Она методично вычеркнула эту жизнь резинкой, оставив только грязный след и чувство тяжелой, абсолютной пустоты. Джейк двинулся дальше, вглубь дома, ощущая каждый мускул, каждое сухожилие, натянутое как тетива. Карамин был наготове, но не в положении для стрельбы — так, чтобы можно было вскинуть его за долю секунды. Он проверял углы, переводя дуло плавными, отработанными движениями. Прислушивался к каждому скрипу половиц под его же собственными ногами, различая, где пол просто проседает, а где звук может быть ответом. И именно этот доведенный до автоматизма навык — навык абсолютной концентрации на внешних угрозах — его и подвел. Вернее, его подвело глубинное, человеческое предположение, что в этой ледяной пустоте он один. Едва он переступил низкий порог в соседнюю, еще более темную комнату, где когда-то, вероятно, стояла печь и спали дети, тень отделилась от большей тени у развалившейся печки. Это не было резким движением. Это было подобно отслоению ночи от ночи — плавное, беззвучное и оттого бесконечно более ужасное. Не было ни крика, ни предупреждения. Только сокрушительный удар в бок, точный и свирепый, бросивший его с размаху на липкий, холодный пол. Воздух вырвался из легких со стоном. Карабин с оглушительным грохотом отлетел в сторону, ударившись о стену. Прежде чем мозг успел обработать боль, тяжелое, пахнущее махоркой и холодным железом тело обрушилось на него сверху, пригвоздив к земле. Колено впилось в грудь, выжимая последние остатки воздуха, а жесткие, мозолистые пальцы, сильные как стальные тиски, перехватили горло. Паника, острая, животная, слепая, ударила в виски горячим молотом. Сердце заколотилось, пытаясь вырваться из грудной клетки. Он барахтался, инстинктивно пытаясь сбросить с себя нападавшего, оттолкнуть, выкрутиться. Но тот был сильнее, тяжелее, занимал доминирующую позицию, и каждое движение Джейка только затягивало петлю на его шее туже. В полумраке, сквозь пляшущие черные точки, он видел только оскаленное от немого усилия лицо, скулы, напряженные как трос, и дикие, расширенные глаза, полные такой же первичной ярости и страха. Это был северокорейский солдат. Враг. Смерть в человеческом обличье. Воздух заканчивался. В ушах поднялся высокий, пронзительный звон, заглушающий все. Мысли спутались, побежали, как испуганные мыши. Конец. Глупая, бессмысленная, никому не нужная смерть в заброшенной дыре. Никто и не узнает, где... Но инстинкт выживания, отточенный месяцами тренировок и предыдущими вылазками, оказался сильнее паники. Он работал холодным, отдельным механизмом где-то в глубине черепа. Его левая рука была прижата телом противника, но правая свободно болталась, зажатая между их телами. Он не стал бить — ударить с такого положения было бесполезно, это лишь истощит последние силы. Вместо этого его пальцы, почти без участия сознания, нащупали край грубого, пропотевшего армейского полушубка нападавшего. Он вцепился в суконную ткань не для того, чтобы оттолкнуть, а как бы ища опоры, точки приложения для чего-то иного. И он перестал сопротивляться. Его тело обмякло под противником, изобразив слабость, близкую к потере сознания. Он собрал остатки воли и посмотрел прямо в глаза человеку, который его убивал. Не с мольбой, а с трудноизображаемой смесью ярости и презрения. С огромным усилием, сквозь пережатое, не слушающееся горло, он выдавил не крик, а хриплый, прерывистый, но нарочито сдержанный шепот, обращенный в лицо врагу: — Свой... Дурак... Я свой... Пальцы на его горле чуть ослабли на мгновение — дрогнули, сбитые с ритма этой тихой, шипящей речью вместо ожидаемой борьбы. Этого мига хватило, чтобы сделать короткий, свистящий, адски болезненный вдох. — Видишь... — он снова хрипел, его глаза застилали предательские слезы от нехватки воздуха, но он заставил себя смотреть прямо, не мигая, с притворной, раскаленной обидой. — Предатели... в километре отсюда... слушают... а ты... своих душишь... Он почувствовал, как хватка снова дрогнула. В диких глазах над ним мелькнула тень не просто удивления, а зарождающегося сомнения. Сомнение — мощное оружие, и Джейк вбивал его клин. — Кто ты? — прорычал сверху солдат, его лицо было так близко, что Джейк чувствовал его прерывистое, горячее дыхание. — Джунсо... Ю Джунсо, — Джейк выдохнул первое корейское имя, которое пришло в голову, имя парнишки из его роты, погибшего под Пхеньяном. Он говорил на своем лучшем, зубреном корейском, маскируя австралийский акцент под грубоватые, проглатываемые интонации диалекта провинции Кёнсан, который немного знал от местных проводников. — Из разведвзвода... Капитана Со... Проверь... левый карман... Это был смертельный риск, прыжок в пропасть. Его армейский жетон, «собачий ярлык», и потрепанная книжка кричали на английском и латинице о том, кто он на самом деле. Но он делал ставку на психологию, на мгновенную оценку ситуации солдатом в стрессовой обстановке. Тот не отпустит его, чтобы спокойно полезть в карман. И лезть самому, держа Джейка, — неудобно и опасно, можно нарваться на удар или подвох. Он играл на парадоксе: только невиновный стал бы так вызывающе предлагать проверку. Солдат, не отпуская его полностью, одним резким, нервным движением провел свободной рукой по его груди, нащупывая карман. Пальцы наткнулись на плоский, холодный металлический медальон на цепочке. Он нащупал его, сжал в ладони. Но он не стал его открывать, чтобы прочитать в темноте, на ощупь. Его взгляд, полный подозрения, метнулся к лицу Джейка, который изображал чистейшую, обжигающую ярость и обиду солдата, которого свой же принял за врага. — Они... в серых шинелях, с новыми автоматами... — продолжал настаивать Джейк, едва двигая губами, описывая стандартную форму и вооружение южнокорейской армии. — Слышал их... по дороге сюда... Шли к высоте 203... Говорили о зачистке... Он вбрасывал дезинформацию, смешивая ее с крупицами правды — высота 203 действительно была в этом секторе, — чтобы звучать убедительно до деталей. Он видел, как в глазах солдата, названного им Хисыном, борются недоверие, растерянность и усталость. Ситуация выходила за рамки простого черно-белого «свой-чужой», превращаясь в грязно-серый туман, где опасность могла прийти с любой стороны. — Почему один? — выдохнул солдат, его голос был хриплым от напряжения, но хватка на горле ослабла еще на полсилы, превратившись скорее в контроль, чем в удушение. — Как ты, — отрезал Джейк, делая вид, что с раздражением пытается отодвинуть его руку. — Отстал... во время ночной перестрелки у речки. Искал, где переночевать, дождаться своих. А тут на тебя нарвался. Он перевел дух, его голос стал тише, но в нем появился новый оттенок — солдатской усталости, горечи и фатализма, которые не нужно было подделывать, они копились в нем месяцами. — Если бы я был врагом, — прошептал он, глядя Хисыну прямо в глаза, — я бы стрелял на поражение, а не пытался бы с тобой поговорить. Убил бы с порога. Эта простая, железная, солдатская логика, наконец, сработала как отмычка. Пальцы разжались окончательно. Давление, перекрывающее жизнь, исчезло. Солдат медленно, все еще не веря, как бы нехотя, отполз от него, встал на ноги, не спуская с него горящего, оценивающего взгляда. Он поднял карабин Джейка, осмотрел его и, не разряжая, отшвырнул в самый дальний, темный угол комнаты, подальше от обоих. Джейк сел, сдерживая стон, и начал потирать шею, где уже проступали багровые следы пальцев. Он делал глубокие, прерывистые вдохи, часть которых была искренней, а часть — тщательно рассчитанным спектаклем, чтобы вызвать у Хисына чувство вины, смутной неловкости. Он смотрел на солдата, который теперь стоял перед ним, напряженный, как струна, его рука все еще лежала на рукояти длинного штыка-ножа на поясе. — Хисын, — отрывисто, словно плюнув, представился тот. — Джунсо, — хрипло повторил Джейк, кивая, как будто принимая правила этой странной игры. Внутри, под маской боли и усталости, все холоденело от леденящего, чистого удовлетворения. Первый, самый смертельный раунд был выигран. Волк, охраняющий свою территорию, не только отступил, но и впустил другого волка в свое логово. Теперь предстояло самое сложное: заставить его поверить, что они из одной стаи, и вывести из этой стаи нужную информацию. — Извини, — хмуро, не глядя, бросил Хисын, его взгляд блуждал по темным углам, как будто он все еще ожидал нападения оттуда. — Нельзя быть уверенным. — Знаю, — Джейк хрипло кашлянул и слабо, по-товарищески усмехнулся, изображая усталое понимание. — На этой войне все друг другу враги, пока не докажешь обратное. Даже свои иногда... Он посмотрел на Хисына, и в его глазах, ясных и холодных, несмотря на недавнюю борьбу, не было ни страха, ни благодарности. Был только холодный, ясный, безжалостный расчет, работающий тихо и точно, как швейцарский механизм. Игра, ради которой он и пересек линию фронта, началась. И его фигура, против всех шансов, только что заняла на этой доске не просто безопасную, а потенциально выигрышную позицию. Теперь нужно было сделать следующих ход.