Repeat Until Death

— Ладно, завтрак самим добывать надо, — Он потянулся к вещмешку, зашуршав брезентом. — Ты с отцом в море рыбачил, так что с удочкой справишься. — Он достал леску и крючки, блеснувшие в утреннем свете. — Я пока кореньев накопаю. Хисын повернулся к кустам, а Джейк, всё ещё находясь под впечатлением от минувшей нелепости — того дурацкого зайца, их хохота, эхо которого, казалось, до сих пор висело в воздухе, — на автомате брякнул первое, что пришло в голову, глядя на леску: — Ну уж... тут тебе не Сиднейская бухта... Он тут же почувствовал, как внутри у него всё похолодело. Идиот! Сидней?! Ты сейчас на другом конце света! Сердце пропустило удар, и в висках застучало тревожно, глухо. Но Хисын, уже копавшийся у корней ивы, лишь слегка покачал головой, не оборачиваясь. Его лопатки напряжённо двигались, но в самом жесте не было ни заминки, ни подозрения. — Где-где? — переспросил он рассеянно, вытаскивая из земли очередной корешок с глухим чавкающим звуком. — Не слышал про такую. Наш Чхончжин лучше, небось? Его голос был абсолютно спокоен, даже слегка насмешлив. В нём не было ни капли настороженности — только лёгкое рыбацкое бахвальство, та самая ленивая уверенность человека, который знает цену родному порту. Он не услышал в словах Джейка угрозы или лазейки — он услышал лишь странное название какой-то бухты, которая, конечно же, не могла сравниться с его родным Чхончжином. Джейк выдохнул с таким облегчением, что у него потемнело в глазах. Воздух вышел из лёгких со свистом, и на секунду перед глазами поплыли золотистые круги. — Да, наверное, — пробормотал он, сжимая в руках леску, которая вдруг показалась ему спасательным канатом. Пальцы дрожали, и он сжал их сильнее, чтобы Хисын не заметил. Эта непробиваемая уверенность Хисына в его легенде обожгла Джейка сильнее любой подозрительности. Если бы тот хоть на секунду насторожился, было бы легче — можно было бы злиться, оправдываться, врать активнее. Но это слепое, незаслуженное доверие... Оно жгло изнутри. Джейк молча сглотнул комок в горле и, сжимая в руках леску, побрёл к воде, чувствуя, как по спине бегут мурашки стыда. Он добрёл до большого плоского камня у самого края ручья и опустился на него, словно у него подкосились ноги. Камень был холодным, шершавым, покрытым тонкой плёнкой влаги. Положив леску и крючки рядом, Джейк уставился на бегущую воду, но его взгляд был пустым, устремлённым куда-то внутрь себя. Эхо недавнего смеха над зайцем ещё звенело в ушах, смешиваясь с гнетущим чувством вины. Вода журчала, перекатывая мелкие камушки, и этот звук казался насмешливым. Он так погрузился в свои тяжкие мысли, что почти не заметил, как Хисын, закончив копать коренья, направился к воде. Хисын присел на корточки у самого края ручья, чтобы умыться. Он зачерпнул ладони воды — ледяной, прозрачной, пахнущей тиной и холодом, — но вместо того, чтобы поднести их к лицу, его взгляд скользнул по сидящей неподалёку задумчивой фигуре. Джейк сидел на камне, сгорбившись, и выглядел таким потерянным, что это вдруг кольнуло Хисына в груди. И тут, совершенно спонтанно, ему в голову пришла дурацкая идея. Он снова зачерпнул воду и резким, точным движением плеснул ею в Джейка. Ледяная влага хлестнула Джейка по щеке и шее, заставив его вздрогнуть и очнуться от тяжких раздумий. Холод обжёг кожу, и по воротнику потекла вода, добираясь до ключиц. — А-ай! — вырвалось у него от неожиданности. Голос сорвался на смешной полувскрик. Он обернулся и увидел Хисына, который сидел у воды с самым невинным видом, но по дрожащим уголкам его губ было ясно — он едва сдерживает смех. В глазах Хисына плясали чёртики, такие живые, такие невоенные, что Джейк на секунду забыл, где они находятся. На секунду Джейк замер, а потом в его глазах вспыхнули озорные искорки, которых не было, кажется, с самого детства. Он не стал говорить. Он просто зачерпнул обе ладони воды и, не вставая с корточек, с силой выплеснул их в Хисына. Вода попала ему прямо в грудь. Хисын аж подскочил на месте, издав нечто среднее между вскриком и смехом — гортанное, звонкое, совершенно нелепое. — Ах ты так! — фыркнул он, и его сдержанность окончательно рухнула. Он больше не был северным солдатом, не был врагом. Он был просто мокрым, смеющимся парнем. Следующую минуту на берегу ручья творилось настоящее безумие. Двое взрослых с дикими криками и хохотом плескали друг на друга ледяной водой. Они не думали о войне, о долге, о лжи. Были только брызги, сверкающие на утреннем солнце, хриплый, заразительный смех и абсолютная, детская радость. Вода попадала в глаза, в нос, за шиворот, они скользили на мокрых камнях, но не могли остановиться. Наконец, вымокшие и запыхавшиеся, они отползли друг от друга, облокотившись спинами на камни. Хисын, отплёвываясь, смахнул рукой с мокрого лица воду, но не мог сдержать улыбки — губы сами собой разъезжались в разные стороны. Джейк, с мокрыми волосами, липнущими ко лбу, смеялся, глядя в небо, и смех этот был чистым — без горечи, без подтекста, просто смех. — Придурок... — вдруг прошептал Джейк, и в его голосе прозвучала такая странная, горькая нежность, что даже он сам удивился. Слово вырвалось само собой, но внутри оно отозвалось щемящей болью. Они переглянулись, и в этот момент все границы между ними растворились в сверкающих каплях ручья. Вода стекала по их лицам, по шеям, блестела на ресницах. — Сам такой, — так же тихо прошептал Хисын в ответ, и это прозвучало не как возражение, а как согласие, как признание их общей, прекрасной и страшной глупости. И тогда возникло незримое поле притяжения. Не было решительного движения — просто их тела начали медленно, почти непроизвольно сближаться, как две стихийные силы. Плечо Хисына отделилось от камня, Джейк бессознательно наклонился вперёд. Пространство между ними таяло с каждым ударом сердца. Вода журчала всё так же беззаботно, а они тянулись друг к другу, словно не могли иначе. Когда их губы, наконец, встретились, это показалось единственно возможным завершением этого движения. Поцелуй был нежным, но в нём не было ни капли неуверенности — только глубокое, выстраданное понимание. Губы Хисына, ещё холодные от речной воды, постепенно согревались их общим дыханием. Рука Джейка сама нашла шею Хисына, пальцы вплелись в мокрые волосы у его затылка. Волосы были тяжёлыми от воды, пахли рекой и чем-то тёплым, живым. Они не целовались — они растворялись друг в друге, как будто пытались вдохнуть одну жизнь на двоих. Джейк чувствовал, как все мышцы Хисына обмякли, отдаваясь этому моменту полного доверия. Всё вокруг растворилось в тепле, рождающемся в точке соприкосновения их тел. Они сидели по разные стороны от огня. Хисын смотрел в костёр так сосредоточенно, будто это был его единственный якорь. На самом деле он просто боялся поднять глаза. Боялся встретиться взглядом с Джейком и увидеть там вопрос, на который у него не было ответа. Или, что ещё хуже, — увидеть там понимание. Прощение. Эту проклятую нежность, от которой внутри всё переворачивалось, хотя должно было претить. Ему хотелось забыть. Сделать вид, что ничего не было. Что тот поцелуй у реки — просто сон, липкий, стыдный, от которого просыпаешься с облегчением и дрожащими руками. — Слушай... — вдруг начал Джейк, и в его голосе послышалась та самая хрупкая неуверенность, с которой обычно касаются только что зажившей раны. — Давай не будем об этом, — выдохнул Хисын раньше, чем тот успел продолжить. Резко, почти грубо. Словно захлопнул дверь перед самым носом. — Мы оба давно не были с женщинами, вот и всё. Ерунда, которая ничего не значит. Не бери в голову. Глаза Джейка, поднятые на него через огонь, на мгновение отразили растерянность. А потом — что-то другое. Какая-то глухая, тяжёлая горечь, которая осела на дне зрачков. Возможно, Хисын был прав. Для кого-то другого. Джейк молча смотрел на него. И чувствовал, что слова Хисына — ложь. Не потому, что он их анализировал. Он знал разницу: как пахнет случайная близость от отчаяния — и как пахнет настоящее. А там, на мокрых камнях, было не одиночество. Там был Хисын. Его дрожь, сбитое дыхание, пальцы, вцепившиеся в чужие волосы так, словно от этого зависела жизнь. Это не было «ерундой». Это было единственным настоящим за последние месяцы. Но Хисыну нужно было верить в свою ложь. И Джейк позволил ему эту роскошь — молча, глотая горечь вместе с дымом от костра. Хисын не выдержал этого взгляда — упёрся в рыбу на камне. Его пальцы, ещё несколько минут назад такие тёплые и живые в волосах Джейка, теперь деловито, даже чересчур сосредоточенно, разделывали улов. Он чувствовал, как между ними снова вырастает стена. Та самая, которую он так старательно возводил все эти дни. Та самая, которую они оба только что разрушили у реки. Это была слабость. Просто слабость. Этого не должно было случиться. Этого не было. На плоском камне у углей лежала их скромная добыча — последняя рыбина. Хисын аккуратно разделил её пополам и протянул большую часть Джейку. Жест заботы, который теперь казался неуместным после его резких слов. — Бери. Ты сегодня заслужил, — его голос был тихим, но твёрдым. Слишком твёрдым для человека, который всего час назад дрожал в чужих объятиях. Он смотрел куда угодно — на огонь, на рыбу, на свои руки, — только не на Джейка. Джейк молча принял рыбу. И Хисын, краем глаза заметив это, почувствовал, как внутри что-то неприятно сжалось.