Repeat Until Death

— Я сказал, я не могу вернуться в часть, — повторил Джейк, и его голос обрёл странную, металлическую твердость. Он смотрел куда-то мимо Хисына, в багровеющий закат. — В тот день, когда ты нашел меня... я не выполнял задание. Я бежал. Он выдохнул и наконец посмотрел на Хисына. Тот стоял, не двигаясь, его глаза постепенно расширялись от нарастающего шока. — Ты что? — прошептал Хисын, и в этих словах было столько леденящего презрения, что Джейк почувствовал физический укол. — Ты... собирался сдать своих? Перебежать к ним? — Нет! — отрезал Джейк с яростью, направленной на самого себя. — Я просто... не мог больше. Понимаешь? Я сломался. Я больше не мог видеть, как умирают мои товарищи. — Нет, не понимаю! — вскрикнул Хисын. — Ты не мог! Лучше скажи, что всё это глупая шутка. Джейк молчал. Он видел, как в глазах Хисына борются ненависть к поступку и то странное, непонятное чувство, которое он испытывал к самому «Джунсо». Ожидание удара, крика, обвинений было невыносимым. Но удар не последовал. Больше они не разговаривали. Хисын развёл крошечный костёр, его движения были резкими, отрывистыми. Он не смотрел на Джейка, не предлагал ему еды. Он сидел, уставившись в огонь, и его молчание было оглушительным. Наступила ночь. Хисын сидел неподвижно, его профиль вырисовывался тёмным силуэтом на фоне углей. Он поднял голову и уставился в чёрное, звёздное небо. Он больше не видел Бога. Он видел того, кто сидел в двух шагах от него. Он должен был возненавидеть его ещё после того поцелуя. А вместо этого он чувствовал лишь тяжёлую, тягучую жалость и какую-то странную ответственность. Как будто, бросив его сейчас, он совершит куда больший грех. Он провёл рукой по лицу, смывая усталость и смятение. Потом встал и, не глядя на Джейка, молча направился прочь, скрывшись за деревьями на опушке. Джейк наблюдал, как его фигура растворяется в сумерках. Вот и всё. Хисын одумался. Понял, что связываться с трусом — себе дороже. Возвращается к своим, к долгу, к чистой совести. И странное дело, в этой мысли не было ни паники, ни злости. Лишь тяжёлая, апатичная пустота. Было очевидно, что такое случится, и, если честно, простой уход — это ещё очень благосклонно. Для такого, как он, куда более подходящим концом было бы удушение — как в их первую встречу. Быстро, без лишних слов. Холод земли под спиной и темнота. Такая смерть была бы честной. А это... это была просто отсрочка приговора. Он не знал, сколько прошло времени — несколько минут или полчаса. Он почти дремал, погружённый в оцепенение, когда послышался мягкий шорох шагов. Джейк медленно поднял веки, не веря своим глазам. Из темноты возникала знакомая фигура. Хисын. Он подошёл и, не говоря ни слова, протянул ему небольшую охапку — несколько бледных, очищенных от грязи кореньев лопуха и пучок кисловатого на вкус дикого щавеля. Джейк медленно поднял на него глаза. В его взгляде читался вопрос. Он, закоренелый лжец, смерил этого человека своей меркой — и ошибся. Хисын оказался лучше, проще, честнее. И именно это окончательно добило Джейка, заставив почувствовать себя последним ничтожеством. Он не просто солгал — он осквернил что-то чистое самой готовностью поверить в подлость. — Я не вернусь, — тихо сказал Хисын, глядя на огонь. — Меня сочтут пропавшим. Будут вопросы, на которые у меня нет ответов. — Он устало провел рукой по лицу. — Остаёмся вместе. Других вариантов у меня нет. С этими словами он опустился на землю у костра, спиной к тому же дереву, что и Джейк, но на почтительном расстоянии. Он смотрел на профиль Хисына, озарённый огнём, и не мог найти ответа. Любой нормальный солдат на его месте избавился бы от предателя. Но Хисын нарушил все правила. Он выбрал самый трудный, самый бессмысленный с точки зрения войны путь. И этот выбор, эта слепая, упрямая верность призраку по имени «Ю Джунсо» заставляли Джейка чувствовать себя последним ничтожеством. Они легли спать под разными деревьями, разделённые парой метров. Джейк, изможденный физически и морально, почти мгновенно провалился в тяжёлый, беспокойный сон, полный взрывов и искажённых лиц его товарищей. Хисын не спал. Он лежал на спине и смотрел на просветы между ветвями, сквозь которые проглядывали холодные звёзды. Тихие, прерывистые всхлипывания доносились до него из темноты. Он перевернулся на бок, лицом к тёмному силуэту Джейка. В кромешной тьме он был едва различим — всего лишь сгусток тени, более тёмный, чем окружающий мрак. Но Хисын видел каждую деталь. Линию его плеча, наклон головы, полуоткрытый рот, из которого вырывались эти душераздирающие звуки. Он плакал. От сей картины, с непреодолимой силой, его охватило желание. Какое-то щемящее, защитное. Желание перешагнуть эти два метра, опуститься рядом на колени, положить ладонь на его вздрагивающую спину и... поцеловать. «Поцеловать?» — эта мысль обожгла его сознание, заставив сердце пропустить удар. Она была настолько дикой, настолько неуместной здесь, в промозглом воздухе, над сжавшимся в комок дезертиром, что Хисын едва не отшатнулся сам. Он попытался встряхнуться, словно сбрасывая наваждение. Но мысль уже пустила корни, пульсируя где-то в висках. Он лихорадочно начал искать объяснение, цепляясь за спасительную соломинку рассудка. «Это всё проклятое воздержание, — подумал он с горькой усмешкой. — Месяцы в окопах, без женской ласки, без простого человеческого тепла. Любой бы на моем месте... Это просто инстинкт, физиология, не больше». Он смотрел на сгорбленную спину Джейка, и ничего женственного в этом не было. Ничего влекущего в этом быть не может. Была только боль и отчаяние. Он сжал зубы, приказывая себе думать о другом, так и не сомкнув глаз до рассвета. Но усталость, коварная и неумолимая, всё же взяла своё. Глаза Хисына сомкнулись в тот момент, когда небо на востоке уже начало светлеть, окрашиваясь в бледные, водянистые тона. Проснулся первым Джейк. Его разбудил пронизывающий утренний холод, заставивший инстинктивно съёжиться. Воздух был свежим и ледяным, роса серебрилась на пожухлой траве, а с земли поднимался лёгкий, колкий пар. Он потянулся, и взгляд его упал на Хисына. Тот спал, сидя прислонившись к дереву, его голова склонилась на грудь. Впервые за всё это время Джейк видел его лицо полностью расслабленным. Морщины напряжения разгладились, делая его моложе, почти беззащитным. Джейк боялся пошевелиться, боялся спугнуть эту хрупкую картину. Под шорох ветра в голых ветвях и далекие птичьи трели его веки снова сомкнулись, и он погрузился в короткий, тревожный полудрём. Их обоих резко выдернул из забытья один и тот же звук — громкий, неожиданный и очень близкий. Глухой стук, а за ним — треск сучьев и шуршание в кустах метрах в десяти от них. Вражеский патруль! Адреналин ударил в голову, вытеснив всё остальное. Они метнулись с земли одновременно, инстинктивно пытаясь укрыться за одним и тем же большим валуном. Столкновение было нелепым и стремительным. Оба потеряли равновесие и в одном комке рухнули за камень, прижавшись друг к другу в попытке стать меньше. Они замерли, затаив дыхание, сердца колотились в унисон, а в их широко раскрытых глазах читался только ужас неминуемой смерти. Минута тянулась вечностью. Ни голосов, ни шагов. Только ветер и настороженная тишина. И тогда из-за куста, прямо перед их укрытием, выскочил он. Крупный, серо-бурый заяц. Он сел на задние лапки, повёл ушами, озираясь, а потом принялся деловито обгладывать кору с молодого побега, громко постукивая по ней зубами. Именно этот звук они и приняли за приближающиеся шаги. Напряжение, сковывавшее их тела, ушло мгновенно, оставив после себя пустоту и легкую, почти истерическую слабость. Джейк, лежавший на Хисыне, медленно поднял голову и посмотрел на грызущего зайца. Потом его взгляд пополз вниз, встретившись со взглядом Хисына. И тут же, одновременно, они оба фыркнули. Тихий, сдавленный смешок вырвался у Хисына. Джейк ответил коротким, хриплым хихиканьем, и его грудь, прижатая к груди Хисына, содрогнулась. Они не хотели смеяться, это была реакция сброшенного стресса, нервная, неконтролируемая. Они смотрели то на зайца, то друг на друга, и тихий, прерывистый смех сотрясал их тела, сплетённые в нелепой позе. Наконец Джейк откатился от него, сел на землю и, откинув голову, засмеялся уже громче, по-настоящему. Звук был хриплым, но светлым. Хисын, всё еще лежа на спине, смотрел в проясняющееся небо и улыбался, чувствуя, как странная, давно забытая лёгкость наполняет его. Это длилось всего несколько секунд, но в эти секунды не было никакой войны — только два перепуганных до смерти дурака и один беззаботный заяц. Когда смех стих, они поднялись, отряхиваясь. Хисын, всё еще улыбаясь, кивнул в сторону скрывшегося в кустах зверька. — У меня сердце в пятки ушло. — Да уж, — хрипло выдохнул Джейк, поправляя куртку. — У меня тоже. Они переглянулись ещё раз, и в воздухе снова повисло то самое болезненное невысказанное, но сейчас к нему добавилась тонкая, хрупкая ниточка общего, пусть и глупого, переживания.