Франкенштейн: Возрождение

Колючая морозная ночь окутала лес, посреди которого возвышался старинный особняк. В комнате спала девушка. Ее вьющиеся каштановые волосы были разбросаны по подушке. Сон был беспокойным: ей снились кошмары. Гроза. Горящий особняк. И нестерпимо пронзительный крик в ночи: «Виктория! Виктория!!» Он звал ее, но она не ответила. Но затем какая-то сила, необъяснимая, влекущая, разрывающая сердце и душу на части, заставила ее пожалеть о своем решении. И она ворвалась внутрь. Оглушительный взрыв — последнее, что она помнит. И снова этот крик. Отчаянный, молящий, но отдаляющийся «ВИКТОРИЯ....!!!» И тут она разбудила себя собственным криком. В который раз, каждую ночь, все снова и снова... В холодном поту, дрожа всем телом, она села на постели, прижимая к себе одеяло. В окне беспощадно завывала вьюга, вламываясь в окна. Словно ее прошлое дышало ей в спину. Дрожащими руками она зажгла свечу, словно в ее крошечном кусочке света искала спасение от нескончаемого ада. И вдруг она почувствовала...ЕГО. Он не выдал себя ни единым шорохом. Нет. Но она будто кожей ощутила его присутствие. Его тягучее дыхание.. На мгновение ей показалось, что она теряет рассудок. И прежде чем она успела понять, сон это или все же явь, она вдруг негромко сказала, куда-то в темноту, каким-то не своим голосом: – Если ты здесь, пожалуйста, выйди из тени. И вдруг она услышала тихое утробное рычание. Не угрожающее. Скорее неумолимое. Высокая статная фигура, такая знакомая ей до щемоты в сердце, вдруг медленно выплыла из полуночной тьмы. Тень неотвратимого ужаса тотчас пробежала по ее лицу. – Ты, это ты... – она задрожала сильнее. – Ты нашел меня.. – наконец выдохнула она, прикрывая рот рукой. – Да, Виктория, я нашел тебя, – так же глухо и абсолютно просто ответил ей монстр. – Позволь только я оденусь. Он ждал. Молча, без давления, отвернувшись, ждал. Он слышал легкое шуршание ткани, как девушка зашнуровывает корсет на груди. Спустя несколько минут она подала ему сигнал. И он развернулся именно в тот момент, когда она зашнуровывала себе протез на ноге, которой больше не было. – Видишь? – усмехнулась она. – У меня тоже есть уродство. Несколько секунд ночной гость пытливо взглядывался в ее лицо. Затем заговорил. – По-твоему, я чудовище. Не так ли, Виктория? Ты отвергла меня, потому что я не такой, как ты хотела. Клякса, ошибка. Я даже не человек. Отброс, помойка из частей мертвецов. Виктория опустила юбки и медленно, собирая остатки мужества, встала с постели. Каждое слово било ее, словно кнутом по оголенной коже. – Чего ты хочешь? – спросила она. Не с вызовом, с мольбой. Он ответил не сразу. Молчание между ними было плотным, почти осязаемым — как ледяной туман, заполняющий комнату. За окном ветер бился в ставни, будто требовал впустить его внутрь, но здесь, между ними, было тише, чем в могиле. Монстр медленно сделал шаг вперед. Половицы жалобно скрипнули под его весом. Он остановился, будто опасаясь приблизиться слишком резко — как зверь, помнящий, что однажды уже был изгнан ударом. — Я пришёл не за местью, — наконец произнёс он. Голос был низким, шероховатым, словно каждая фраза царапала его горло изнутри. — Если бы я хотел твоей крови, ты бы не проснулась. Виктория вздрогнула, но не отступила. Она стояла прямо, опираясь на трость. Пальцы побелели от напряжения. — Тогда зачем? — прошептала она. — Зачем ты разрушил моё убежище? Моё забвение? Он склонил голову набок — жест почти человеческий, почти… печальный. — Потому что ты — единственная, кто знал мою сущность до того, как я стал чудовищем. Потому что ты ушла, оставив меня жить с этим знанием. И потому что ты солгала себе, думая, что можешь исчезнуть, не забрав с собой последствия. Он поднял руку — огромную, сшитую из чужих судеб, — но остановил её в воздухе, не касаясь. — Ты спрашиваешь, чего я хочу? — Его глаза блеснули в полумраке. — Я хочу ответа, Виктория. Я хочу знать, почему ты выбрала огонь вместо меня. Слова повисли между ними, как приговор. Виктория медленно вдохнула. Грудь болезненно сжалась — не от холода, от воспоминаний. От того дня. От дыма. От выбора, который всё ещё горел внутри неё сильнее любого пожара. — Потому что… — её голос дрогнул, — потому что я испугалась не тебя. Она подняла на него глаза. — Я испугалась того, кем я стала рядом с тобой. Она сделала шаг ближе к нему. Она не боялась его, нет. Она смирилась. Словно его приход означал приговор. Он пришел за ответами, которых у нее не было. И это было хуже мести. Настолько беспощадно было раскаяние, пожиравшее ее сердце. Она чувствовала себя мертвецом: живая снаружи, но медленно умирающая внутри. И она сломалась. – Да...– с трудом вдохнула она. – Да! Да, ты прав! Я солгала себе. И теперь мне приходится платить за это очень высокую цену. Я слишком много возомнила о себе. Моя гордыня, мое тщеславие, моя самонадеянность не позволили принять тебя таким, какой ты есть, а не таким, как я хотела. Я недооценила тебя, обращалась с тобой жестоко, была несправедлива к тебе. И в конце концов отвергла. Мне жаль, что я причинила тебе такую боль. С тех пор – клянусь тебе! – не проходит ни одного дня, ни одной ночи, чтобы я не пожалела о содеянном. Уж если кто и чудовище, так это я. Это Я, Я – ЧУДОВИЩЕ! – ее голос становился все отчаяннее и внезапно сорвался на крик. – Прости меня, – она разрыдалась. В этом не было наигранности. Искренне, по-детски, закрыв лицо руками и отпустившись перед ним на колени, вот так, сраженная горем, она плакала. Плечи ее не переставали вздрагивать. – Прости меня, если только ты сможешь... А если не можешь, убей меня, потому что я больше не вынесу... Он вздрогнул. Не от слов — от того, как она рухнула перед ним. Колени ударились о пол с глухим, почти неприлично громким звуком, будто сама ночь ахнула. Он не ожидал этого. Не готовился. В его воображении она должна была оправдываться, защищаться, бояться. Но не ломаться. Монстр сделал шаг назад — рефлекс, древний, животный. Потом ещё один. И остановился. — Встань, — сказал он резко. Слишком резко. — Не смей. Она не слышала. Или не могла. Слёзы душили, слова путались, дыхание рвалось, как ткань. — Я… я думала, что контролирую жизнь и смерть… — сквозь рыдания вырвалось у неё. — Что могу исправить мир… А я всего лишь… всего лишь искалечила тебя… и себя… Он смотрел на неё сверху вниз — на хрупкую спину, вздрагивающую под тонкой тканью, на протез, неуклюже подвернувшийся под юбкой, на руки, закрывающие лицо, будто это могло спасти. И вдруг в нём что-то треснуло. С глухим, почти звериным рычанием он сократил расстояние между ними в два шага и опустился на колено — неловко, тяжело, будто это движение не было предусмотрено для тела, собранного из чужих частей. — Я пришёл не для того, чтобы ты унижалась, — процедил он. — И не за твоей смертью. Он колебался. Его рука зависла в воздухе — та самая, которой он когда-то ломал двери и кости. Медленно, почти болезненно медленно, он коснулся её запястья и отвёл руки от лица, заставив её взглянуть на себя. Её глаза были красными, опухшими, живыми. Слишком живыми. — Ты хочешь, чтобы я убил тебя, потому что это проще, — сказал он тише. — Проще, чем жить с тем, что ты сделала. Проще, чем смотреть на меня. Он наклонился ближе. Их дыхание смешалось — его холодное, тяжёлое, её рваное и горячее. — Но я не дам тебе этого, Виктория. Он выпрямился и всё-таки помог ей подняться — не грубо и не бережно. Но так, как поднимают того, кто должен стоять сам. — Ты создала меня не для того, чтобы я стал твоим палачом, — продолжил он. — Ты создала меня, потому что боялась одиночества. Его взгляд стал жёстче. — И теперь ты узнаешь, что это такое — жить с тем, кто помнит всё. Он отпустил её. — Я не прощаю тебя. Пауза. — Но и не убью. Он отвернулся и шагнул к тени, откуда пришёл, словно растворяясь в ней. — У тебя есть выбор, — бросил он напоследок. — Остаться здесь и продолжать умирать каждую ночь… Он обернулся. — Или пойти со мной — и наконец встретиться с тем, что ты создала. Тень сомкнулась вокруг него. Комната снова стала пустой. Но в груди Виктории впервые за долгие годы не было только ужаса. Там было нечто хуже. И, быть может… спасительнее.