Франкенштейн: Возрождение

– Постой! – в отчаянии вскрикнула она, протягивая руку вслед..и замолчала, испугавшись собственного крика. Он застыл в полушаге, не оборачиваясь. – Ты прав. Я не заслуживаю смерти, потому что это было бы искуплением. Я убийца, – она с трудом сдерживала рыдания, но слезы продолжали катиться по щекам. – Ужасное, ужасное чудовище. Я не заслуживаю тебя. Я не дала тебе даже имени. Но спустя время, лежа здесь, обездвиженной, я много думала и поняла, что, уничтожив тебя, я уничтожила и себя. Мне так стыдно об этом говорить, но ты не представляешь, как я рада, что ты жив. И в то же время я подарила тебе не только жизнь против твоей воли, но и бессмертие. Дар и проклятие.. Я не смею даже просить тебя о том, чтобы ты по-настоящему простил меня. Я отдала бы все на свете, чтобы уйти с тобой! – Каждое слово мешало ей дышать. Она чувствовала, как сердце переполнено болью настолько, что ему стало слишком тесно под корсетом.... Он закрыл глаза. Не демонстративно — словно иначе не мог выдержать. Слова Виктории били сильнее, чем камни и пули, сильнее огня. Потому что в них не было просьбы о спасении. В них было признание. Он медленно выдохнул. Тяжело. Глухо. И только после этого обернулся. — Ты не убийца, — сказал он наконец. — Ты — создатель, который испугался собственного отражения. Он подошёл ближе. Теперь между ними не осталось ни тени, ни расстояния. Только тусклый свет свечи и правда, от которой некуда было деться. — Ты не дала мне имени… — его голос стал тише, странно уязвимым. — А знаешь ли ты, что значит жить без него? Он наклонился, чтобы быть с ней на одном уровне. — Когда у тебя нет имени, ты — не человек и не зверь. Ты — ошибка, которая ходит и дышит. Он осторожно — почти благоговейно — коснулся её груди ладонью. Не кожи, нет. Корсета. Там, где сердце билось слишком быстро, слишком болезненно. — Я чувствую, как тебе тесно, — сказал он. — Не только здесь. Его пальцы дрогнули. Он отнял руку, словно испугался собственной слабости. — Ты подарила мне бессмертие – да, — продолжил он. — Но ты не знаешь, что это значит — смотреть, как мир стареет, гниёт и забывает, пока ты остаёшься. Его взгляд стал тёмным, почти бездонным. — Я пережил тех, кто бросал в меня камни. Пережил тех, кто пытался меня убить. Переживу и тебя. Он замолчал. Долго. Потом вдруг добавил едва слышно: — И это — наказание не только для меня. Он выпрямился. — Ты говоришь, что отдала бы всё, чтобы уйти со мной. Пауза. — Тогда знай: путь со мной — не путь искупления. Это путь памяти. Ты будешь видеть последствия каждого своего решения. Каждый мой шрам. Каждую смерть, которую я переживу. Он протянул руку. Не требовательно. Не властно. Он ждал. — Если ты пойдёшь со мной, — сказал он, — ты больше не сможешь прятаться за болью и раскаянием. Ты дашь мне имя. И будешь жить рядом со мной до тех пор, пока твое дыхание не иссякнет. Их взгляды встретились. Его – холодный и болезненный, ее – отчаянно молящий. — Не потому, что ты заслужила меня, Виктория. А потому, что ты выдержишь меня. Свеча дрогнула. Тень на стене качнулась, словно весь дом затаил дыхание. Рука всё ещё была протянута. Выбор — впервые за долгие годы — действительно был её. Она вздрогнула. От осознания. Едва заметно, но это не ускользнуло от его взгляда. Его слова были страшнее плетей. Если бы она могла, она предпочла бы их. Но она знала. И не просто знала. Она чувствовала. Всеми фибрами души: он прав. Прав до конца, без остатка. – Ты знаешь, мне очень жаль. Моим поступкам нет ни объяснения, ни оправдания, ни прощения. Ты не можешь умереть, но и жить невыносимо. И боюсь, у нас с тобой одна доля. Или похожая. Я будто бы не могу остаться, потому что знаю: я недостойна принятия, недостойна прощения. Потому что я отняла у тебя право на существование. Я создала тебя, а потом осудила. Я не дала тебе принятия. И поэтому было бы нелепо надеяться получить это от тебя. Я чувствую, что не могу остаться, и в то же время не могу покинуть тебя. Потому что, если я сделаю это, я умру от горя. Я... я предам себя саму. Я не знаю, что мне делать. – Она снова заплакала. Горько, отчаянно, как дитя. – Я...любила тебя. Он замер. Не потому, что не ожидал этих слов. А потому, что они попали — точно, без промаха, туда, где в нём ещё оставалось что-то живое. — Любила… — повторил он тихо, словно пробуя слово на вкус. Оно звучало странно в его устах. Тяжело. Почти болезненно. Он медленно опустил руку. Протянутая ладонь дрогнула, но не исчезла. Он смотрел на неё так, будто видел впервые — не создателя, не судью, не палача. Женщину, сломленную, изувеченную страданиями не меньше его самого. — Если бы ты не сказала этого, — произнёс он после долгой паузы, — мне было бы легче уйти. Он сделал шаг ближе. Теперь между ними оставалось совсем немного воздуха — слишком мало, чтобы скрываться, слишком много, чтобы коснуться без последствий. — Ты говоришь, что отняла у меня право на существование, — продолжил он. — Но посмотри на меня. Я существую. Его голос стал жёстче. — А ты — нет. Он жестом указал на неё — на трость, на протез, на зажатую грудь, на слёзы, которые выматывали её изнутри. — Ты осталась жива, но ты не живёшь. Ты заперла себя здесь, в этом доме, в этих ночах, в этих кошмарах. Он наклонился, почти касаясь лбом её лба. — Ты наказала себя раньше, чем это сделал бы я. Она рыдала. Он видел, как её плечи содрогались, как губы дрожали, как взгляд метался — потерянный, молящий, отчаянный. И тогда он сделал то, чего не делал никогда. Он коснулся её лица. Неуверенно. Кончиками пальцев. Словно боялся, что она исчезнет или рассыплется под его прикосновением. Его кожа была холодной, шершавой, чужой — но прикосновение было неожиданно бережным. — Ты говоришь, что не можешь остаться и не можешь уйти, — сказал он. — Это правда. Он чуть наклонил голову. — Потому что ты стоишь там же, где стоял я, когда ты отвернулась от меня. Он убрал руку. — Я не могу дать тебе прощение, Виктория. Не сейчас. Возможно — никогда. В комнате повисла тяжелая пауза. — Но я могу дать тебе то, чего у меня самого не было. Он выпрямился и снова протянул руку — теперь уже не как приглашение, а как решение. — Я не буду преследовать тебя. Я буду сопровождать. Его голос стал глухим, окончательным. — Не как спаситель. И не как судья. А как тот, кто будет рядом, пока ты учишься жить с тем, что любила и разрушила. Он посмотрел ей прямо в глаза. — Если ты любила меня, — сказал он, — тогда встань. Не ради меня. Ради того, чтобы больше никогда не бежать от себя. Свеча погасла. Комната погрузилась во тьму, но между ними больше не было пустоты. Только две души, связанные жизнью, которой никто из них не просил — и которую теперь предстояло выдержать вместе...