Объект для изучения

— Снова хочешь завести этот разговор? — голос прорезается еле слышно, через бьющую по ушам музыку. Он звучит инородно, но юноша привык его слышать на протяжении уже пары лет. — Да. — он, не задумываясь, отвечает, склоняясь в полутьме над листком бумаги, вычерчивая круги и подписывая их, проговаривая под нос что-то, что разобрать удавалось лишь ему. — Как думаешь, Гордыня подойдёт мне? — Твоей матери больше подходит. — парень затягивается сигаретой, пепел падает на красный ковёр, выглядящий в полутьме тёмно-бордовым. — В ней гордыни через край. — ещё одна затяжка, и дым окутывает маленькое пространство, заполняя ноздри и заставляя отвлечься от своего чертежа, игнорируя слова о матери. — Серьёзно, Дань Хэнь, хочешь сбежать из этого прекрасного места? Вот чего тебе здесь не хватает? Выпивка и девки есть, наслаждайся сколько угодно. Названый лишь губы поджимает, зачёркивая круги, в которые точно не поедет ни под каким предлогом: чревоугодие, гордыня, жадность. Из всех нарисованных его привлекали уныние и зависть — в них можно было спокойно существовать и не беспокоиться ни о чём, кроме своего питания, но с этим он разберётся, стоит лишь выйти отсюда, сбежать и вдохнуть свободы без запаха сигарет, дешёвого алкоголя и женских стонов, которые в этом месте не были редкостью. Раз в десять минут кто-то, да соблазнял кого-то, утаскивая к себе в постель, от чего Дань Хэнь лишь кривил лицо, получая новую порцию осуждающих взглядов. — Меня не интересует постоянно выпивать, курить и сношаться, как кролики. — цедит сквозь зубы, не смотря на друга, который уже доставал вторую сигарету, чтобы закурить. — Ты не понимаешь, насколько мне отвратительно это место. — А другим нравится. — парирует, поджигая новую порцию никотина и ненавистливого взгляда на ближайшие минуты две. — Чувак, мы же с тобой это не раз обсуждали, ни раз проговаривали. Ты — инкуб, от своего греха никуда не денешься, смирись и станет легче жить. Дань Хэнь лишь качает головой, тяжело вздыхая и сжимая в своих ладонях единственное маломальское спасение — самодельную карту. Она вселяла некое ощущение спокойствия и надежду на лучшее будущее, о котором он давно мечтал, с малых лет. Эта комната нишевого борделя, с большой двуспальной кроватью, несколькими любезно оставленными баночками смазки и презервативов на тумбочке, пропахших пролитым на простыни алкоголем и брошенным пеплом, — не вселяла доверия, а то, что рядом находился друг, единственный демон, удостоившийся доверия, так топчет мечту, вгоняя в грудь кол, ещё сильнее омрачало плачевное состояние, но Дань Хэнь держался, сжимая в ладони так крепко бумагу, насколько мог. Обиды внутри не было, было просто пусто. — Дракош, правда, бросай свои детские мечты. Ты давно не ребёнок, чтобы верить в сказки о том, что от греха можно очиститься. — юноша тушит сигарету об чистую простынь, оставляя на ней чёрное пятно. Он скрещивает руки на груди, одаривая сочувственным взглядом инкуба перед ним, даже в полутьме это ощущается слишком чётко, вызывая эмоции, которые не хотелось бы чувствовать. — Ну, уйдёшь ты в другой круг и что? Что поменяется? Твой грех аннулируется? Похоть — не самое худшее, что могло достаться. — риторические вопросы остаются в воздухе, хотя оба знают ответы на них. А от последнего предложения губы сами по себе поджимаются, хоть и глаза не выражают эмоций. Он привык, смирился с тем, что поддержки ни с чьей стороны не будет, но друг улыбается приторно-нежно, в очередной раз делится сигаретой, впихивая насильно, чтобы "расслабился", усаживая парня рядом с собой на кровати, гладя по спине, словно он не понимающий ничего в жизни ребёнок. Молчание повисает над ними тяжёлой атмосферой. Дым обжигает горло и губы, оседая неприятно в лёгких, но Дань Хэнь опять ничего не говорит, не пытаясь откашляться или прекратить делать затяжки, даже не пытается вырваться от слишком навязчивых прикосновений, скользящих по его бёдрам, поднимающихся к груди и останавливающихся, граничащих с интимностью, лишь морщится и резко ложится на белоснежную простынь, смотря в потолок. Тяжесть от чужого тела ощущается на бёдрах, и он знает, к чему это ведёт, раз они в таком месте, к сожалению. Пальцы нежно стряхивают на пол пепел тлеющей сигареты. Она не расслабляет, а оставляет ещё более глубокое чувство отвращения к этому месту и к человеку на себе, к его ладоням, уже в открытую залезающим под многослойную тунику, к его словам, что адорождённый должен остаться с ним, шепчущим слишком близко. Его глаза с вожделением смотрят в чужие ярко-бирюзовые, и Дань Хэнь отворачивается, не выдерживая того, сколько желания на него пытаются вылить. Прикосновения жгут, пальцы слишком разгорячённые касаются всех возможных мест, заставляя прогибаться в спине и жмурить глаза, стараясь хоть как-то игнорировать это; поцелуи, с отвратительным вкусом сигарет, остаются на губах горечью. Чёрные длинные волосы выглядят слишком выделяющимися на белой простыне, и в этом Дань Хэнь уверен больше, чем в правильности всего происходящего. Его тело само поддаётся, отвечает на всё с большой охотой, цепляясь за чужие плечи пальцами и прижимаясь к другу сильнее, чем можно было, открывает шею для новых поцелуев, сводящих с ума. Дыхание сбилось напрочь, срываясь на тихие стоны, когда ласки с шеи переходят на грудь, а после — всё ниже и ниже, доходя до паха; он и не заметил, когда его раздели, а в голове лишь одна неприятная мысль, преследующая его каждый раз: "Я снова совершаю грех". — Расслабься, милый, ты справишься. — на ухо шепчут приторно-нежно, от чего по спине ползут мурашки и он прогибается, подставляясь под любые прикосновения, которые его ждут, будь то нежные поглаживания или грубые удары, смотря по предпочтениям его клиента; он сильнее впивается ногтями в плечи другого демона, расцарапывая их в кровь, стараясь унять неприятное чувство внутри себя. — Может, хоть таким способом ты поймёшь, что быть инкубом не так плохо. — снова касается, но уже щеки, нежно гладя её большим пальцем и заставляя смотреть в глаза. От чего процесс становится ещё более невыносимым. Тело горит, словно в горячке, фантомные поцелуи чувствуются везде, а шея приятно побаливает от покрывающих её красных кругов, растекающихся по белоснежной коже клеймом. На утро они станут фиолетовыми. Через пару минут совершится ещё одно грехопадение в его жизни.

***

Прикосновения. Его трогают девичьи пальцы, цепляются за плечи, она прижимается к нему грудью, стараясь усилить телесный контакт, слегка царапает кожу своими длинными ногтями, оставляя красные полосы, стонет так громко, что кажется, её соседи могут услышать это. Она получает наслаждение, не понимая и не осознавая, что уже через пару минут её душа будет в руках Дань Хэня, маленькая человеческая душа, которая не стоит ни гроша в аду, да и в этом мире. Юноша одевается, закончив с этой девушкой, довольно милой и жизнерадостной; её светлые волосы спутаны, щёки покраснели, а сама она выглядела смущённой и удовлетворённой. Она не назвала своё имя или возраст, поэтому он не мог сочувственно произнести её имя или понять, у кого сейчас забрал будущее, когда смотрел на тлеющие в глазах девушки последние искры жизни. Взгляд то и дело цеплялся за уже мёртвое тело на кровати, любезно прикрытое одеялом, чтобы лишний раз не смотреть на её обнажённое тело, покуда юноша собирался отправиться домой. Он в последний раз провёл по её светлым волосам, слегка улыбаясь. Она попадёт в ад за своё грехопадение, как и все, кто с ним спал, как и многие, кто спал с его матерью или с другими демонами. Он проводит рукой по её векам, закрывая распахнутые зелёные глаза, и слегка улыбается. Однажды встретятся в аду, в каком-нибудь из кругов. И если та его ударит или что-нибудь похуже сделает, в целом, Дань Хэнь и не будет особо против. Ад встретил его как обычно. Бордели почти что на каждом шагу, демоны, целующиеся в переулках и подворотнях, трогающие друг друга так страстно, что кажется, вот-вот залезут под кожу, царапая то место, где должна быть душа; суккубы, обслуживающие клиентов, стоя на коленях с задранными юбками, или с ладонью, с впившимися в их волосы пальцами, на голове. Ощущение принадлежности к этому неумолимо жило внутри с самого детства, как инстинкт; он был чужим по своим внутренним убеждениям, но был своим по природе, а другим везло попасть сюда взрослыми, наслаждаться своим грехом, ловить кайф от случайных связей, без потребности каждую вторую неделю страдать от ломки и демонических инстинктов, говорящих, что уже пора покушать сексуальной энергии. Каждый второй здесь был занят своим делом — кто-то работал в борделях, сдавая комнаты, подавая алкоголь, презервативы и смазку, хотя это было и не обязательно, особенно презервативы — почти что ни одна суккубша не способна зачать ребёнка, не то что уж родить; кто-то же занимался собирательством душ и совращением молодых парней и девушек, которые с радостью отдавались, поддаваясь очаровательным прикосновениям и красивым глазкам, с нежной улыбкой. Взгляд скользил по родным улочкам, переполненным тех, кого устраивает этот уклад, и это навевало грусти: им дали право выбора, а у него отняли. — Эй, голубой. — его окликивает один из нескольких демонов, старающийся не сорваться на смех перед своими друзьями-уродами, которые уж слишком зачастили караулить его после работы. — Ходят слухи, что со своим другом переспал. Решил оправдать кличку "Голубого дракона"? Мать известная суккубша, а сын у неё пидорас. — он говорит так гадко. А его друзья прыскают от смеха, вторя: "Пидорас". — Кто вам рассказал. — его голос твёрдый, уверенный, бирюзовые глаза вспыхивают, когда эмоции от вчерашней ночи и сегодняшнего дня накатывают сильнейшей волной. Упоминание матери бьёт сильнее хлыста, трогая за самые нежные струны души. Хочется взять этого самодовольного демона и вжать в асфальт лицом, и вырвать поганый язык, но осекается, успокаиваясь настолько же резко, насколько и вспыхнул. — Кто пустил слух? — Как будто бы ты не знаешь. — инкуб скрещивает руки на груди, улыбка расцветает на его лице, похожая больше на мёртвую розу. Он находится недалеко, даже очень близко, и вмазать хорошенько можно всегда. — Многие слухи пошли от одного очень близкого демона. — Хорошо… я понял. — Дань Хэнь окидывает их взглядом недоверчивым, а те смотрят на него оценивающе, скорее всего, цепляясь за ещё свежие засосы и укусы, покрывающие всю шею и резко выделяющиеся на белоснежной коже. Он неловко трёт её, не зная, что ещё сказать и что от него хотят, но чувства внутри кричат, что пора уходить; конечно, его не тронут из-за статуса и матери, только вот страх не унимался каждый раз, когда на него смотрели с неподдельным интересом, ведясь на милую мордашку, схожую с женской, и на длинные волосы. Открытые ключицы и вырез на груди в виде ромба. — Слухи быстро расходятся, малыш. Смотри, чтобы очередь из мужчин к тебе не собралась, иначе суккубы, ой как будут недовольны. — чужая рука ложится на его подбородок, а слово "малыш" вызывает очередной приступ гнева. Не задумываясь, Дань Хэнь бьёт коленом в живот так, чтобы другой инкуб отшатнулся и зашипел от боли. Его дружки и не пытались ему помочь, сделав вид, что ничего не произошло. Но вслед уходящему адорождённому всё ещё кричали: "Пидорас!".

***

Мысли в голове не давали покоя. Не давали покоя и слова о том, что близкий демон пускает слухи, хоть он и знал, кто это, но верить не хотелось. Не из-за глупых чувств, а из-за ощущения, что его использовали, растоптав мечту и разболтав о том, что прогнулся под парня, и прочих мерзостях. Доверие давно пошатнулось, ещё впервые, когда соседи перешёптывались, обсуждая, как Дань Хэнь выполняет свои обязательства как инкуба, а некоторые сразу же записали его в гомосексуалы, распространяя всё дальше и дальше по аду. — Ублюдки. — парень бьёт по кафелю в душевой, стараясь смыть с себя все прикосновения за день. Трёт кожу до красноты, особенно в тех местах, где находились засосы, укусы и синяки. Его не щадили, сжимали со всей силы бёдра, вбивались так, что кровать билась о тонкую стену. В его ухо шептали пошлости, заставляя поддаваться и терпеть, подмахивая бёдрами. Воспоминания о своей покорности и новом совершённом грехе не отпускали весь день. Хотелось побиться головой обо что-то твёрдое, чтобы забыться и понять, насколько был глуп. Грязь теперь была внутри него, и сколько бы ни вымывал, она остаётся. — Что он, что они. Гнев лишь нарастает в груди даже после успокаивающего душа, который должен был расслабить, а не заставить ненавидеть весь мир ещё больше. Но уже ничего не поделаешь — насмешек станет ещё больше от самых смелых, а другие будут кидать лишь презрительные взгляды, только вслух ничего не скажут. И Дань Хэнь знает, почему они это не сделают. Он был выше обычных демонов на пару ступенек, но до матери, или же до главы их круга — уж точно не дотягивал по силе. Инкуб вздыхает, открывая окно. С него, как и с других домов, открывался вид на бордели, бары и многие другие места, где можно было заняться удовлетворением самого себя или партнёра по кровати на сегодняшнюю ночь. Эти здания почти что на каждом шагу, чтобы всем точно хватило, а дома были построены за ними, в шаговой доступности. Впереди же них, на большом билборде красовалась молодая женщина, секс-символ всего круга, суккубша, о которой говорят не первое десятилетие повсюду — Дань Мэйшэнь, которую Дань Хэнь ненавидел всю свою осознанную жизнь. Эта женщина несколько столетий строила свою карьерную лестницу, начиная ещё при жизни, чтобы стать если и не самой знаменитой в истории, то уж очень популярной, закрепив свой образ в обществе. Её небесные глаза смотрели на всех демонов, мягкая улыбка не сходила с лица, а длинные чёрные волосы обрамляли лицо. Она часто появлялась там, улыбчивая, солнечная, циничная, призывая жителей круга Похоти жить только своим грехом, её голосом. В подростковом возрасте он верил, что мама вернётся в жизнь, вспомнит, но она оставила сына позади, в баре, где обычно за ним присматривал бармен или официантки, с восхищением смотря на адорождённого, да и Дань Мэйшэнь им безумно нравилась, поэтому и её отпрыска с радостью нянчили, одаривая всевозможным вниманием. Он закрывает окно, завешивая его чёрными шторами, потому что невозможно видеть родного человека, который бросил тебя и не интересуется твоей жизнью, и не интересовался, но её глаза повсюду, напоминая, кем и чем является. Дань Хэнь ложится на свою кровать, снова смотря в потолок; хотелось или выпить, или закурить, или всё вместе, потому что последние пару дней были паршивее некуда, а игнорируемые воспоминания рвутся наружу, не давая и минуты передышки. Если так дальше и будет, то просто займётся вандализмом, изуродовав билборд с матерью. Она всё равно заслужила.

***

Всё тело болит, словно кости ломают и выворачивают наизнанку, а сердце бешено бьётся в груди, словно птица в клетке. Больно. Ужасно больно, и эту боль не с чем сравнить, она просто ужасна, и с ней Дань Хэнь ничего не может сделать. В голове чужим, искажённым голосом звучат странные слова, которые он никогда ранее не слышал, и с каждым словом тело охватывает странная агония, а пальцы дрожат, переставая держать даже кружку, наполненную водой. В глазах темнеет, и огонь охватывает всё тело. Кажется, что сейчас смерть заберёт его, но он открывает глаза в непонятном месте, даже не сразу поняв, где вообще находится. Во тьме видны лишь свечи, окружающие его со всех сторон, а сам инкуб находился в центре пентаграммы, которую в жизни видел только один раз, когда люди добрались до вызывания демонов ради контрактов, только эта практика не использовалась лет сто уже точно. — Ты кто? — мальчишеский голос раздаётся в будто бы пустой комнате, и Дань Хэнь вздрагивает, наконец-то увидев кого-то на полу, смотрящего большими, распахнутыми, удивлёнными глазами на него. — Инкуб. — отвечает кратко, в один миг туша разом все свечи, потому что ещё немного — и его одеяние превратилось бы в пепел. — Я… я вызывал суккуба. — заикаясь, произносит парнишка, и Дань Хэнь понимает, даже кого он хотел вызвать, но не спешит разочаровывать человека, хоть из-за боли, которую испытал, с радостью бы немного над ним поиздевался. Всё равно, даже заключив контракт, его душа после соития станет принадлежать Дань Хэню. — Дай угадаю. Дань Мэйшэнь? — инкуб скрещивает руки на груди, уже зная ответ, потому что гробовое молчание повисает. Его длинные белые рукава прикрывают вырез на груди. И снова свечи вспыхивают, резко, неожиданно, ярче, чем было до, чтобы на этот раз разглядеть получше того, кто его вызвал. — Подойди поближе. Незнакомец сначала мотает головой, то ли смущённый, то ли удивлённый тому, что у него всё получилось, но поднимается с пола, на который, скорее всего, свалился от неожиданности. И подходит ближе, теребя от нервозности браслет на своём запястье. Дань Хэнь чувствует сильный страх, смешанный с чем-то ещё, что не может разобрать, но, решив не зацикливаться, оценивающим взглядом смотрит на него: серый свитер с еле заметными в свечении свеч глазами на нём, на груди висел декоративный крестик, чёрные перчатки без пальцев, с цепями и браслетами, надетыми поверх них, и обычные джинсы светлого оттенка, сочетающиеся с его образом. На голове был беспорядок, а поджатые губы говорили о том, что он нервничает, как и бегающий, изучающий взгляд, который достаточно хорошо ощущался. Если бы инкубы могли оценивать своих потенциальных партнёров, то за миловидное лицо и торчащие короткие волосы Дань Хэнь поставил бы его в топ-три. — Назови своё имя. — демон говорит твёрдо и чётко, щурясь и склоняя голову набок, снова скользя взглядом по человеку перед ним, будто бы за минуту хорошенько не рассмотрел его. — Келус. — Келус, значит. — Дань Хэнь улыбается, произнося в своей голове это имя раз за разом, чтобы в процессе, который будет позже, не забыть его и после него попрощаться с этим субъективно красивым мальчишкой. — А я Дань Хэнь, как и сказал, я инкуб. — Сын или однофамилец? — этот вопрос звучит слишком резко, хоть и был ожидаем, и демон даже на секунду забывает, как говорить, прежде чем собраться и ответить нехотя и с явным отвращением в голосе: — Сын. После этого не следует ничего. Ни больших вопросов, ни действий, чтобы выпустить из круга, ни желания. Келус нем, как рыба, смотря перед собой, будто бы дожидаясь чего-то или обдумывая. И на секунду даже становится интересно, чего же человек придумает, надеясь на что-то не банальное, то, что он не слышал раньше от других демонов-контрактщиков. Деньги, слава, вечная молодость — до жути банально. Возможно, хоть кто-то из людей выдаст что-то по-настоящему интересное или хотя бы немного заманчивое. Если вообще собирается заключать договор, а не по ошибке его вызвал, надеясь на что-то иное, скорее всего, на знаменитую суккубшу, милую, пошлую, циничную, как и все в аду, тогда бы и попросил у неё что-то. Хотя бы с женщиной парнишка переспал, а не с мужчиной. — Мы же будем заключать договор? — робко спрашивает, получая одобрительный кивок. После в его глазах вспыхнули зловещие огоньки, погасшие за долю секунды. Он сразу же встрепенулся, прекращая смотреть куда-то в сторону и теребить ни в чём не повинный браслет, подходя довольно близко к кругу. На его губах появилась лёгкая улыбка. — У меня есть одно предложение. Я увлекаюсь демонами и прочим, и мне всегда было интересно, что в книгах правда, а что — чистой воды вымысел. Заключим сделку? Моя душа взамен на то, чтобы использовать тебя как объект изучения. Это не продлится долго… год или два. Дань Хэнь потерял дар речи. Сказать, что он был удивлён, — не сказать ничего. Его накрыла паника вместе с сомнением, а где-то внутри вспыхнула искра надежды: если заключит контракт, то пребывание в аду станет проблематичным, да и питаться будет трудновато, по рассказам других демонов, но, с другой стороны, возможность провести больше времени не в кругу Похоти, а с реальным человеком, в мире людей, неограниченное количество времени. И раз у него такая необычная, по меркам людей, просьба, то не согласиться, удовлетворить его искреннее, видное по глазам любопытство, будет расцениваться как новый и тяжелейший грех. Инкубу не могут нравиться люди, но Келус вызывал зачатки симпатии своим внешним видом, да и множеством книг, которые мельком успел увидеть, да и то, что сделал круг против демонов вместе с призывом, приятно удивляло. И, взвесив "за" и "против" в своей голове, он кивает головой, давая добро на контракт. — Договор заключается поцелуем, но можно на крови. — Дань Хэнь пару секунд мнётся, стараясь вспомнить, как призвать эту злополучную бумажку, перебирая в памяти отрывки тысячелетней давности, когда ещё контракты заключались, а демонов можно было заставить выполнить свои желания и наказать, если не будут соблюдать эти правила, прописанные на документе. Как юноша слышал, только поэтому демоны стали ненавидеть такие призывы и массово сжигали книги, чтобы люди отказались. И на время это помогло. — Пишешь условия сюда, а сюда — желание. Срок можно написать в условия или под ними. Снизу — подпись, или же можно скрепить его поцелуем. — он показывает, где и что писать, смотря только на Келуса, который, казалось бы, не жалеет, ставя на кон своё будущее. Человек кивает, подписывая бумагу кровью, не решившись подходить ближе, чем на метр. После подписи бумажка испаряется в воздухе, а Дань Хэнь чувствует себя странно, словно на него надели ошейник и заставили быть псом на коротком поводке, хоть Келус ничего такого и не прописывал там.