Christmas atonement

План Ландо с самого начала жутко напрягал Джорджа, но отказать другу он не мог. Все-таки тот всеми силами пытался впечатлить своего парня и поэтому решил собрать ближайших друзей для празднования Рождества. Коттедж Норриса устраивал Джорджа: он сам по себе любил Англию, а отдохнуть почти дома за чужой счет всегда в радость. Но вот нюанс был в том, что ближайших друзей у Ландо оказалось слишком много. Из списка на двадцать девять людей (Норрис не в счет) Расселл знал от силы человек пять. Все они были гонщиками, как же не знать коллег. Еще во время дороги Джордж твердо решил, что найдет Алекса и весь вечер традиционно проведет в его компании. Нет, разумеется, британец не был каким-то сверх закрытым человеком, но познания о Ландо давали достаточно представления, что за люди там будут и почему лучше держаться от них подальше. Уверенный в том, что все должно пройти ровно так, как Джордж себе придумал, его машина уже подъехала к дому Норриса. Первые сомнения стали закрадываться в голову, когда тем, что встретило Джорджа, стала до ужаса громкая музыка. Могло сложиться впечатление, что здесь не рождественский ужин, а вечеринка по призыву эльфов. Что ж, иного и не стоило ожидать. Расселл не стал ждать, пока хозяин встретит его, и быстро пересек двор. На входных дверях висела просьба уведомить Ландо или Оскара по приходе, чтобы они были в курсе количества присутствующих. Звать кого-либо из них, учитывая какофонию звуков, что заполняла пространство, было бы, как минимум, глупо, поэтому Джордж выудил телефон из кармана и быстро отыскал номер Пиастри в списке контактов. Кнопку вызова нажал одновременно с дверной ручкой (не ждать же ответа стоя на морозе). В прихожей уже стояла кучка обуви и практически все вешалки были заняты. — Слушаю, — голос Оскара был максимально отсутствующий и трудно понимаемый. — Я на месте. — Отлично, спасибо, что не проигнорировал надпись на двери. Если желаешь, то можешь оставить свою одежду в прихожей, или же отнести ее в комнату, которую выделил тебе Ландо. Мы сейчас на кухне, — и короткие гудки. Что ж, оставлять свое имущество в куче барахла незнакомых людей Джордж точно не решится, поэтому стянув ботинки он направился на кухню. По пути он успел отметить несколько развалившихся тел на софе в гостиной, другие находились во внутреннем дворике. Компания пока была небольшой, и если бы такое количество было в целом, то это его бы абсолютно устроило. Кухня дышала жаром и оглушала звоном столовых приборов, бутылок с бесконечным разнообразием напитков, а также противной музыкой, которую обожал Ландо. Все настолько привычно, что Джордж в моменте забыл о незнакомцах, которых узрел по дороге сюда. К счастью, все они игнорировали его присутствие и он был рад ответить тем же. — Не сказать, что я удивлен твоей пунктуальности, и, тем не менее, ты приехал за час до указанного времени, — веселый тон Ландо отдавал нотками недовольства, что их с Оскаром очевидно прервали. — Ну уж прости, думал, что, возможно, вам нужна будет моя помощь, но как я вижу, помощников у вас предостаточно. Вообще, простите, что мешаю тут колдовать, но скажи где моя комната, не хочу оставлять свои вещи в куче остальной одежды, не дай бог еще блох подцеплю, — привычная шутливая манера в разговорах с Норрисом никогда не исчезала, даже если они решали чьи-то жизненные проблемы. Сейчас это было как заземление: привычный ритуал среди суеты. — Первая спальня слева на втором этаже. Если Крис не был задницей, то там уже должна красоваться табличка с твоим именем, — спрашивать, кто такой Крис, Джордж не стал, лишь благодарно кивнул и на ходу стягивая пальто направился в свою комнату. Можно было бы просидеть там все веселье, но это было бы слишком уж скотски. Таблички на дверях не было, но это не имело значения, потому что слово хозяина дома — закон. Джордж повесил верхнюю одежду на спинку стула, а ботинки аккуратно поставил подле него. Что ж, теперь можно осмотреть дом на наличие украшений, развлечений и мест, где ему удастся скромно опустошать бокал за бокалом. Оказавшись вновь в гостиной, Джордж бросил взгляд на всю компанию, к собственому удивлению отмечая нормальность тех (по крайней мере в их поведении не было ничего, что заставило бы его мысленно покраснеть). После он осмотрел столовую: столы практически были заполнены, что не могло не радовать. Значит их ждет не типичная тусовка в стиле Ландо (нет, Джордж конечно и такое любил порой, но в его понимании Рождество все-таки семейный праздник). Скользнув взглядом по декорациям, Расселл удовлетворенно хмыкнул. Уверенность, что Оскар приложил свою руку ко всему, была почти материальной. Стало очевидно, что друг отказался от идеи провернуть вечеринку сюрпризом. Хоть главным инициатором был Ландо, руководил процессом явно Пиастри, потому что все было выполнено четко, аккуратно и, насколько это возможно, в одном стиле. Внутренний эстет Джорджа был доволен и нахождение на этом празднике казалось все менее плохим. Двор постепенно заполнялся другими автомобилями, а пуфики и диваны новыми людьми. Некоторых Джордж видел ранее на других праздниках, что не могло не радовать. Когда же его взгляд выцепил Алекса, который как раз отряхивался от снега в прихожей, то душа ликовала. В несколько больших шагов англичанин оказался рядом. — Джордж, почему ты выглядишь так, будто тот ящик шампанского, который я вчера привез, уже внутри тебя? — внезапный вопрос заставил Расселла недоуменно скривиться и зависнуть на какую-то секунду, но смех Албона быстро привел в себя, — Ты действительно выглядишь странно. Все твое тело скованно, но при этом лицо сияет, словно ты только что выиграл титул чемпиона. — Это все атмосфера. Ты знаешь, что я не был фанатом этой идеи и по приезде был полон скептицизма, но просидев здесь почти час, невольно стал частью суеты. — Кого ты пытаешься сейчас обмануть? Тебя не устраивает только то, что здесь будут те друзья Ландо, которые ведут себя хуже, чем обезьяны. Если бы их не было, ты летал бы по дому, напевая странные песни, — Джордж, уже хотел было возразить, но насмешливый взгляд карих глаз напротив мгновенно сбил всю привычную спесь. Что ж, этот вечер однозначно ему нравится, как бы внутренняя принцесса не фыркала на мелкие факторы, что терялись в океане праздничного настроения. По возвращению из прихожей, Джордж обнаружил главных людей на сегодняшнем вечере. Оскар был подозрительно красный, а Ландо довольный, будто его только что хорошенечко оттрахали. Исключать, что это было реальностью, Джордж не стал, но фокус мысленно перенес на что-то другое. Он уперся взглядом в окно и даже не заметил, как музыка затихла, оставшись где-то едва слышным фоном. — Раз почти все в сборе, думаю, можно перемещаться в столовую. Напомню, что наши планы это отлично провести этот вечер и, хоть многие из вас привыкли проводить Рождество в семейной спокойной атмосфере, сегодня — мы ваша немного нетрадиционная семья. А теперь, прошу за нами, — Ландо махнул рукой по направлению к столовой и взяв Оскара за руку уверенно направился туда. Джордж был рад за друга, но сердце слегка сжалось от мысли о том, что он вновь одинок на этот праздник. Отогнав от себя эту печаль, Расселл аккуратно последовал за толпой. Уже в трапезной он постарался занять место возле друзей, только вот стул с одной стороны все равно оказался пустым. Если бы Алекс не возмущался, то Джордж сидел бы между ним и Ландо, но как только он нацелился на то место, как таец возмущенно согнал его оттуда со словами, что это для Карлоса. Сайнс по счастливому случаю опаздывал, что было неудивительно, учитывая погодные условия. Пурга на улице только усиливалась, а сумерки сгущались, позволяя вечеринке ужину начаться. Все уже умостились на своих местах, когда на пороге появились еще два знакомых человека. Один из них это ранее упомянутый Карлос, а второй… Блять, это была тотальная катастрофа. Рядом с испанцем стоял никто иной, как Макс Ферстаппен. Голландский лев, который и без того готов был загрызть Джорджа, а теперь появилась новая причина. Называлась она «Гребанные предсказания на сезон». В голове Джорджа был один вопрос: нахуя он написал, что Рэд булл не победят в этом сезоне? Сожалеть было поздно, поэтому он просто осмотрел зал на наличие пустых мест. Таковых было несколько, и внутри него еще теплилась почти мертвая надежда на то, что Макс решит отбиться от компании единственных знакомых людей и будет сидеть между какими-то друзьями Оскара или Ландо. — Слушай, Лан, а кто не пришел, что пустые места остались? — голос Алекса вырвал Джорджа из мыслей, в которых его уже растерзали и повесили прямо на рождественской ели. — Не знаю, список гостей в конечном итоге одобрял Оск, а ему не все мои друзья нравятся. Он в целом был против собирать даже компанию на двадцать человек, но уже не смог найти кого выкинуть. Возможно, кто-то с кем-то поделился, что кого-то не позвали, и они решили в акт поддержки не прийти, ну или же выбрали иную компанию. В целом неважно — большинство пришло. — То есть, фактически, Пиастри сократил список гостей почти в два раза? — Расселл постарался переключиться на разговор с другом. Лучше он сейчас будет обсуждать первопричину, почему не хотел находиться здесь, нежели будет пялиться на причину, по которой он хочет сбежать прямо сейчас. — Ну получается, что так. Я даже не жалею, что отказался от идеи сделать сюрприз и мы решали все вместе. Судя по количеству изменений, которые внес Оскар в мой сумасшедший список, то ему было бы некомфортно на моем празднике души. — Потому что твои праздники нравятся только Карлосу, а для остальных эти маскарады слишком дикие и яркие, — голос Макса прозвучал так близко, что Джордж невольно вздрогнул и обернулся. Голландец стоял практически за его спиной, пока здоровался со всеми знакомыми, а после уверенно опустился на стул рядом с ним. Мысленно Расселл помолился. Нахождение рядом с Ферстаппеном никогда хорошо не заканчивается. Каждая встреча в паддоке или вне него доходит до конфликта интересов, и часто испорченного настроения окружающих. Сейчас главное спокойствие и не реагировать на… — Привет, — и вновь поток расселловского пессимизма был прерван. Макс протянул руку и ожидал, что британец сделает то же самое. Слегка заторможено Джордж ответил на рукопожатие и неуверенно кивнул, устремляя взгляд куда-то мимо своего соседа на вечер. Оскар, который несколько минут назад вышел, удивительно юрко оказался подле Ландо, протягивая тому штопор. Обычно спокойный и почти каменный Пиастри, сейчас сиял ярче Сириуса. Вот вам и эффект Норриса наглядно: рядом с ним все такими становились. Почему-то этот эффект бесконечного веселья сейчас не спасал, и настроение Джорджа граничило между рождественским и тревожно-истеричным. Он чувствовал себя ужасно от того факта, что сейчас накручивает себя и может легко испортить вечеринку друга, но и остановить дикий галоп в голове не получалось. Нескончаемый поток переживаний о том, как же ему себя вести, был прерван звуком выстрела пробки из шампанского. — Тебе налить? — деловито заботливый голос Макса прозвучал прямо над ухом, от чего кожа на спине Джорджа покрылась мурашками, а взгляд переметнулся на Ферстаппена. Тот выглядел превосходно. Красная толстовка с нелепым принтом и черные джинсы-клёш. Удивительно, что на нем не было привычных скинни или мерча команды, но такая одежда шла ему в разы больше. Цвет худи удачно подчеркнул румянец на его щеках и то, насколько же Максу шло быть без этой щетины. — Если тебе не трудно, — Джордж прочистил горло и передал бокал голландцу. Едва заметный контакт пальцев заставил сердце сделать кульбит. Наверное, эта неловкость и страх ссоры засядут на весь вечер. Но сейчас Расселл наблюдал за тем, как Макс профессионально и легко наливает шампанское в его бокал, пузырьки множатся и движутся в неумолимом темпе. Джордж мгновенно провел аналогию с собствеными мыслями, они такие же непостоянные и быстро разгоняются по крови, доводя до психозов, а в случае алкоголя — до сладострастного опьянения. Когда у каждого присутствующего в руке оказалось по сосуду с разного рода жидкостями, в которых повышен градус, Ландо поднялся и нарочито громко начал свой тост: — Я прекрасно знаю, что все мы здесь собрались, чтобы отпраздновать Рождество. И как бы я не хотел посвятить эту вечеринку дню рождения Иисуса, мой тост будет посвящен Оскару. Изначально, все должно было стать сюрпризом для него, но моя болтливость привела к тому, что он стал правой рукой в организации всего. Это было лучшим моим решением. Спасибо большое, Оск, за то что помог и поддержал мою идею. Надеюсь, в будущем мы с тобой сможем организовывать подобные встречи просто так, а не по поводу, — Норис отсалютовал своим шампанским и уверенно сделал глоток. Лицо Пиастри после такого пылкого тоста было красным и отдавало тенью тревоги. Джордж лишь ухмыльнулся в бокал: все знали, что Оскар не любитель вечеринок и терпит их лишь ради Ландо. Любовь зла, полюбишь и… Ландо. Эта мысль рассмешила Джорджа еще сильнее, от чего губы растянулись в хитрой улыбке. — Если ты продолжишь так смотреть на хозяев этого вечера, я решу, что в твоей голове крутятся похабные мысли насчет их времяпровождения тет-а-тет, — Макс добавил свою ремарку предельно тихо, но достаточно для того, чтобы Джордж вновь ощутил ком игл в животе. Внезапно в голове всплыл Лас Вегас прошлого сезона. Это была наиболее эпичная гонка в памяти Расселла, и причиной тому были вовсе не события самого гран при, а вот то, что было после. Одна из его немногочисленных, пока, побед и четвертый титул Макса. Стоит ли пытаться вспомнить количество выпитого алкоголя? Даже если бы он и постарался это сделать, то вряд ли бы вышло, потому что воспоминания приостановились где-то на моменте, когда он с Ферстаппеном вылезли на барную стойку того клуба и во все горло орали тупые песни. К счастью, никаких видео в сети не было, но друзья и коллеги на утро обрадовали доказательствами того, как страстно Джордж и Макс обжимались на танцполе. Жаль, что все те приключения были стерты в голове, а дальнейшее общение не смогло наладиться в силу инцидента, произошедшего в Катаре. Расселл упрямо не понимал, зачем тогда на эмоциях от ссоры написал то глупое предсказание. Теперь внутри вертится ураган, что под воздействием алкоголя скандал может вскрыться снова. В целом, Джорджу было несколько стыдно вспоминать сколько хуйни он тогда наделал в порыве обиды, а теперь все это выходило наружу, и ему приходилось ждать, бомбанет ли Макс. Эта взрывчатка словно была заложена под него самого и любое неверное движение уничтожило бы на месте, оставив по себе лишь жалкие ошметки кишок на стенах. Сейчас все было кажется спокойно: каждый молча потреблял еду и наблюдал за другими, лишь периферическим зрением отмечая, что делает сосед. Джорджу казалось, что еще секунда, минута, час и Макс просто накинется на него. Но ничего не происходило. Тон вечера постепенно из дружеского ужина перетекал в настоящую Lando's party. Все, как по мановению волшебной палочки, оказались в гостиной, музыка звучала громче, лампы вместо привычного света излучали какие-то оттенки радуги, а температура в помещении поднималась. Каждый был занят чем-то своим, но веселье было всеобщим и цепляющим, кажется, будто напряжения вообще не должно быть здесь. И это было почти правдой, но руки Джорджа постоянно нервно сжимались, когда Макс оказывался в поле его зрения. Тот даже не замечал этих встревоженных взглядов, размеренно раскуривая кальян. Друзья Ландо оказались занятными ребятами, а еще с ними можно оторваться. И это отличная возможность отдохнуть после сложного сезона. 2025 год можно было назвать годом борьбы с машиной и собственными мыслями о блядском Джордже Расселле. Принцесса поселился в мыслях уже давно, но первый спуск эти эмоции получили в злополучном Вегасе. Из-за провалов в памяти, Макс даже не мог сказать, закончилось ли все теми лапаньями, или он довел таки дело к чему-то более серьезному. Собственное ощущение безысходности привело к одной из самых масштабных ссор за крайние несколько лет формулы. Весь интернет шумел и пестрил отрывками из интервью.

« Когда что-то идет не по его плану, он взрывается ненужным гневом и это граничит с насилием».

Эта цитата была выбита где-то на коре мозга и периодически подкидывала фантазию о том, как было бы прекрасно нагнуть Джорджа и показать ему, что значит насилие. Это пугало и самого Макса, но избавиться от этого не получалось, а единственным выходом был кулак и тесная душевая. Надрачивать на своего главного соперника — непозволительная слабость на грани с унижением, но лучше так, нежели сидеть в тесном кокпите и чувствовать стояк, на который настолько не плевать, что хочется остановить гонку прямо сейчас и трахнуть Расселла где-нибудь на подиуме. Ферстаппен давно понял, что влип и не сможет избавиться от этого, но возможности реализовать все свои самые похабные мыслишки у него так же не предоставлялось. Джордж либо делал вид, что ему все безразлично и играл примерного товарища на публику, либо же ему действительно был неприятен Макс, и он всеми силами избегал находиться с ним где-то больше, чем под прицелом кучи камер. Хотелось просто выть, потому что невозможно вести себя как последняя шлюха, или же дива, как привыкли его все называть, но абсолютно игнорировать такого слона в комнате. Взгляд Макса скользнул по присутствующим: все разбились по группкам и приятно проводили время. А вот Джордж сидел слишком ровно, будто глотнул какую-то палку. Нервозность британца чувствовалась с самого начала вечера, он будто постоянно чего-то ждал. Возможно, в интернете всплыли еще какие-то деяния из прошлого, и теперь он переживает о реакции голландца. Самому Ферстаппену эти новости не делали особой погоды. Да, злость на какой-то миг затуманивала разум, хотелось объяснить Джорджу, как правильно решать проблемы, без грязных игр с прессой или обиженных предсказаний на будущий сезон. Правильным решением в понимании Макса был идеальный секс на какой угодно поверхности, главное, чтобы эти длинные ноги обвивали его талию, а ногти драли спину. Такие фантазии заставляли игнорировать новости о стратегических пиар-играх Расселла, иначе это могло закончиться стояком на пресс конференции или любом другом интервью. Лишь подумав об этом, Макс почувствовал, как кровь прилила к паху, и это было чертовски неловко. Он мгновенно схватил подушку, лежащую рядом с собой, и умостил на коленях, будто так и должно быть. Стоит как можно скорее выцепить Джорджа на личный разговор, иначе в стельку пьяный мозг голландца решит довести до конца то, что началось еще в 2024, но в порыве разных событий, что следовали дальше, было отложено в дальний ящик. Сам британец вздрогнул, когда ощутил на себе внимательный прищур холодных глаз Макса. Это было сродни кубика льда в штанах: живот похолодел, а спина покрылась испариной. Контраст, что накалялся в душе, едва не разрывал на две половины. Где-то на периферии своих мыслей, Джордж замечал нотки удовольствия от такого внимания, но здравых аргументов, почему ему это должно нравиться, не было, поэтому он предпочел страх. Вместо желанной компании Алекса, Расселл был окружен тревожностью и почти томным ожиданием того, что учудит Макс дальше. А в том, что что-то произойдет, Джордж был уверен на сто процентов. Британец чувствовал себя оленем в свете фар, лишняя секунда и его сшибут. Из пучины этих антиутопических мыслей его вытянул удивительно веселый голос Оскара: — Раз все уже в хорошем настроении, предлагаю соблюсти отличную рождественскую традицию и обменяться подарками, — он неловко улыбнулся и едва заметно потянулся к руке Ландо. Уровень их заботы друг о друге почти умилял Джорджа, но в то же время он понял, что его подарок для друзей остался в машине, и поэтому он немедля поднялся со своего места. Что ж, так даже лучше, у него есть минута, чтобы остудить голову. Он быстрым шагом направился в выделеную комнату, чтобы обуться. Оказавшись за дверью, Расселл устало выдохнул. Вечеринка действительно была прекрасна, и атмосферу почти можно было назвать рождественской, но для него это стало персональным адом. Он всегда знал, что его голова — его враг, и сейчас лишь больше уверился в этом. Все по поводу Макса было выдумкой его собственного тревожного расстройства, но избавиться от страха быть удушенным львом, так же нелегко, как Шарлю от контракта с Феррари. Главное сейчас правильно дышать и ни в коем случае никуда не спешить. Скорость нужна лишь на трассе, а жизнь дана, чтобы вкусить все ее прелести в размеренном тихом темпе, полном кайфа и расслабления. Релакс — то, ради чего Джордж здесь. Для тревоги нет причин и это лишь фантазия разыгралась. — Прости, что так прерываю, но, возможно, мы могли бы поговорить? — голос Макса, как удар арматурой по затылку или гром среди ясного неба. Сердце вновь сжалось, не то от страха, не то от предвкушения. Первый раз, когда Ферстаппен решил устроить разборки не при всех, а тет-а-тет. Удивительный прогресс за год. — Во-первых, мне нужно спешить за подарком, и мы могли бы вернуться к этой теме позже. Во-вторых, ты следил за мной? — почти язвительный ответ срывается с языка раньше, чем Джордж успевает подумать о том, что они могли бы сейчас расставить все точки над «і» раз и навсегда. Он и сам недоволен своим ответом, но слов не вернуть, поэтому лишь скрещивает руки на груди. Оборонительная позиция всегда помогает чувствовать себя увереннее, нежели есть на самом деле. — Разве что совсем немного. Я не понимаю тебя и твоего поведения от слова совсем, — ответ лишь больше выводил из себя. Джордж искренне не понимал, к чему Макс строит из себя сейчас святого, если очевидно, что пришел вновь наорать, унизить, обозвать двуличным и ссыкливым идиотом. Все как всегда, когда камеры остаются позади. — Что именно ты не понимаешь? — Абсолютно ничего. Почти весь сезон ты шугался от меня везде, где не было камер, да и на протяжении вечера тоже. Я не чума, Джордж, и если есть какой-то вопрос в отношении меня, что тебя нервирует, то мы могли бы это решить. Сейчас, — Макс аккуратно заводит руку за спину и закрывает дверь изнутри. Так никто извне точно не помешает. Ему нужно знать, почему же принцесса так боится его, когда угрозы никакой нет, скорее наоборот. Привычные язвительные слова Расселла не бесили, только прибавляли к возбуждению. Его поведение в стиле загнанного кролика также добавляло неопределенного шарма. Красивый до скрипа зубов, блеск британских глаз всегда завораживал, а полупьяный мозг был не в состоянии сопротивляться этому притяжению. Макс сделал шаг навстречу, и Джордж не отступил. К страху внезапно примешалось что-то еще, и теперь настоять на своем было делом принципа. Мысленно он игнорировал, что находится в запертой комнате с самым неоднозначным человеком в своей жизни, потому что цель была сохранить свое достоинство. Камнем преткновения каждой их ссоры было неумение отступить и жизненное кредо: «Гордость превыше всего». Все вокруг говорили, что нужно просто поговорить, но все их диалоги превращались в баталии и заканчивались более глубокими трещинами в сердцах друг друга. Внешнее дружелюбие и качественная игра на камеру стали для Макса чем-то большим, а вместо возбуждения пришло осознание, что раскрошенное сердце пульсирует в такт тому, как щелкает пальцами Джордж, пока думает над следующей колкостью. Это ломало и подмывало прийти поговорить первым, и вот он здесь, словно охотник затаился в ожидании реакции. Ему уже давно не хотелось ругаться, но умение британца убегать, выбивало из колеи. Все его существование было чертовым триггером для Макса, словно красная тряпка для быка, и единственная мысль в голове это наброситься. Вцепиться, подмять и делать то, о чем непринято говорить вслух в обществе. И даже если для Джорджа он зверь, который не считается с мнением тех, кто слабее, то он ошибается. Никогда в этой жизни Макс не будет вредить кому-то исключительно потому что сильнее, поэтому сейчас вместо прямой атаки: прижать к стене, осыпать поцелуями, чувствовать, как глубоко внутри тлеющий огонь превращается в пожар, он стоит и пытается выстроить хлипкий мост доверия. Гляделки и молчание стирали напряжение, что сжимало плечи Джорджа тугим ободом весь вечер. Макс сделал этот первый шаг, пришел разобраться, а не ругаться. Может, он не в курсе того, что случилось или же ему плевать? Да ну, не в его стиле. Намного привычнее было бы получить удар в плечо, кучу ругани и оскорблений в свой адрес, но не это терпение. Любовь Джорджа к построению аналогий давала сбой, ведь не было привычного ощущения, будто они два животных разных видов, одно из которых стоит выше в пищевой цепочке. Если говорить о цепочках, то мысленно он пытался выстроить логический ряд, как все пришло к этому. Они были друзьями в подростковом возрасте, в юности перешли к жаркому соперничеству, Формула-1 стала вовсе полем битвы с неоднократными опасными инцедентами. Самым опасным моментом, пожалуй, был Вегас 2024, когда вместо противостояния, они слились на тот вечер, стали наиболее взрывоопасным коктейлем в меню. Ожидаемо, что взрыв произошел, и дальнейшие отношения были крайне натянутыми. Если быть искренним хотя бы с собой, то Джордж не мог найти адекватного аргумента, почему так боялся Макса вне камер, и тем не менее это было фактом. Его отношение к голландцу всегда было на грани между чем-то, и сейчас он был на волоске между желанием бежать или поцеловать. Рвано выдохнув, Джордж все же заговорил: — Вопросов у меня много, но, думаю, если ты хочешь решить их все, то не стоит вспоминать мелкие ситуации. Поэтому ответь мне, почему ты такой? — Макс лишь нахмурил брови, понимая, что алкоголь в крови очевидно сбивает мыслительный процесс. — «Такой» — это какой в твоем понимании? — Неоднозначный, контрастный, рушащий шаблоны. Ты всегда где-то на самом острие ножа, и никогда ни по одну из сторон этой барикады. На протяжении всех лет знакомства, ты ведешь себя так, будто тебе должны. Требуешь от людей быть удобными для твоей картины понимания мира, но сам ты рушишь мою так, будто имеешь на это какие-то права. Макс, ты буквально за неделю можешь изменить свое отношение к человеку без очевидных на то причин. — Когда такое было? — он перебивает, понимая, что разговор утекает не в то русло. — Да после Вегаса, в Катаре. Или тебе настолько память отшибло? Я могу напомнить, как во время вечеринки ты прижимался со всех сторон, а потом называл двуличной мразью и грозил уебать мою голову в барьер. Сделал ли я тогда что-то, чего ты не мог ожидать, когда я пошел к стюардам? Едва ли. Я всегда таким был, есть и буду. Если тебя это не устраивает, то к чему пытаться наладить контакт, если в конечном итоге мы всегда оказываемся в диалогах на подобии этого? — слова лились естественно, и после каждого Джордж начинал чувствовать землю под ногами. Он больше не сидел в собственновыстроенной клетке. — На протяжении всего сезона все было хорошо, и мы отлично ладили на всех необходимых встречах, неужели так сложно быть настолько человечным, как при всех? Или твоя внутренняя язвочка не позволяет? — Если в твоем понимании «ладили» — это то, как мы удачно много взаимодействовали на внегоночных событиях, то я тебя огорчу, есть такая вещь, как образ, а я не слишком хочу, чтобы меня воспринимали как агрессивного психа или обиженного мальчика. Поэтому либо объясни внятно, чего ты хочешь, либо отпусти меня и мы продолжим просто спокойно сосуществовать. — Поверь, многие о тебе не лучшего мнения, чем ты сказал. Но, кроме того, ты не умеешь уступать, так же как и я. Это меня в тебе сказочно бесит, а еще твоя мелочность. Поссорились мы один раз, а сколько подробностей всплывает сейчас? Не возомняй, будто у тебя нимб над головой, и раз уж я пришел сюда, то готов сделать и следующий шаг, — на протяжении всей пламенной тирады Макса, Джордж лишь недоверчиво смотрел на него. Хотелось перебить, заставить замолчать, потому что своими словами голландец лишь сильнее раздражал. Но он слушал, впитывал все сказанное, будто мнение Макса действительно было значимым. Он высказал свое недовольство определенными чертами Джорджа, ни разу не сорвавшись в грубые оскорбления, чем несколько удивил. Изогнув бровь в немом вопросе, британец сжато спросил: — И какой же твой следующий шаг? — Прости. — Что? — Я хочу, чтобы ты меня простил, — Макс чувствовал, как нутро недовольно сжималось от единственного слова. Он не привык извиняться, даже если не прав, лучше просто забыть, но Джордж очевидно иного мнения на эту ситуацию. — То есть, ты постоянно собственноручно ломаешь малейшие намеки на понимание и думаешь, что сухого « прости» хватит, чтобы я забыл о всех тех гадостях, — внутри Джордж закипал. Он не мог понять, чего именно пытается добиться Макс, но его выводила из себя эта детская позиция. Не получил игрушку для пьяных приключений и теперь пытается залатать свой проеб, чтобы все случилось. Это настолько по ферстаппеновски, что в нем даже нет сил злиться. — Я понимаю, что этого мало, но мы оба часто ошибались. Этот вечер — лучшая возможность, чтобы встать на путь исправления. Мне хватает силы, чтобы покаяться первым, и если желаешь, то могу сделать это иначе, попросить прощения иначе, или правильнее будет сказать — вымолить его, — Макс аккуратно опустился на колени и поднял голову, устремляя взгляд прямо в глаза Джорджа. Удивление, что залило британца, невозможно было описать. Четырехкратный чемпион формулы-1, легендарный Макс Ферстаппен стоит перед ним на коленях, в надежде получить прощение. Это тешит эго, отзывается внутри приятным теплом, вынуждая кровь прилить к щекам. — Я знаю, что часто проебывался, Джордж, и во многом виновен я сам. Ты не святой, но, думаю, это мы обсудим несколько позже. Все то нормальное поведение на публику нехило кормило мою фантазию, и ты даже представить себе не можешь, сколько ночей я провел с твоими фото наедине. Я звучу, как конченный извращенец, но это действительно так. Меня просто разрывает на половины, от того, как хочется и не хочется одновременно. Я делал все, чтобы быть с тобой холоднее, но внутри только пылает. Я ненавижу себя за то, сколько пытался устроить разборки на глазах у других, позволь закончить с моими грехами здесь, в этот момент, — колени Джорджа прошибло легкой дрожью. Это все было слишком поэтично, слишком не по-максовски, и от того безумно приятно. Слова Макса о ночах с фото давали предельно четкое представление, чего он хотел сейчас, и Джордж колебался. Весь вечер он просидел на иголках из-за выдуманного в голове возможного скандала, а сейчас ему фактически предлагают секс и… Блять, он был согласен. Всегда. Макс был тем человеком, от присутствия которого кровь в венах текла со скоростью четырёхсот километров в секунду. Он мог вывести из себя одним взглядом, но при этом старался быть справедливым. Их личные стычки были чем-то привычным, но немало печалили Джорджа. После каждой попытки стать товарищами, все становилось в миллиарды раз хуже. Возможно, проблема была в том, что они не могли выбрать подходящий для них формат взаимоотношений. Если есть шанс попробовать новый, то Джордж ухватится за него зубами и сделает что угодно, лишь бы все наладилось. Макс никогда не был ему безразличным, даже будучи на расстоянии или в пылу ссоры, он все еще вызывал обилие эмоций. Это отравляло мозг и тело, Джордж соврал бы самому себе, если бы сказал, что его никогда не возбуждал глубокий голос голландца с этим грубоватым акцентом. Нестабильность общения часто помогала получить дозу дофамина, но он был настоящим в этом: соперничество, граничащее с ненавистью было рядом и вполне реальным. Противостояние вызывало страх, что все выйдет из-под контроля, но не страх Макса. Осознание, что сегодня было то же, включает зеленый свет для предложения Ферстаппена. Пытаться урегулировать все словами уже поздно, раньше все доходило до разлада, а теперь есть новый мост, нужно лишь… — Хорошо, я согласен, — слова слетают с губ Джорджа на выдохе. Он прикрывает глаза и чувствует, как сердце пытается разорвать грудную клетку. В джинсах стало несколько тесно, но это лишь больше доказывало, что решение было верным. Макс прополз несколько сантиметров ближе и сразу же скользнул руками вдоль бедер Джорджа. Он должен сделать все правильно, как хотел. Пальцы заскользили выше, обводя пояс, умело обходя уже очевидное возбуждения Джорджа. Его тяжелое дыхание говорило продолжать, и Макс не остановился. Он аккуратно потерся носом о бугорок на штанах Расселла, и колени того слегка вздрогнули. — Как бы тебе не нравилось нависать надо мной, думаю, рационально переместиться на кровать, — Джордж слышит это предложение, как-то отдаленно улавливая суть. Его мажет от происходящего, от этого хриплого голоса, от рук, что уверенно сжимают его задницу. Он может лишь кивнуть и ощутить, как практически летит на кровать. Матрас приятно пружинит и ощутимо прогибается, когда Макс вылезает и усаживается на колени. Когда же он склоняется над лицом, то Джордж просто тонет в этих чертах: обычно голубые глаза потемнели и сейчас напоминают ночное небо, щеки украшены румянцем, а пухлые губы манят. Он и не понял, кто потянулся первый, но уже через миг их уста слились в поцелуе. Привкус шампанского и сладкого дыма от кальяна оседал на горле. Языки сплетались, будто это было борьбой, но бой уже давно проигран и оба повержены. Ладони Джорджа уверенно скользнули под худи Макса. Он обводил каждую впадинку, родинку или шрам, в надежде запомнить и иметь в будущем возможность воссоздать тактильную карту имени Ферстаппена. Тепло его тела сильно контрастировало с температурой в комнате, от чего кожа покрывалась мурашками. Это было ново, и мысли отошли на второй план. Сейчас было абсолютно плевать, какая была изначальная цель прихода в комнату. На то, что внизу были все друзья, было ровно столько же все равно. Весь фокус внимания был на том, как уверенно целовался Макс, как он слегка елозил на коленях, заставляя нутро скулить в томительном ожидании. Когда губы голландца скользнули ниже, покрывая шею влажными следами любви и мелкими укусами, Джордж сдавленно простонал. Это было прекрасно, и хотелось, чтобы никогда не заканчивалось. Ощущение чужих рук, что были как будто везде, туманило разум. Неправильно продолжать, ведь там их ждут, но остановить Макса было бы хуже, чем умереть. Джордж был готов расстаять прямо сейчас, обнажить свою слабость перед этой голландской властностью. Он мелко вздрагивал, каждый раз, когда пальцы Макса касались ровного ряда ребер. Касания щекотали не кожу, а каждый блядский нерв натянутого, как тетива, тела британца. Джордж не понял, в какой именно момент Макс съехал на пол, но вид, что открывался перед ним, отдавал в пах очередной волной возбуждения. Голландец, насколько это возможно, величественно сидел перед ним на коленях, аккуратно раздвигая его ноги. Картина, словно из хорошего порнофильма, заставила Джорджа подтянуться вверх и втянуть Макса в еще один поцелуй. Эти губы, с аккуратной родинкой сверху, сводили с ума, хотелось касаться их без остановки и промедлений. Он сам не знал, как долго тлело это желание в душе до этого вечера, но был уверен, что стоило прийти к этому решению намного раньше. — Ты выглядишь невозможно прекрасно, когда стоишь на коленях. Думаю, нам стоило сделать это с тобой намного раньше, — Джордж шептал это, глядя прямо в глаза Макса. Он тонул, безбожно терял себя в этих омутах. Если каждому черту по омуту, то сегодня у кого-то из них явно был праздник, иначе Джордж не мог объяснить тот бесовской пир, что блестел в глазах голландца. Приглушенный свет с улицы аккуратно подчеркивал красоту Макса. — Никогда не думал, что ты настолько голоден к власти, Джорджи, — ухмылка коснулась губ голландца, а сердце пропустило удар. Покорность была чем-то новым, чем-то не присущим четырехкраткому чемпиону мира, но это так. Еще один поцелуй. То, как ладони Макса цеплялись за колени, то, как он постанывал в ответ на язык в своем рту, действовало сильнее любого допинга. Джордж был готов прямо сейчас сесть за руль своего болида и проехать круг на любой трассе, на максимальной возможной скорости. На затворках сознания все еще играла мысль о том, что весь вечер он боялся, дрожал от присутствия Макса, а потом словно кто-то нажал кнопку «off». Количество открытий этого вечера превысило бы количество научных за 2025 год. Атмосфера вокруг них уже давно была не праздничной, не пьяной. Желание тяжелым свинцом оседало на дне живота, а мир вокруг был бессмысленным дымом, который рассеется, как только руки Макса исчезнут. Но этого не случилось. Совершенно наоборот: пальцы голландца уверенно впились в пряжку ремня. Через короткий миг прозвучал короткий щелчок, как знак, что первый этап сближения они прошли, дальше — глубже. Макс привстал и оттолкнул Джорджа, призывая смирно лежать, принимая извинения. Приподняв свитер британца, он оставил несколько смазанных поцелуев на торсе. Отвлекающий маневр, пока пальцы уверенно расправились с пуговицей и ширинкой на джинсах. Безоговорочное доверие окутало их с головы до пят, позволяя временно забыть о недопониманиях, что сопровождали их доселе. Голландец был несколько удивлен тем, как все-таки легко Джордж сменил свой настрой и отдался пылу страсти, но останавливаться он тоже был не намерен. В конце концов, все действительно было по обоюдному согласию, а то, что было до — останется в прошлом. Сейчас, когда британец так податливо лежал и постанывал в ожидании, Макс не смог бы оторваться, даже если бы небеса рухнули на землю. Твердые бедра под ладонями, нежная кожа живота под губами, тяжелое дыхание, которое лишь больше будоражило фантазию о том, что, кроме крышесносного минета, можно было бы провернуть. — Если ты так и продолжишь любоваться, то боюсь, нас начнут искать, — непривычно хриплый голос Джорджа слегка отрезвил. Хотелось мгновенно дать ему то, о чем он просит, но какой-то внутренний черт не позволил этого сделать. — Если ты продолжишь командовать, я оставлю тебя здесь в этом состоянии. И как ты оправдаешься перед Ландо и Оскаром за свое отсутствие, будет уже не моей проблемой, что уж говорить о твоем изнывающем члене, — Макс говорил тихо, но уверенно, будто змей искуситель, — Приподними свою прекрасную задницу, если так уж хочешь получить мои горячие извинения. Джордж немедля выполнил приказ, позволяя Максу стянуть штаны вместе с бельем. Можно было бы сделать все медленнее, отдельно верх, отдельно низ, а между тем провести языком по члену через ткань боксеров, но лимиты и терпение были не бесконечными. Конечный вид, что предстал перед голландцем, был прекраснее любых шедевров искусства. О том, что Джордж красивый, знали все, и никто бы не оспорил это. Но видеть его таким открытым и искренним было слишком интимно. Идеальная укладка была нарушена, ресницы дрожали, грудь неровно вздымалась от рваных вдохов и член… Макс, конечно, не раз представлял, как он будет выглядеть, и все же в жизни все было иначе, аккуратный, ровный и длинный. Как-то так смог бы он его охарактерировать. — До твоего появления в моей жизни, я никогда не думал, что буду находиться в настолько опасной близости с гениталиями соперника, — колкость заставила Джорджа едва слышно хихикнуть на грани всхлипа. Дыхание Макса касалось возбуждения и посылало разряды тока по всему телу. Его ладони сжимали бедра, а большие пальцы аккуратно упирались в тазовые косточки. Самому голландцу казалось, что если он приложит чуть больше усилий, то раскрошит кости Джорджа. Было удивительно, как британский мистер-держу-все-под-контролем отказался от своей избегающей позиции. Макс не мог знать, что конкретно стало причиной тому, но ликовал от осознания, что как бы там ни было, а между ними все еще оставался хлипкий мост понимания и доверия. Все их общение напоминало либо карточный домик, либо дряхлый, веревочный, но мост. Такие Макс видел не раз, когда ездил в Бельгию и гулял в Богом забытых деревушках. И если там никто не собирался укреплять те натянутые нити, то он наоборот тянулся к тому, чтобы все стало надежнее. Приблизившись, Макс аккуратно провел носом дорожку от пупка к основанию члена. Кончик его языка еле ощутимо проскользил по длине ствола. Полустон, полувсхлип вырвался из груди Джорджа. И пока пальцы голландца уверенно переместились к члену, его собственные пальцы терзали плед, которым до этого была аккуратно застелена кровать. Грани реальности потерялись, когда Макс оставил смазанный поцелуй на головке. Закрепив его круговым движением языка, провел влажную линию к основанию. Очередной поцелуй. Это был не просто акт удовольствия, а игра с четкими правилами. Каждое действие — тщательно взвешенный шаг. Макс выстраивал в голове целую стратегию, как, где и когда необходимо коснуться, чтобы Джордж смог вознестись. Каждая его реакция учитывалась и отзывалась ответной. Возбуждение Макса было едва ли не таким же. Ему казалось, что он сможет кончить без рук и чужой помощи, просто от того, как елозил Джордж, как проявлялись вены на тыльной стороне его ладоней. Все происходящее было настоящим безумием, что било в самую суть человеческого, заставляя терять контроль. Секунды ожидания непозволительны для гонщиков, ведь наименьшее значение времени может сыграть против. В попытке удержать ритм, Макс обхватил губами головку, а после сделал более резкое движение вперед. Член неприятно уперся в заднюю стенку горла, но отдать свою позицию сейчас — получить дисквалификацию навсегда. Когда кончик языка проскользнул по уздечке, протяжный стон Джорджа заполнил все пространство. Вместо того, чтобы дать ему передышку, Макс лишь усилил свой напор. Его пальцы плотно сжимали ствол, слегка прокручиваясь вокруг. Это заставляло британца буквально выгибаться дугой. Каждое движение головы Макса сопровождалось тяжелым дыханием. В какой-то момент Джордж запустил свою ладонь в его волосы. Это легкое управление, натянутые пряди, как просьба продолжать. И он продолжал, чередуя полное погружение с простым рисованием языком. Уделяя чуть больше внимания чувствительным головке и уздечке, Макс не забывал про стимуляцию яичек. И как бы не хотелось растянуть удовольствие, привести Джорджа к пику и отпустить, удержав на грани, у них не было времени. На коротий миг все же оторвавшись, Макс оставил осторожный укус на внутренней стороне бедра. — Блять, Макс, — попытку хоть что-то сказать голландец прервал новым поцелуем. Пропустив головку в рот, он начал ее посасывать. Впервые в жизни Макс чувствовал такой экстаз от того, что пытается удовлетворить другого человека. Наверняка влажное пятно с нижнего белья уже просочилось и на штаны, но думать об этом было некогда. Джордж с душой и телом нараспашку прямо перед ним, и у него нет слов, чтобы описать то, что он видит. Его сбитый вверх свитер открывал прекрасный взгляд на пресс, голубые глаза блестели хрустальным ощущением победы. Почти кукольные ресницы Джорджа бросали тени на лицо, словно пытались скрыть милый румянец и блестящую от пота кожу. Чувства, что плескались внутри него на протяжении всего акта, были готовы выплеснуться прямо сейчас. Волны подступающего оргазма поднимались все выше. Джорджу казалось, будто он просто концентрация нервных окончаний. Дыхание, руки, блядский рот Ферстаппена доводили до предела сознания. Внутренний конфликт угас, и осталось лишь желание: ближе и глубже. Когда зубы Макса едва царапнули уздечку, Джордж был готов заплакать. Излишняя чувствительность от первоначального внутреннего противостояния сейчас сводила с ума. По ощущениям, ничего внятного он не смог бы сделать, поэтому лишь судорожно сжимал пшеничные волосы Макса в своих ладонях. — Блять, я сейчас, — и вновь стон, выбитый настойчивыми действиями голландца. Губы, руки, четкое дыхание. В этом вечере весь Макс, такой разный, такой раздражающий и такой умелый в минете. Вот уж о чем Джордж не думал, так о том, что будет задыхаться именно от этого, а не от вечной борьбы. Губы Макса в очередной раз сомкнулись вокруг головки, прерывая поток таких внезапно четких мыслей. Мышцы сводило от приятных ощущений, а это могло значить лишь одно. Пульсация чужого члена во рту давала Максу четкое понимание, что за считанные секунды их маленькому приключению придет конец, поэтому он просто обязан сделать его фееричным, настолько, чтобы Джордж захотел повторить. Насадившись ртом глубже, он провел ладонями по бедрам. После вернул на ствол. Это нельзя было назвать двойной стимуляцией, но Джордж чувствовал себя просто разобранным на атомы от этих действий. Веки вмиг потяжелели, а колени задрожали. Пальцы, стимулирующие яйца и периодически скользящие вдоль всего тела, были как взведенный курок. Ощущение чужих губ, что так блядски посасывали член, было выстрелом. Это прошибало от макушки и до кончиков пальцев ног, кожа покрывалась мурашками, а стоны превратились во всхлипы и почти жалкие хрипы. Когда ладонь Макса скользнула вновь выше, Джорджу показалось, что он даже имя свое забыл. Откинув голову, он рефлекторно выгнулся. Член на долю секунды уперся в нёбо, и этого хватило, чтобы дойти до пика. Ноющее чувство, что узлом сдерживало на протяжении всего момента, растеклось приятным теплом. Перед глазами плясали звездочки, а губа грозилась лопнуть от того, с какой силой Джордж прикусил ее в надежде сдержать рвущийся стон. Все тело покрылось испариной за те несколько минут, что показались ему вечностью. Разрядка чувствовалась в миллион раз лучше, нежели первая победа в гонке. Макс выпустил член изо рта почти мгновенно, позволяя сперме запачкать его кофту и даже немного пол. Что ж, с этим позже уже будет разбираться Джордж. — Блять, что это за методы у тебя? — все еще пытаясь отдышаться и прийти в себя, британец наконец-то сел на кровати. В глазах все еще была легкая пелена от испытанных ощущений, но теперь, когда в мозг свободно поступает кислород, он постепенно осознавал произошедшее. — Это были самые искренние извинения, на которые я способен. А за употребление нецензурной лексики тебе полагается штраф в десять тысяч долларов, — едва слышный подкол почти заставил Джорджа рассмеяться. — Можешь написать на меня донос в ФИА, я обязательно это улажу, — мысли постепенно прояснялись, а взгляд сумел сфокусироваться на фигуре Макса. Он уже поднялся на ноги, из-за чего казался жутко высоким. Его щеки пылали, и обычно пухлые губы выглядели сейчас будто после хорошего плампера. Красное худи слегка помялось и сбилось в сторону, а посередине красовалось блестящее пятно. Ниже Джорджа ожидал еще более интересный сюрприз: джинсы Макса были слишком явно натянуты в области паха, и, кажется, там было даже влажное пятно. Блять, он и не задумывался о том, что не один возбудится. — Макс, если ты хочешь, я мог бы… — Не стоит, я разберусь с этим сам. Ты лучше приведи себя и комнату в порядок, а еще нам стоит поспешить, если ты не хочешь быть пойман с поличным. Все таки Ландо и Оскар ждут свои подарки, — блять, до чего же его довел этот Ферстаппен, что он вовсе забыл где и зачем он вообще поднялся в эту чертову комнату. — Думаю, вопросы у них уже имеются, и у меня тоже. Может объяснишь свое поведение более многословно? — Не думаю, что сейчас мы в состоянии с этим всем разобраться, поэтому, — Макс опустился на корточки перед Джорджем. Пересечение взглядов сожгло все возможные пути к отступлению: глаза напротив светились как рождественская гирлянда. Общение без слов, как клятва разобраться со всем, убить всех монстров. И раньше Джордж думал, что монстр сам Макс, но нет, они были внутри него самого. Новый страх и остатки удовольствия плещутся на дне голубых глаз. Голубых, как небо на полюсах земли, с оттенком северного сияния. А напротив них была глубина – незнакомая, доселе ненавистная и пугающая. Бескрайний океан с зеленой каймой по краям манил в этой тьме. Заправив прядь кудрявых волос, голландец удивительно выверенно сказал: — Я знаю, что все не решается так, и это вовсе не лучший способ, но я надеюсь, ты сможешь простить меня, проститься с прошлым и несколько умерить свой пыл по отношению ко мне. Знаю, что для этого нужно время, не напрягайся зазря. Взвесь все в себе и успокойся, а тогда, думаю, можно будет и обсудить, — он вновь поднялся и быстро покинул спальню. Внутренняя борьба, что была задушена наслаждением на какое-то время, нахлынула заново. Изначальный страх трансформировался и прошел стадию от страха нового конфликта с Максом и самого его, до… Он искренне не понимал, что это сейчас и как этот клубок эмоций можно назвать. Вместо решения проблемы как будто появилось лишь больше новых. Ферстаппен умел удивлять, и Джордж не знал, что его удивило больше, то, что он вообще извинился, или то, каким способом он это сделал. Макс действительно не выдержал и взорвался, просто не тем, чем ожидал британец. Короткая перепалка была скорее прелюдией, нежели искренним конфликтом, и это сбивало с толку. Это был не тот Ферстаппен, к которому он привык, теперь в нем было открыто что-то новое: дикое влечение к самому Джорджу. Говорят, что все новое – это хорошо забытое старое. И перед глазами вспыхнули картинки того афтерпати Вегаса. Этот вечер словно был окончанием того, точкой, финальным аккордом, к которому они шли так долго, что нельзя было назвать это каким-то адекватным словом. Макс его соперник, самый ненавистный гонщик в пелетоне, но от ненависти до любви симпатии один шаг? Свет фонарей сквозь метель едва достигал комнаты. Ему этого хватило, чтобы увидеть, что пространство изменилось. Теперь вместо скромной спальни, где он планировал заночевать после вечеринки Ландо, была комната, скрывающая секрет искупления. Первый шаг к прощению, первый шаг друг к другу. Джордж не знал, что ждет его в этой скандальной истории дальше, но был уверен, что реальность – либо бред при температуре сорок, либо настоящее рождественское чудо, пропитанное грешным сиропом.