В плену свинцового неба

Закипает подвешенный над камином чайник. Теперь после огня днем в доме тепло до футболки, и не нужно кутаться в десять одеял, чтобы прогреться. Не нужно жаться друг к другу в поисках тепла. Впрочем, для Сэма, закипающего с чайником за компанию, сегодняшний день становится исключением. Адреналин лихорадочно бродит по венам, всплывая то тут, то там, и моменты жары и активности сменяются дрожью в оледеневших от холода руках. «Я повел себя как мудак», — репетирует он мысленно, но это не то. Неважно, как он себя повел, важно лишь, что случилось. «Больше не повторится», — слова не идут, кажутся не теми. Люцифер выглядит здоровым. Тоже никак не может занять нужную позу, все время меняя их как каналы на осточертевшем телевизоре, за который Сэм мог теперь немало дать. Мысли нет-нет, да соскальзывают в сторону анализа причин в то время, как стоит всего лишь открыть рот и задать вопрос. «Почему ты начал тонуть?» хочет поинтересоваться он вместе с самым главным: «Как самочувствие?». Но слова не отражают ничего. Мольба: «Поговори со мной», — была бы более конкретной. Более искренним вариантом. Охотник не чувствует, что может себе его позволить. В комнате уже минут двадцать стоит гробовая тишина, разбавляемая лишь механическими звуками. Люцифер зябко ежится в кресле, как периодически сам Сэм, и, хотя в футболках тут все еще нормально, им обоим нужно чуть больше нормы прямо сейчас. Взяв с кровати одеяло, Сэм быстрым движением накидывает его на дьявола, который большую часть времени держит глаза в пол. Того словно обдает волной дрожи, и Сэм склоняется к нему: — Люци. Тому, возможно, противно. Но рука скользит по его щеке, чтобы прицениться к температуре, потому что на коже проступил румянец. Сэм, наверное, выглядит не лучше. Тот вскидывает взгляд на него, все еще молчит. Глаза, может, еще слезятся после воды, или воздух слишком сухой, Сэм перебирает неподходящие оправдания один за одним. — Люци? — зовет он еще раз, не убирая руку, и тот хватается как за соломинку. Будто тонет. Невольная ассоциация отбрасывает на час назад, и Сэм сам вжимается носом в его щеку, реагирует на попытки движения, подстраиваясь под них, и не сразу понимает, что тот не двигается хаотично — тот ловит его губы своими. Грубее нужного, довольно агрессивно пытаясь завалить на себя. Кресло летит на пол вместе с чертом на нем — Сэм успевает только перехватить его за поясницу, и приземляется на руку, чтобы тот не ударился сильно. Приземление все равно выходит жестким. Люцифер все равно его не отпускает, целует, и вроде бы действительно ведет себя так, словно в порядке. Мозг пускается в анализ абсолютно не кстати, отвлекая, и когда дьявол останавливается, утыкаясь носом в его шею — только тогда — Сэм понимает, что на поцелуй не ответил. Руки дьявола падают со спины, тот окончательно перестает держаться, откидываясь на пол. Хочется поймать его взгляд, но глаза тот прикрывает первым делом. — Люцифер… Получив желаемое, Сэм совсем не рад, но окончательное решение появляется в размышлениях, только когда тот убито, лаконично, словно вдруг обзавелся полным человеческим пониманием, спрашивает в точку: — Ошибка? Нет никаких возможностей неправильных толкований. Полностью уходит в этот же момент чувство, что они говорят на разных языках. Дьявол смотрит на него прямо, упорно, явно собираясь получить ответ, но все больше его предугадывая. Сэм думает, что единственной ошибкой было поцеловать его сегодня, а не полгода назад. — Нет, — качает охотник головой. — Нет. Ни за что. Люцифер обводит взглядом его губы, намек доходит непозволительно долго. — Люцифер, ты меня до смерти напугал, — констатирует он, голос чуть вздрагивает, хотя слова вроде безэмоциональны. — Мы можем сперва поговорить? То ли тот не настроен против разговора изначально, то ли точки над I расставляет ввернутое своевременно «сперва». Люцифер быстро кивает, впрочем, до сих пор молчит, и кроме вопроса про ошибку Сэм его голоса почти не слышит. Вдруг кажется, что тот будет звучать совсем иначе, что уже за пределом глупости. Хочется услышать и убедиться, что тот все такой же — тихий, немного сиплый, умеренно низкий. Люцифер нервно облизывает губу, и Сэм, в основном в попытке сгладить собственную жуткую тупость, приникает поближе, ласково касается губ, улыбаясь в поцелуй. Люцифер приоткрывает губы сразу же, позволяя, похоже, любую форму контакта, какую бы Сэм ни выбрал. Отзывается даже не на вопрос — на вопросительный взгляд. Сэм старается подниматься плавно, чтобы не оставлять чувство отчужденности и выжженной земли, и тут же подает руку. Голова все еще не слишком хорошо соображает. Для хождения по лезвию это не лучшие условия. Но после вопроса про ошибку выбора уже не стоит. Дьявол поднимается с опаской. Так, будто его в любой момент оттолкнут. Будто Сэм меняет решение по десять раз без всяких причин, впрочем — Сэм допускает — для него это правда может так смотреться. — Почему ты чуть не утонул? — спрашивает он в лоб, когда тот даже не успел найти свое равновесие. Ругать себя за ход конем уже в общем-то поздно, но Люцифер сутулится, стараясь занять меньше места. Вспоминается вдруг, что тот говорил что-то искреннее в последнее месяцы и не получал ответа довольно часто. Сэм подчеркивает эту мысль в голове раз за разом, у него хватает времени — тот все еще молчит — чтобы та успела проесть себе дорогу. — Люди, умеющие плавать, в воде обычно не тонут. Всякое может быть — усталость, судорога. Но если бы свело ногу, ты бы позвал. Если бы устал, ты бы успел к берегу. И когда я увидел, что ты ушел под воду, подумал… — вопреки кому в горле, голос глухим не становится. Звенит, как струны похоже основательно вымотанных за сегодня нервов. — Люди часто тонут, когда им становится плохо, но тогда то, что я тебя вытащил… Люцифер стоит перед ним. Живой, дышащий, говорящий. Изучающий его внимательным взглядом, и похоже, понимающий что-то для себя. Это помогает сохранять не спокойствие, но контроль. — Я в порядке, — заверяет тот тут же. — Я не поэтому. Молчит. Тишина снова кажется гробовой, хотя за месяцы стала их привычным спутником. — Мне показалось… Когда ты греб назад. Я не знаю, Сэмми. Наложилось. Показалось, ты меня там оставишь. Впервые был так далеко, и просто… Люцифер пожимает плечами так, будто хочет за ними спрятаться. Обнимает себя руками и прячет взгляд. Стыдно — понимает Сэм, виня в основном себя. — Мне снится, каждый раз, — начинает тот, обрывается и мотает головой, — ты не об этом, — тут же одергивает он себя. — Прости, в любом случае, мне очень жаль. Медленно, по капле, спадает онемение. По капле, ядом, сочится мысль о том, что Люцифер уверен — ему все равно. Потому что он ждет ответ только на конкретные вопросы. Не получается засунуть за пазуху мысль о том, сколько всего не было сказано по этой причине. Люцифер перед ним, будто на эшафот взобрался. Напуган. Снова шепчет на енохианском уже знакомые в ночи слова, будто разом забыл английский. Сэм касается его шеи, сбоку, просто желая привлечь внимание, и чувствует, как трепещет под пальцем пульс. — Люци, — зовет он максимально ласково — без намека на нейтральность. — Расскажи мне. Я хочу знать все, настолько все, что не знаю с чего начать… Люцифер молчит. Смотрит немного ошарашено. — Расскажи, что тебе приснилось этой ночью, — просит Сэм. — И в другие тоже. Расскажи, что значат эти слова на енохианском, а лучше — научи, чтобы я понимал сам. Что ты думаешь про поцелуй, что ты чувствуешь, потому что я повел себя как мудак, и мне жаль, не за сам факт, но за то, как он случился… Люцифер перебивает, быстро целуя сам. Кивает, усмехается, фыркает. Вжимается лбом, носом за ухо. От трения кожи по коже бегут мурашки. — Снилось это, — отвечает он после паузы. — Вода. Иногда ты выводишь меня на берег. Иногда оставляешь. Но всегда уходишь. Я тону в любом случае, потому что кидаюсь за тобой обратно, потому что… — он мотает головой. Эмоции настолько сильные, настолько настоящие, что Сэм сжимает руки на его ребрах в жесте поддержки. Чтобы чувствовал контакт. Чтобы знал, что не один. — Мне больше некуда плыть. Уже никогда не будет, — признает тот. — Сэмми, я такой идиот, сегодня, я просто испугался. Это наложилось. Потерял направление. Стоило думать. Стоило гнаться за тобой, раз уж влез в воду, глупо тонуть, даже не пытаясь, но я растерялся, мне… В гробовой тишине чувств слишком много, чтобы можно было считать это молчанием. Сэм покачивает головой. Он как-то не понял, что все эти разы, всю их учебу, Люцифер всегда плыл только в его сторону. Не делал привычные петли, круги вокруг. Не пытался пересечь реку от берега до берега. Сэм отплывал, он подплывал — так были устроены все уроки, каждый из них. Открытие внезапно обескураживает. Сэм обнимает, прижимаясь губами к виску. Недоверие наконец рассеивается, потому что тот физически в порядке — насколько, насколько может быть полуголодный человек в мире без солнца, только что чуть не утонувший второй раз за год. Люцифер хмурится. Возможно, нужно что-то ответить, но в голове нет ни одного разумного слова. — Сэмми, я не могу перевести точно, — внезапно озвучивает тот, и все становится на свои места. Задавая вопросы, Сэм не надеялся получить все ответы сразу. Люцифер всегда превосходит ожидания. — В енохианском нет наклонений. Нет времен… «Можно мне любить тебя?» — озвучивает он, и охотник кивает, не сразу понимая, что это не вопрос, а ответ. Растерянность, кажется, не может стать больше. Дьявол касается своих губ пальцами и отвечает на последнее: — И я счастлив. Был бы, даже если ошибка. — Не ошибка, — сипло перебивает Сэм. — То, что я сделал это так — да. Но не поцелуй. Не ты, — подчеркивает он. — С тобой — это не ошибка. Люцифер приникает к нему. Пытается вжаться так, чтобы Сэм не смог оттолкнуть. В счастье не верится, потому что у того отчаянные движение, а глаза — печальные, и на лице скорее гримаса муки, чем радости. — Люцифер, — зовет Сэм, прижимая к себе сам. От того, сколько боли доставил за эти месяцы, уже не имея желания, тошно. Тошно от того, сколько раз молчал. Возможность теперь спросить-узнать-объяснить сотни вещей пьянит голову. Сэм чувствует шальную улыбку с той же гримасой напополам. Утыкается лицом в его волосы, ерзает, потому что нужно коснуться больше. Потому что ласки мало. Потому что ждал, даже сам об этом не зная, чуть ли не с самого начала. — Я научу тебя языку, чтобы ты мог говорить с ангелами, — внезапно приходя в себя, восклицает Люцифер, будто Сэм имел в виду срочно. Прямо сейчас. Для дела. Сэм улыбается ему. — Кажется, единственный ангел, с которым я намерен говорить, прекрасно знает английский, — улыбается он, но мысль в следующий раз не нелепо кивать, а ответить на том языке, на котором вопрос был задан, толкает действительно начать изучение нужных слов в срочном порядке. Говорят, чтобы понять человека, надо понять язык, на котором он думает. Сэм думает, что может с ангелами точно также. — Мы начнем с азов, ладно? Люцифер улыбается ему шире, теперь куда больше похожий на кого-то, кто счастлив. *** Сэм прекрасно понимает, как сдержался от удара, но не представляет, каким чудом не орет. Люцифер в одежде, в которой обычно учился плавать, возвращается от реки ровно в тот момент, когда Винчестер, удивленный его долгим отсутствием, уже сходит с ума от тревоги, мечась вокруг дома и осмотрев все оговоренные «безопасные» места. Они уже на чемоданах, если считать таковыми тюки с накопленным хламом, помогающим выживать. Разведывать что-то за рекой страшно, и может поэтому Сэм не спешит, откладывая день за днем. Исчезновение Люцифера оказывается ударом в спину, оглушающим сразу, роняющим навзничь, и насколько рад, что тот цел и вернулся, настолько Сэм напуган и зол. — Сэмми, я не полез, — выпаливает тот лихорадочно, быстро, невнятно, словно торопясь столпить все звуки во рту. — Я не полез в воду. — Мне тебя похвалить сейчас что ли? — цедит Сэм, не представляя даже, что было бы, если бы полез. В голове цепи, веревки, карцер, и это еще один повод сдерживаться втрое сильнее. Люцифер лохматый, несчастный и смотрит как побитый пес. Волосы чуть влажные, но одежда явно сухая — к реке от спустился, видимо, сполоснул лицо, но не полез. От слов «Люцифер» и «река» в одном предложении хочется вывернуть наизнанку мир. От страха тошно, и полное ощущение потери контроля погружает в апатию. От того, чтобы встряхнуть его как следует удержаться оказывается довольно легко — на это просто нет сил. Он кивает на дом — на осторожно вставленную им дверь, и молча заходит. Люцифер шагает следом, и, хотя Сэм это слышит, ощущение, что обернется, а там — никого, остается абсолютным. Состояние, мягко говоря, не здоровое. Сэм не уверен, что завтра идти на вылазку вот так — прекрасная мысль. Но выбора нет, и он прекрасно об этом знает. Если бы он мог, он построил на этом острове крепость и остался навсегда с ним вдвоем. Построил бы ограду, чтобы к воде было не пробраться. Но запасы тут иссякают, и новые добывать больше негде, так что все просто: они либо уйдут, либо умрут. Сегодня он предпочитает второе, потому что сил на борьбу уже нет, а бороться еще и с дьяволом под боком — это прыгать выше головы. — Сэмми? — зовет тот обеспокоенно. Сэм поворачивается. Сосредоточенно изучает его пару секунд, принимая решение, что тот в порядке. Сегодня. В этот раз. В ближайшую минуту. Навязчивая мысль его связать абсолютно не реализуема. — Сэмми, эй? — зовет тот с не разбираемыми эмоциями. Сэм чувствует из них только страх — впрочем, страх он теперь чувствует постоянно, и может, это какая-то разновидность ПТСР. — Сэмми, прости, я хотел разобраться. Не собирался заплывать глубоко или… В итоге стоял у реки и понял, что мне не надо самому, что можно просто… — он замолкает. Слова не непонятные. Они простые и что-то значат. Думать сложно, Сэм трет лицо в попытке сосредоточиться, убрать шум. — Это больше не повторится, — обещает дьявол неожиданно, будто что-то понимает, и вдруг берет за руку. Прошибает как током. Слетает в раз апатия и отсутствие сил, и теперь не ударить, не встряхнуть, не накричать — все это в разы сложнее. — Главное, что ты в порядке, — выдавливает из себя Сэм не без труда, но надо быть адекватным. Он это должен. Он это обязан. Люцифер будто читает между строк. Обнимает — не сразу, сперва берет за плечи, будто спрашивая разрешения, и только потом очень плавно притягивает к себе. Руки, сперва висящие как плети, обхватывают его в ответ, но от этого внутри лишь неприятнее. Словно буря, напрочь вышедшая из-под контроля. — Прости, — шепчет тот еще раз. — Мне надо было убедиться, что тебе не придется меня спасать… Пробирает настолько, что Сэм резко его отталкивает. Впрочем, не сильно. Лишь отстраняет от себя. — Да, — кивает он. — Отлично придумал. Если бы ты там умер, спасать бы уже было некого. Люцифер быстро вздыхает, похоже не находится с ответом. Сэм чувствует, как собственные намеренно злые слова травят изнутри. Если бы Люцифер умер, ни злость, ни страх, ни любовь значения бы уже не имели. Контроля над ним нет и быть не может, и нет никакого права его устанавливать, но и так выдержать невозможно. — Ладно, — он кивает чуть ломано. — Завтра пойдем на разведку, там и поплаваешь, — в голосе больше яда, чем он хочет. — Сэм, — еще раз, с расстановкой начинает тот. — Сэмми, я знаю. Все знаю, я понял. Пожалуйста, — он касается плеча снова, и Сэм — снова — почти стряхивает руку. Что-то в чужом взгляде останавливает. Тот смотрит на него с опаской — это пережить сложнее всего. — Можно, я… — он притягивает к себе, и во второй раз близость кажется оглушительной. — Иди сюда. Прости меня, — шепчет он на ухо, ероша волосы своим дыханием. — Прости. Больше никогда не повторится, я тебе обещаю. Принятие похоже на лавину. Слова про обузу резко остаются чем-то, что надо обсудить, а не приговором. То, что он не полез в воду, а передумал, остановился — важным знаком. И только невосполнимое чувство утраты не превращается ни во что. Контроля все еще нет, и охотник лишь отстраненно замечает, что никогда ни за кого не боялся так истошно, как за него. Не придумав ничего лучше — сил наверх идти нет, собирать вещи — нет, готовиться к завтрашнему — нет, и нет даже на то, чтобы уснуть — Сэм отпускает дьявола и садится на пол ровно там, где стоял. — Сэмми, эй, ты чего? — у Люцифера голос запредельно обеспокоенный. С этим нужно заканчивать. Нет никакого смысла что-то выяснять, раз все закончилось благополучно. Люцифер все еще с ним на одном уровне, потому что тут же опустился на колени. — Я не могу потерять тебя, Люцифер. Не сейчас. Не после… — Сэм трясет головой, потому что в движении остатки его разума. — Мне не помочь тебе трудно. Мне трудно ничего не делать, и еще труднее с тобой же бороться. Я больше не могу, — все же произносит он в конце после паузы, и это ничто иное, как просьба о помощи, которой обычно не бывает. Люцифер усаживается с ним рядом. Будто тут — на полу, у дверей — самое место для посиделок. Небрежно накидывает руку на плечи, впиваясь пальцами в постоянно напряженные мышцы у шеи. — Я не понимал, насколько хреновую вещь чуть не сделал, — очень осторожно, тихо, по-настоящему обеспокоенно произносит Люцифер. — Но я слышу тебя. Я понял, — заверения летят куда-то вглубь. Исцеляют, но остается горечь. — Не бойся, Сэмми. Пожалуйста, — вдруг просит тот, и поверх хаоса внутри это звучит как откровение. Как прочитанные вслух мысли. Сэм быстро кивает, хотя ничто, разумеется, никуда не ушло. Сэм идет с ним через несколько часов, потому что одном дьявол прав — им нужно что-то с этим сделать. *** За окном глубокая ночь. Сэм не может определить то чувство, которое мешает заснуть, но поход через реку воспринимается будто шаг в новую жизнь, вот только в отличие от новоявленного студента Сэм прекрасно знает, что в новых жизнях обычно лучше не становится. Ерзает сбоку Люцифер, и может его мучает та же напасть — Сэм боится разбудить его ненароком, просто перепутав бессонницу с поверхностным сном. Люцифер шумно вздыхает, и сомнений почти не остается. От окна, которое снова сорвал ветер, периодически расходятся голубоватые вспышки сверкающий в отдалении молний. — Люци? — зовет охотник тихо, на грани слышимости, не поворачиваясь в его сторону. Тот поднимается. В полутьме не видно его лица целиком, но черты все же сохраняются, и когда дьявол смотрит, Сэм чувствует это кожей. — Не спишь, — констатирует охотник, садясь на кровати рядом. — Куда там, — усмехается тот немного нервно. Он давно это не прячет, если сделать усилие и приглядеться. Давно эмоции рисуются на его лице не хуже, чем у любого человека. Его с сосудом общность давно не предмет вопроса. — Мне страшно, — признает тот неожиданно словами. — Не плыть. Доплыть — да. Что там, дальше? — Мы уходим не навсегда, — напоминает Сэм. Они молчат, и звуки дыхания кажутся гротескно громкими на фоне сверкающих где-то на горизонте беззвучных молний. Говорить такое даже наедине с самим собой страшно, и вместо спокойствия по комнате разносится зыбкая тревога. — Мне нравится тут, — признает Люцифер. — Никого нет рядом. — Мир довольно пуст. Скорее всего, завтра мы никого не встретим. «Скорее всего» — это не точно. Даже не вероятно. «Скорее всего» — это бессмысленный оптимизм, зачем-то облаченный в слова. — Можно, я… — начинает и замолкает дьявол. Замалчивает что-то явно важное. Сэм находит его щеку кончиками пальцев. Его лицо рисуется среди тьмы силой воображения. Охотник едва может вспомнить его дьяволом, и, может, до этого момента не доживет — его вполне устраивает. Человека он готов рисовать часами на туманном мольберте век — на бумаге зарисовки получаются убогими даже полгода спустя. — Что, Люци? — Хочу поцеловать тебя еще раз. «Раз» в этом предложении, в этой просьбе явно лишний. Но дыхание сбивается от предвкушения, и Сэм не говорит ничего привычно язвительного по поводу привычно оптимистичных ночных бесед. — Только раз? — спрашивает он вместо этого. Мышцы напрягаются до самых ступней, и он поджимает пальцы на ногах просто чтобы деть куда-то непрошенный прилив сил. Люцифер сбивчиво шепчет. Серия молний вызывает звук, подобный барабанной дроби. — Да, — Люцифер облизывает губы. — Предпочитаю не прерываться. Это определенно заявка на успех, хотя что-то подсказывает, что смелость напускная. Сэм фыркает и принимает, что дают, так, как оно есть. Подается вперед, замирая напротив чужих губ, уже ощущая чужое дыхание, но не касаясь. Люцифер не выдерживает первым. Впрочем, это не соревнование, и вряд ли тот выдерживать собирался. Глупые мысли тут же выбивает из головы, когда тот пускает в ход язык. Касаться его так — это нечто волшебное. Наличие привычных человеческих частей тела с их человеческими характеристиками внезапно сбивает с толку разошедшееся когда-то в другой жизни воображение. Люцифер — человек, Люцифера можно подмять под себя и целовать до исступления, как целовал бы человека — нужного и безусловно любимого. Его можно беречь. Хотеть. С ним можно не позволять себе лишнего. Его можно ласкать. В отсвете внезапно яркой вспышки между ними очерчивают тени его вечно торчащие волосы. Сэм пытается быть ритмичным. Быть осторожным. Как в первый раз, которым это и является. Дьявол переносит вес вперед, опрокидывая на кровать их обоих, и почему-то кажется, что он спрашивал не о поцелуе. Движения у него быстрые, лихорадочные. Руки скользят под футболку, оглаживая пресс. Сэм едва сдерживает рык, и считает до трех, вспоминая, что скоро год, как он ограничен собственной рукой в лучшем случае раз в неделю. Это — его проблема, и это — не то, что нужно делать, с кем-то, кого… Охотник обрывает мысль, потому что думать о любви так часто значит о ней сказать. Потому что думать о ней, значит признать ее наличие. Перехватывает руку Люцифера, прижимая ее к себе, не отталкивая, но не давая дразнить, потому что тот достоин большего, чем сорвавшийся человек, с которым они лишь раз целовались. — Эй, ты же меня потом не остановишь, — мягко сообщает он. Кровь приливает щедро. Бодро ошпаривает жаром. И был бы в джинсах, уже было бы невмоготу. Даже эта тянущаяся ткань ласкает сейчас на манер искусных пальцев. — Кто сказал, что я попытаюсь? У Люцифера голос клокочет, и на очередной вспышке молний кажется, что мир вокруг в огне. Сэм под ним, и он в тени, и ни капли света не попадает в глаза напрямую. — Ты понимаешь, что делаешь? — жмурясь, спрашивает охотник. Потому что есть пределы у терпения, и они уже пройдены. Один вздох, одно касание, один поцелуй — и пропасть. — Я хочу понять это дома, Сэмми. В голосе пополам настойчивость и мольба, страх и смелость, неведение и кураж. Сэм думает, что у него стоит учиться. Ему стоит подражать. Сэм думает, что это совсем не страшно, ведь утром они будут вдвоем, и с такой мелочью уж точно разберутся. Сэм думает обо всем, что может пойти не так, и это не пробирает. В каком бы мороке он ни был, и как бы крепок тот ни казался, он прекрасно знает, что ничто не подействует на него быстрее, чем нежелание дьявола рядом с ним. Пальцы сжимают загривок Люцифера, и тот коротко стонет. Этот вздох — тот самый, последний, не перед пропастью, а в нее. У дьявола тоже есть майка, под которую он хочет попасть, пробраться пальцами, лаская мышцы, оглаживая ребра. Внезапно кажется — хотел с момента встречи. Хотел, проснувшись в подвале Михаила. Хотел, толкая от портала. Мечтал об этом и получил. Выиграл огромный куш. Люцифер задыхается. Торопится. Больше не играет. Тянет его футболку наверх так — будто она последняя граница Небес. Охотник поднимается в сидячее положение за счет живота, чтобы того не опрокинуть, и целует перед тем, как стащить лишний предмет одежды. Тот съезжает, будто специально садясь плотнее. Будто специально касаясь собой его. Дразня, выигрывая, добивая. Сэм не понимает, как стаскивает его треклятую майку, которая лишняя не только сегодня — всегда. В комнате даже не тепло — жарко, и когда ветер врывается в окно, стрекоча их самодельной занавеской, Сэм ему только рад. Люцифер ерзает — и это невозможно, невероятно, они трутся друг о друга сквозь одежду как подростки, и это лучше всего, что случалось с ним в постели за всю его жизнь, несмотря на немалый опыт. Похоже, сдерживаясь тоже, Люцифер сжимает руки в кулаки у его висков. Не царапая, лишь слегка вжимая костяшки пальцев. Самоконтроль с его стороны пьянит, раздражает, оскорбляет, заставляет набирать обороты, и Сэм бросает его на кровать, прижимая сверху, вдавливая свои бедра в его. Покрывает поцелуями плечи, ключицы, кусает за шею, когда тот пытается подняться, а тот лишь толкается вперед, стремясь усилить прикосновение, без которого на вид не может жить. Штаны надо снять, но Сэм чувствует себя так, будто кончит, лишь прикоснувшись к резинке. Дьявол изловчается провести коленом по его паху. Сэм задыхается. Звуки сорванных вздохов смешиваются с обнюхивающим комнату ветром. От степени возбуждения, достигнутой так сразу, радостно, стыдно, пьяно, и последнее, чего Сэм хочет, чтобы все кончилось быстро. Распинает Люцифера по кровати, лаская, целуя, и, если сперва поцелуи были сдержаны — теперь они все друг в друге, и разницы между губами и языками, своими, чужими Сэм уже не знает. Люцифер тянется к нему. Его тело худое и мускулистое — обычно Сэм видит это не так, но напряженное как струна оно приобретает безупречную атлетичность. Охотник гладит его бедра руками, пока тот тянет руки к члену, явно не желая растягивать так как Сэм. Охотник позволяет касаться своего колена, скорее пытаясь отомстить за лишившую его здравомыслия аналогичную выходку. — Сэмми! — вскрикивает тот. Это настолько оглушительно громко на фоне тишины, что кажется, будто падают многообещающе сверкающие небеса. В очередных вспышках Сэм ловит его взгляд, глаза кажутся черными. Растворяются где-то под веками. Слабо поблескивают в свете молний. В них ни красноты, ни былой силы, и прямо сейчас, в эту минуту, пусть и желая растянуть ее навсегда, Сэм видит в этом чудо. Будто воспользовавшись гипнозом, Люцифер подтягивается. Захватывает кусок контроля, получает преимущество. Касается пальцами члена так, что все воображаемое меркнет. Сэм невольно сгибается вперед, вжимаясь лицом в постель у его плеча. Задыхается на нем. Конвульсивно содрогается, когда тот делает первое движение, но не думает остановить. Ни сдержаться, ни притормозить он не может, не умеет, да уже и не хочет. Оргазм подступает настолько остро, что Сэм не чувствует четкой границы. Не ловит момент. Едва разбирает собственные стоны. Забывает, что у Люцифера есть еще одна рука, и когда та оглаживает спину, удивленно дрожит, потому что окружен настолько, что кажется будто рук у того не две — десятки — и каждую он пустил в ход. Тот обводит пальцем головку, будто было мало, будто еще не все. Это почти больно, это хочется повторить немедленно, и Сэм готов к мукам наслаждения, которыми придется за это заплатить. — Мне показалось… — шепчет Люцифер растерянно. — Вы же делаете это иногда рукой?.. Ситуация резко становится иной. Красится другими красками. Потому что Люцифер для него — первый мужчина, и первый ангел. Сэм для него — первый абсолютно, даже включая его самого. Сэм — нулевой. Сознание будто бредит об этом, уходя в идейный запой. Хочется много сразу. Показать что угодно, показать все. Приласкать, изучить, обнадежить, мучить. Отдать все лучшее, что есть. Сэм улыбается, потому что в сомнениях Люцифера не страх. В сомнениях Люцифера огромное желание. Целует плечо, языком обводит сосок. Они влажные настолько, что разницы в температуре тот не чувствует, наверняка, лишь во рту — пустыня. Вокруг темно, но солнце будто палит кожу. Вспышка засвечивает блики в его глазах, Сэм смотрит снизу вверх, максимально поддерживая контакт. — Что ты… — начинает тот и обрывается, когда охотник оглаживает ладонью сверх вниз, заодно приподнимая трусы. — Сэм, — зовет тот, и в этом столько чувств, что бесполезно разбирать на части. Бесполезно уточнять в этой какофонии, что звучит первее. Первое движение языком кажется странным. Незнакомым, непривычным, опасным, как выход на тонкий лед. Люцифер вскрикивает. Тонкий лед не выдерживает. Сэм не чувствует, как правильно, не знает, как надо, не сопротивляется течению, не пытаясь выбраться. Вбирает головку, обводя языком, очерчивая рельеф, чувствует болезненную хватку в своих волосах и не обращает внимание. Люцифер пытается отстраниться — податься вперед — Сэм не разбирает. Лейтмотивом сквозит лишь мысль ненароком не поранить, пока губы движутся по мягкой коже. Ему интересно, кончал ли тот во сне, или это случится впервые тоже. Тот тянет его к себе так отчаянно, так грубо, так безотчетно, что Сэм поддается, сжимая его член в ладони, и оказываясь напротив. Люцифер задыхается, тянется, обхватывая его руку, и хочется помешать, но тот выглядит так, будто не уверен, что дальше. Сэм позволяет направить свою ладонь на последний заход в нужный момент, Люцифер изгибается под ним, подается ближе, и даже желая продлить это, Сэм утешает себя тем, что ночь длинна. Ложиться вплотную, позволяя излиться между ними, целует шею, то ли отвлекая, то ли углубляя то, что должно быть локальным ощущением. Дьявол содрогается под ним снова и снова. Сэм ловит его вздохи и отражение молний в его черных сейчас глазах. Поглаживает по бокам — терять им уже нечего, они липкие с головы до ног оба. Целует челюсть, и усмехается, когда тот слабо пытается подняться, явно сбитый с толку. Если так дьявол целуется — Сэм хочет увидеть, как он будет заниматься любовью, хочет испытать это на себе. Вода в реке ночью не остывает в ожидании их.