Под кожей

Ему ничего не стоит сжать эту тонкую смуглую шею с маленькой родинкой у основания ровно настолько, чтобы перекрыть доступ воздуху к ее телу. Ему ничего не стоит бросить ее в темницу и продержать в сырой неподвижной темноте ровно столько, чтобы она наконец осознала всю глубину своей глупой ошибки. Ни мольбы, ни слезы его не тронут. Но и умолять или плакать она точно не станет. До последнего будет гордо смотреть ему в глаза, ощущая, как пальцы на ее шее с каждым мгновением станут сжиматься всё сильней. Будет гордо смотреть через зарешеченную тьму, словно это он находится взаперти, а не наоборот. В каждом из вариантов она почему-то всегда выходит победительницей. Не намеренно, а словно по-другому и быть не может. Соплячка. Не более, чем разменная монета в политической игре. Придаток. Вещь. Собственность. Но как для обычной вещи она поднимает со дна души наместника такие чувства, о существовании которых он давно благополучно позабыл. Сжимая руки до хруста в пальцах, Пилат пытается вернуть себе прежнюю непоколебимость. Внешнюю. Внутреннюю. Абсолютную. Только она может гарантировать ясность ума и уберечь от множества опрометчивых шагов. Но сейчас это не в его власти. Его жена красивая ровно настолько, насколько и непокорная, снова и снова испытывает его выдержку на прочность. Танцует на ней, не подозревая, насколько это может быть опасным. Для них двоих. Ее опрометчивость, это его опрометчивость. Ее один неверный шаг способен бросить тень и на него. Желающих занять место Пилата слишком много, чтобы не обращать внимания на то, как неподобающе себя повела Аврора. Спутаться с бедняками. Веселиться и танцевать с ними как дикарка. Что еще хуже — слушать проповеди самозванца. Глупца, который возомнил себя невесть кем! О да! Одной злости явно недостаточно. Но с этим чувством проще справиться. А что делать со всем остальным? Что делать, если его, Пилата, волнует вовсе не фамилия и титул, а то, что такими необдуманными поступками Аврора способна себе навредить? Так сильно, что ему может не хватить всего могущества, чтобы спасти ее, если ситуация зайдет слишком далеко? Заложив руки за спину, наместник принимается неторопливой твердой поступью ходить из одного угла своих покоев в другой. Первосвященнику достаточно лишь одного крошечного повода… А Аврора предоставила их во много раз больше. Хотела она этого или нет — не имеет значения. Она слушала этого оборванца на виду у всех! Она знает его шайку! Словно нарочно не оставила Пилату ни единой лазейки устроить всё так, чтобы оттеснить ее подальше от назревающей бури. А буря обязательно придет. Наместник в таких вещах хорошо разбирается. О том, что он в покоях больше не один становится понятно по густому аромату масел. Ему слишком хорошо знаком именно этот аромат. Потому что Пилат лично их покупал для своей жены. Как и многие украшения и одеяния. Ничего не жалея для своей супруги. Искренне желая, чтобы она ни в чем не знала стеснений. И какова плата? Равнодушие и бесстрашие, плотно граничащие с глупостью? Пилат неторопливо оборачивается, чтобы не выдать, какие истинные чувства его сейчас обуревают. Аврора стоит в нескольких шагах от него. Красивая ровно настолько, чтобы ритм дыхания сбился на одно мгновение. Нынче тихая и почти неподвижная, словно изваяние. С большими медово-карими глазами, в которых таинственно мерцает острый ум. Она знала, что творила, когда улизнула вместе со служанкой из-под его охраны. И сейчас знает, зачем ее позвали. Но оправдываться не спешит. Совсем скоро Пилат должен будет решить, что делать с арестантами: отпустить или… казнить. Конечно, отпустить, потому что доказательств против них собрано чудовищно мало. И было бы иначе, не увидь он там, на холме, вовремя проповеди свою жену. Слишком деликатное ему поручили дело, слишком тонко нужно действовать. Но куда уж теперь, когда все планы превратились в прах? Аврора старательно этому поспособствовала. Словно нарочно. — Ты знаешь этих людей, — звучит как утверждение, а не вопрос. Аврора лишь чуть заметней поджимает губы прежде, чем поднять взгляд на мужа. Тот самый взгляд, который полон тихой, непоколебимой гордости. У знати ее и то меньше будет. — Знаешь настолько хорошо, что один из них стоял непозволительно близко к тебе, едва не касаясь. Эта картина до сих пор вспыхивает у Пилата перед глазами и идет черными пятнами от злости и… чего-то еще. Чего-то цепкого и мешающего нормально дышать. — Они мои друзья, — тихо, но уверенно отвечает Аврора. — У тебя не может быть друзей. Тем более… таких. Аврора отчаянно хочет сжаться, но не делает этого. Даже не шевелит кончиками пальцев. — Они не сделали ничего плохого. — Они сделали достаточно, чтобы теперь находиться в темнице. Пилат внимательно наблюдает за лицом своей жены. Она держится достойно. Почти. Но он всё рано улавливает то, как чувства, бурлящие внутри нее, отражаются в глазах. Аврора волнуется. Сильно. Наместника это задевает. Сильно. Но в отличие от своей молодой и малоопытной жены, он умеет прятать свои чувства куда лучше. — Что… Что ты с ними сделаешь? — А что бы ты хотела? — Пилат слегка сужает глаза. — Чтобы отпустил, верно? — Да. Вот так просто и коротко. Не прячась за различными лживыми и полу лживыми причинами. За честность наместник не может не уважать свою жену. Мало, кто способен осмелиться говорить с ним вот так, без излишнего подобострастия. Он делает несколько шагов к Авроре. Она же с места не сдвигается. Лишь чуть приподнимает голову, чтобы иметь возможность и дальше смотреть в эти пронзительные голубые глаза. — А еще, чтобы я отпустил и тебя вместе с ними, не так ли? — понизив голос до полушепота, задает следующий вопрос Пилат. Он еще крепче сжимает свои руки за спиной, чтобы не сорваться и не коснуться Авроры. Он может это сделать в любой миг. Никто не запретит. Но против ее воли не хочет. Слишком претит. — Да. Ну, конечно! Разве мог прозвучать иной ответ? — Настолько невыносимо мое общество? — Ты сам лишаешь меня возможности его искренне захотеть. — И чем же? Наместнику и впрямь становится весьма интересно услышать ответ. — Ты не живешь в нужде, Аврора. Тебя почитают. О тебе заботятся. Разве этого недостаточно? Аврора скользит взглядом ниже и задерживается на едва заметном шраме, который пересекает тонкой бледной линией смуглую кожу шеи. Она не знает о его происхождении. Ровно, как и не знает, откуда взялись те жуткие шрамы на спине ее мужа. Она не знает о Пилате, ровным счетом ничего, что должна знать лишь жена. А его служанки? С ними он так же суров, как и с ней? Или ласков? — Достаточно. И я благодарю за всё, что ты для меня делаешь. — И за то, что не делаю, тоже благодарна? Этот разговор не имеет никакого смысла. У наместника предостаточно других, более важных дел. Но заставить себя сейчас уйти он не может. — За твою жестокость и отстраненность? Ты и это щедро демонстрируешь. Но разве кто-то добровольно пожелает к себе такого обращения? — Будь я с тобой жесток, Аврора, мы бы сейчас здесь не разговаривали. В остальном, я полагаюсь не на жестокость, а на дисциплину и холодный разум. — Значит ты понимаешь не хуже меня, что их нужно отпустить. — Это твое желание, Аврора? Или, может быть, приказ? — Это здравомыслие. Позволь мне увидеть в тебе что-то, кроме стали, в которую ты обернут. Или это позволено видеть лишь служанкам, которые каждую ночь помогают тебе раздеться? В темных глазах Авроры мелькает тень недовольства, от которой Пилату вдруг хочется улыбнуться. Но он так давно не давал волю этому чувству, что губы просто разучились приподнимать свои уголки вверх. — Ты ревнуешь. — Не меньше, чем ревнует меня мой муж. В груди у Пилата вспыхивает огонь, сотканный из негодования и чего-то еще, чего он и сам до конца не понимает. Наместник слишком привык к тому, что хорошо читать людей умеет лишь он, но не его. Его юная жена воистину обладает незаурядным умом, раз уж способна с такой незаметностью пробраться к нему под кожу. Подобных женщин стоит остерегаться. Но вместо этого Пилат делает еще один шаг вперед. Аврора не остается неподвижной, а отступает и вжимается лопатками в нагретую солнцем каменную стену. — Я — наместник. Я привык владеть и управлять. Привык, что мое — это только мое. Они почти никогда не оказываются в такой опасной близости. Лишь за очень редким исключением. Аврора теряется и не знает, куда приткнуть свой взгляд. В глаза Пилата сейчас смотреть выше ее сил. На губы? Еще невыносимей! Поэтому она снова останавливается на его шраме. — Но ты не привык попусту растрачивать свою силу, — дрогнувшим голосом отмечает Аврора. — Это ниже твоего достоинства, верно? Слепо брать. Она замечает, как выразительно дергается кадык Пилата. Он опускает одну свою ладонь, украшенную золотыми перстнями, на стену рядом с лицом Авроры. — Ты очень наблюдательна. — Отпусти моих друзей с миром, и я буду твоей. Добровольно. — Слишком наивное предложение. Будь я таким падким к девичьим взглядам и речам, не стал бы тем, кем я есть сейчас. Аврора едва может проглотить слюну. Близость Пилата слишком сильно… отвлекает. Ревнует ли она его? Безусловно. Любит ли? Аврора сама еще не знает ответа на этот вопрос, но равнодушной наместник ее уж точно не оставляет. — Значит, не настолько я хороша, как твои личные служанки. Им ты даришь ласку охотней. Пилат скользит ладонью к шее своей жены. Она слишком вольно себя с ним ведет. Сжимает ее ровно так же, как и представлял в своих мыслях, но делает это аккуратно, почти нежно. Настолько, насколько способны руки воина, побывавшего в бесчисленном количестве битв. — Не играй со мной Аврора. Я не мальчишка и не твои глупые друзья. — Они не глупцы. Наместник чуть сильней сжимает шею, но лишь для того, чтобы почувствовать, как отчаянно бьется жилка под этой восхитительно нежной кожей. — Пусть так. Не мешай мне, Аврора, и позволь спасти тебя. — Меня? — Ты своими поступками можешь навлечь на себя огромную беду. — На себя или на твою фамилию? — Ты и моя фамилия — неделимы, — Пилат склоняет голову и теперь его глаза с Авророй оказываются на одном уровне. — Не мешай мне действовать по своему усмотрению и всё с твоими друзьями будет в порядке. Аврора, осмелев сама подается вперед, тем самым обескураживая своего мужа. Нежно убирает его руку и оставляет легкий, как крылья бабочки, поцелуй на внутренней стороне. — Я вовек не забуду о твоей благосклонности и мудрости. Пилат, не моргая, смотрит на нее и проводит большим пальцем по нижней губе Авроры. Желание коснуться ее своими губами оказывается почти невыносимым. Но он не может так жалко проиграть. — И тебя я тоже отпущу, Аврора. Она внезапно вздрагивает, в глазах отражается неподдельный страх и протест. — Но… почему? Я хочу быть здесь, с тобой. — Это важно. Иначе мне тебя не уберечь. Первосвященник имеет власть недоступную мне. Он не успокоится, попытается очернить тебя. Поэтому ты уйдешь вместе со своими друзьями под предлогом, что в нужный момент вернешься ко мне с ценной информацией. — Я не предам своих друзей! Ни за что! — Аврора дергает головой, пытаясь высвободиться, но Пилат не поддается, лишь сильней вжимает в стену ее хрупкое тело своим. — Этого от тебя и не требуют. Уйдешь, а я решу, каким будет мой следующий ход. Аврора понемногу успокаивается и во все глаза смотрит на своего мужа. Руки с дрожащими кончиками пальцев хватаются за твердые мужские плечи. Пилат рискует. Ради нее. Это действительность или всего лишь сон? — Я вернусь, — спрятав всю свою тревогу, твердо заявляет Аврора и по привычке вздергивает нос. Ровно так, как нравится ее мужу, пусть он никогда в этом вслух и не признается. — А я найду, если что-то встанет у нас на пути. Пилат едва касается своими губами губ Авроры, но почти сразу же отстраняется. Пришло время огласить о своем решении насчет арестантов. Медлить более нельзя. Или он окончательно проиграет битву со своим сердцем.