Глупо и больно.

Было больно. А когда, собственно, не было? Все началось буквально с рождения. Казалось бы, великий шестикрылый серафим, наделенный счастливой ангельской жизнью, но даже тут возникли проблемы. Он был самым ярким ангелом, самым талантливым, веселым и, что самое главное, — сыном своего отца. Он хотел быть так же свободен. Ему не мечталось вершить правосудие по своим моральным принципам, он никогда не хотел управлять людьми, но он хотел свободы. Для себя и для всех. Это, к сожалению, совершенно не вписывалось в строгий небесный порядок. Все эти ангелы наверху, они уже тогда не воспринимали его всерьез, почему и сделали больно первый раз. Чувствовать себя непринятым даже среди своих, среди тех, кто наделен с тобой одними правами, одним статусом — неприятно. Грустно, обидно… Тогда он думал, что один такой, которому больно, не знал, что кто-то ещё может лить слезы. Слезы не были слабостью — они были ничем. Никто не плакал, но и не считал изгоями тех, кто так делал. Тогда понятия этого слова ещё не было, потому что их мир ограничивался Раем и совсем небольшой землей. А Самаэль не любил быть запертым где-то. Его мир был просторным и огромным, почти бесконечным, но заканчивался на красивом саду с высоким-высоким деревом среди маленьких похожих, где он оказывался каждый раз, когда уходил из дома в слезах. Его это вполне устраивало, он часто сидел там, от скуки пересчитывая перья на всех своих шести крыльях или думая о будущем — сколько будет людей, до чего дойдет эволюция? Будут они свободными, или запертыми птицами, как он сам, как все его братья и два единственных человека на земле? Он думал, что один такой, ведь все с нежностью трепали его по белобрысой головке и не обращали внимание на его громкие возгласы о свободе. И уже тогда быть одному было больно. Но в какой-то момент случилось чудо: оказалось, что он не единственный с такими смелыми идеями! Из братьев его никто не поддержал, ну и пусть, зато нашлась ещё одна личность. Человек. Ангел с людьми — как небо и земля в прямом смысле. Серафим с людьми — как бог и человек. Они совершенно разные и абсолютно никак не могут быть в похожей жизненной ситуации, по крайней мере, так казалось сначала. На деле же все было совсем иначе: Лилит тоже хотела свободы, нет, она жаждала независимости. Была против методов Адама, предпочитала решать все совершенно иначе, да и в целом была самостоятельной, и тоже умела плакать. Два мечтателя-идеалиста, мечтающие одарить всех своей собственной волей. Друг в друге они нашли себя. Друг в друге они нашли свободу. Богу никто, конечно, противоречить и не собирался: не посмели бы. Да и не был Люцифер настолько против, чтобы поднимать бунт. Он вообще считал, что у каждого может быть свое мнение, только ему не нравилось, что никто не уважал его. В остальном же он оставался добрым и веселым ангелом, которого почти что обязали жить счастливо. Жил ли он? Возможно. Но все ещё было больно. Против отца напрямую идти не осмелился, помогал первой девушке исподтишка, а вскоре та и вовсе сбежала. Прямой путь к настоящей радости, к настоящей свободе. Они полюбили друг друга так искренне, ведь только они понимали это чувство, разделяли его. Для мужчины сотворилась новая женщина и они продолжили жить свою счастливую жизнь, наверное, потому что должны были. Ева не имела таких громких целей, но была любопытна, заинтересована во всем мире, абсолютно во всем. В конце концов произошло то, что должно было, или то, чего никогда не должно было происходить: двое возлюбленных придумали план, который должен был отделить первых людей от бога, сделать их самостоятельными и независимыми, о чем позже пожалели. Морнингстар оправдывает себя периодически: он бы не стал предлагать запретный плод, если бы знал, что Ева абсолютно точно верна Создателю своему и никогда не задумывалась о таких вольностях. Быть может, не была активисткой, не кричала о своих взглядах, но сад Эдема знал все. Оправдание не помогало выбраться из глубокого отчаяния, но это было уже гораздо позже, а что чувствовалось ему тогда — сам уж не помнит за столько лет.

Зло родилось на земле, и его олицетворением стал самый чистый, яркий и приближенный к Богу серафим.

Сердце его разрывалось, когда он стоял на суде Божьем, опустив голову, распушив свои белоснежные перья. Когда он оглядывался на братьев и видел в глазах их — разочарование. Кто-то хмурил брови, кто-то качал головой, кто-то, очевидно, волновался. Что там говорилось, Люцифер уже тоже не помнит. Обвинили в гордыне, в попытке заменить Бога — не было такого. Не собирался он делать это, если бы его слушал отец или хоть кто-то. Не возомнил он себя всемогущим, что может вершить чужие судьбы. Хотел лишь донести свою идею. Зато он прекрасно помнит, как больно и страшно было падать. Ещё он отлично помнит Небеса снизу. Тогда там ещё не было ничего, когда его нарекли новым «Королем». Из этой красноватой бездны вид был очень многообещающий. Лишь спустя несколько дней, когда к нему вернулись силы, он поднял голову и взглянул наверх. Над этим мрачным местом горделиво возвышалось нечто сияющее в свете утреннего солнца, от которого до сюда доходили только редкие тусклые лучи. Солнце больше не светило так ярко, звезды не казались такими близкими, да и самая большая из них уже потухла. Лилит почти не была причастна к этому. Все-таки помимо того, что она женщина, она ещё и человек. Сочли, что ее на все это подговорили, но за проступок низвергли с возлюбленным. Тот взял всю вину на себя, хоть и не испытывал ничего, кроме гнева. Заслужил ли он такого?! Маленький мальчишка был уверен, что нет, но впереди ещё целая вечность — одумается, гляди. С переломанными покрасневшими в знак наказания крыльями поначалу было тяжело, но через пару сотен лет они восстановились сами. Все силы у него остались, если не учитывать того, что во вред другим он ими пользоваться не мог. С Лилит они организовали себе брак и стали полноценной семьей, помогали справляться с трудностями и было даже не так плохо. Они хотя бы не отняли у него самое важное, что только могло быть. Так легче. Боль все равно не уходила. Ощущение пустоты в груди, огромной бездонной дыры, черной и холодной, не покидало его добрые сотни веков. Они дали ему то, чего он хотел по их мнению. Целую Преисподнюю, огромное место, где грешники и демоны смогут делать то, что хотят, где не будет никаких законов, где будет полная свобода, о чем так грезил малыш-серафим! Добрая душа даже не знала, что люди могут быть настолько алчны, жестоки и эгоистичны. Настолько омерзительны, злы и обидчивы. Настолько противны. Но со временем стали. В черной дыре в груди начала накапливаться ненависть, что он не мог вылить никому. Супругам и так было тяжело выкарабкаться из этой ямы, что они оставили после своего низвержения, чтобы ещё и жаловаться на мелочи такому же, между прочим, человеку, как и они все. Злость скамкивалась с отвращением, заполняя прохладную пустоту, остужая ее до абсолютно минусовых значений. Его теплое тело и разум не были приспособлены к таким эмоциям, и он не знал, куда от них бежать. Чувствовать это было ново и больно. Люцифер не принимал грешников. Все они были до ужаса ему неприятны, ненавистны. Все они в своей жизни пошли не по тому пути, выбрали не ту свободу, что мечтал исповедовать падший ангел. Все они были теми ещё тварями, так почему должны были считаться его народом? Если у него была бы возможность отказаться — он бы выбрал ее. Тем не менее, с другими грехами удалось подружиться. Они не то чтобы не делали ничего плохого, скорее просто выглядели адекватнее на фоне остальных. Всё-таки грехи создал он сам, являлся их предводителем и всецелостным Правителем Ада, надо же как-то поддерживать контакт. И от этого становилось больно… Ну вот, снова это слово. Пора бы уже заканчивать. Но когда ему не было больно? Вскоре счастье вновь посетило его дом: у него с любимой родилась дочка. Маленькая девочка Шарлотта, незаконная адорожденная, такая светлая и красивая, точно не для этого места. Это была настоящая радость. Сколько времени он стал уделять дому, а не внутренним угрызениям совести? Сколько сил он стал вкладывать в нее и в ее будущее? Для него эти девочки были всем. Его любимая жена и дочурка, самые прекрасные и добрые красавицы. Они стали его новым смыслом, если раньше приходилось лишь пытаться держаться на плаву обоим супругам, то теперь в глазах зажглась искра. Она потухла быстро. Лилит, замечая, как отец хочет оградить малышку от ужасного мира, все чаще стала осторожно перекладывать на него всю работу, из-за чего тот виделся с дочерью меньше. Достаточно далеко она отстранилась, когда Чарли было 12 (особенности «адских лет» в счет). В семье больше не царила идиллия, любовь и нежность. Взрослые любили ребенка, он их в ответ, но они друг друга… Для Люцифера они все еще были всем. Он готов был пожертвовать им весь ад, готов был обойти запреты и сжечь всех заживо, лишь бы им жилось хорошо. И в какой-то день вдруг появилось ощущение, что у него из-под бока убрали что-то теплое. Когда ты спал и видел сладкий сон под одеялом, в тепле, но кто-то резко срывает его, не пытаясь разбудить. Ты все еще видишь этот же сон, где все хорошо, но тебе уже холодно. Это и случилось. Ему опять сделали больно… Нужен ли он кому-то вообще? И был ли когда-то? Лилит могла использовать его ради собственной выгоды, Чарли считала его только отцом на расстоянии, Отец и братья отказались от него слишком быстро, а единственные друзья вряд ли вообще помнили о нем. И ради чего он тогда страдает столько лет? Ради грешников, что только насмехаются над ним и не держат за человека, что уж там демона? Ради семьи, что свалила на него самую трудную работу, а сама уехала в отпуск под названием «просто более правильное воспитание»? Ради того, чтобы доказать что-то Небесам, которым до него давно нет дела? Ради чего все эти блядские страдания? Сука, больно. Как ему больно от этого всего. Дыра, доселе туго стянутая золотыми швами, вновь раскрылась, обдавая тонкую кожу леденящим холодом. Ощущение сломанных крыльев, как в тот роковой день, по темным углам следовало за Морнингстаром, а сам он бежал от себя, да только от тени собственной не убежишь ни на миллиметр. Ебаный Рай, ублюдский ад, сраные люди, зачем вообще все это?! Зачем здесь он, зачем здесь они, зачем в этом мире хоть что-то?! Есть ли, блять, в ком-то смысл? Есть ли смысл в жизнях миллиардов живых существ, есть ли смысл в жизни? Ненависть не находила из него выхода: он не общался ни с кем, кроме семьи, но не мог позволить себе показать им, что ему плохо. Всё-таки он же отец, он должен быть примером. Жизнью Ада он не интересовался, как и своей. Всех жителей Ада он ненавидел, как и себя. Злость, что копилась в нем тысячелетиями, вылилась на него же самого. Все доходило до крайности: пролитая без ведомой на то причины ангельская кровь по всей его комнате, промокшая ею одежда, что использовалась вместо бинтов, недосып, недоедание, пересып, переедание. Он играл с жизнью в горячо-холодно, потому что за столько лет уже было совсем нечем заняться. Правитель и семьянин из него никудышный, а больше он и не представлял ничего из себя. Его умение побрынькать на разных инструментах, миллион прочитанных книг и произведений, тихие песни по вечерам для спящей дочери, пока жена не видит — все это не предоставляло никакой нравственной ценности. Семья была для него всем, что у него осталось. Это все сейчас в его депрессивной голове всплывает такими красками, а в то время он выглядел со стороны слегка иначе, но вовсе не так, как кажется сейчас. С виду он все ещё оставался громким и веселым парнем (до мужчины он, к слову, так и не дорос… быть может, потому что его рост приостановился после низвержения), только вот иногда ночами его накрывали странные мысли, о которых он и думает в настоящее время. В такой обстановке дочь и выросла. Крутой, но редко появляющийся отец — то, что нужно для счастливой жизни. Сейчас уже кажется, что быть доброй феей в ее жизни было не такой уж и хорошей идеей, потому что она слишком буквально восприняла все его истории о добре. Стала доброй. Не такой, какой нужно быть в Аду. Для выживания в этом ужасном месте, к сожалению, недостаточно просто уметь красиво стелить воодушевлявшие речи, но кому бы это говорить? Морнингстар всего лишь хотел хорошей жизни для дочери, но не хотел навязываться или что-то вроде того… Всё-таки она больше была близка с матерью, а та по характеру пожестче, наверное, предостерегла ребенка. О Лилит думать уже не хотелось. Каждый раз при взгляде на нее складывалось ощущение, что она испытывает к нему только жалость и отвращение. К тому, чем он стал, потому что того яркого ангелочка, которого она полюбила, уже не осталось. Самаэль жалел об этом. Жалел о том, что не смог сохранить отношений, о том, что такие легкие события сломали его полностью, не оставив возможности свободно дышать. Теперь он был заперт в своем сознании, хотя все еще ценил свободу. Свободой он называл сидеть в своем кабинете и разбираться с каким-то бумажками, которые он читал и просто иногда впадал в ступор, что он — гребаный Король этого места. Это тоже периодически делало надломы в сознании, которые постепенно расползались и образовывали дыры… Ему было правда жаль. И, если честно, снова больно. Уже сейчас он понимает, что это слово не особо подходит к нему. Точнее, подходит как раз идеально, описывает то, что он чувствовал на протяжении столького времени, но все-таки звучит как-то глупо рядом с должностью «Правитель Ада». Он ведь должен быть весь из себя такой злой, сильный, горделивый!.. А в итоге он стал посмешищем всех трех миров. И вот это настоящая вселенская глупость! Ведь в конце концов оказалось, что все, что делал этот несчастный Правитель — сидел и жалел себя. Разве же это нормально? Разве стоит хоть упоминания его жалкая жизнь, если он не смог с нею справиться? Какой уж ему Ад. С другой стороны, разве заслужил он быть этим Правителем? Так ли он горделив, чтобы носить за собой этот грех, вести за собой остальных? Главная угроза, искушение, но разве мог являться таковым самый приближенный к Богу?

…

Лилит ушла молча. Ничего никому не сказала, даже дочери. Та была уже взрослой и, расстроившись, решила продолжить сама свой путь, опираясь на родительские ценности. Отец благословил ее, хотя это и не нужно было особо. Он все еще держал перед ней лицо, будто ничего не случилось и уход жены его не задел. Возможно, это задело уже саму Чарли. Супруги остыли друг к другу уже давно, но никогда не говорили об этом. Почему-то считали, что это нечто само собой разумеющееся, что не требует оглашения и просто является чем-то нормальным. По крайней мере, для Лилит. Ее муж считал иначе и был бы не против обсудить, что теперь между ними и как продолжать дальше жить, но, очевидно, его никто не спрашивал. Какая жалость. Она оставила свое кольцо в своей же комнате, где всего через два года и Люцифер оставил свое, закрыв их брак навеки в темном холодном помещении. Теперь это все, что осталось от них. Ему тоже было тяжело. Он скрывал свое волнение даже от себя, прикрываясь страхом за жизнь дочери (безусловно, это тоже было правдой!), но не мог избавиться от ощущения полной пустоты в груди. Снова. Вся его ненависть испарилась так же резко, как любимая (любимая?), хотя лучше бы осталась, потому что это «ничего» сравнимо с ядом, что постепенно пожирает его. Он нашел свое утешение в утках. Обычных, блять, резиновых уточках. В какой-то вечер, когда он нашел в себе силы принять ванну, он заметил, насколько это простое создание милое, и увидел в нем спасение. Глупо до невозможности. Тупо. По-дебильному. Смешно и иронично. На семь лет он смог почти даже забыться: редкие звонки дочки держали его в тонусе, а в остальном он заваливал свой дворец утками. У них было много разных приспособлений: какие-то считались мыльницами, какие-то тарелками, какие-то просто красивыми статуэтками на полку. Полок давно уже не осталось, почему ими были завалены все углы. Вот такой вот Король Ада теперь: в огромном свободном свитере с нарисованной мультяшной уткой и ещё сотнями таких же сделанных своими руками позади. Воистину тот Правитель, жалкостью которого можно гордиться. А мог ли увлекаться таким бредом какой-нибудь человек или грешник вообще? Если да, то очень хотелось бы себя успокоить, что не все потеряно и он просто нашел себя в этом… Хотя кому это объяснять. Он просто объективно неудачно справляется со своими обязанностями, на которые давно уже положил огромный… Да и кому тут врать — огромный и жирный хуй. Он не мог сказать, что опомнился, когда ему позвонила Шарлотта, но что-то в голове сдвинулось точно. Это было его спасением. В ее голосе была слышна неловкость, да и она позвонила просто из-за того, что ей нужна была помощь, иначе бы не вспомнила о существовании родителя. Люциферу было уже все равно: он ломанулся к ней сразу, потому что это дочь, это — единственное, что у него осталось. Они смотрели на него косо, явно не ожидая, что их правитель вот такой. Ему было жаль их разочаровывать, но ещё больше он боялся разочаровать ее. Потом появился он — Аластор. О, его имя он запомнил аж со второго раза, хотя имена остальных путал до сих пор. Он раздражал сильнее всего, потому что очень хорошо знал, на что давить. И он раздражал. Это были чувства. Придя в свою новую комнату, полным эмоций, Морнингстар чуть не расплакался от счастья: он снова чувствует! Он злится, радуется, боится… Он не сидит один в своей башне в окружении резиновых бесчувственных созданий! Он чувствует себя человеком. Он чувствует себя лучше всех, потому что не вспоминает косые взгляды своей же дочери на себя. Хватит ему уже боли.

Время идёт.

Он делает все, чтобы помочь дочке, хотя абсолютно никак не поддерживает ее взгляды. Он знает, что виноват в них сам, но тем не менее не может поддержать: знает, чем закончатся попытки реформ этого места. Но он верит в нее, потому что дети должны быть лучше родителей. Он верит в нее, потому что не может иначе. Ну, или потому что у него нет выбора. Он так искренне радуется, когда у нее что-то получается, словно это не он ночами не спал, чтобы незаметно помочь. Он так искренне злится, что почти даже не всерьез, когда радиодемон снова начинает пытаться его задеть. К этому вскоре вырабатывается иммунитет, поэтому становится легче, а подкалывать друг друга по причинам и без становится дневной нормой. Люцифера устраивает такая жизнь, даже если Чарли до сих пор ни во что его не ставит. Ему нравится убеждать себя в обратном, хотя в глубине души очевидно, что и красный ублюдок в чем-то прав. Аластор. Это новое имя засело в голове, как что-то необычное. Как что-то, что может спасти его пропавшую жизнь, что вряд ли уже случится. Аластор — имя на вкус странное, отдает кровью и почему-то хлебом. Люцифер произнес это имя в своей комнате сто раз, поражаясь тому, что запомнил его. Аластор — это что-то красное и одновременно с рогами, впрочем, это что-то, что в жизни и зовется Аластором. Интересное имя. Может, удостоится когда-нибудь какой-то чести… Ну так, в подарок за такое прикольное имя. В битвах было тяжело, хотя он и был сильнее всех. Он все еще не мог причинить вред никому даже косвенно, как бы не пытался. Его-то шпыняли как могли, а он только и мог, что защищаться. Многие уже задавались вопросом, почему он такой размазня, что не может дать сдачи. Ох, если бы он мог… А дал бы в ответ по роже, если бы мог? Он не знает. Тяжело было не только в битвах. Чувства то молодцы, что вернулись, но все проблемы не решили, ведь боль преследует его везде. Ему было больно, когда к нему пришла девушка его дочери, говоря что-то о помощи, потому что он почувствовал себя последним уродом, что не может помочь. Ему было, наверное, немного больно, когда вместо помощи он опозорился, но а что ему ещё нужно было делать?! Его ведь попросили, да и ещё упомянули Аластора… Возможно, все это было провокацией, как знать. Все равно больно и неприятно, и так глупо. Он не мог сидеть, сука, на месте, когда ему говорят такое, но в итоге все испортил. И ещё ему было до ужаса больно, почти что физически, когда Шарлотта его отчитала. Посреди отеля стояла и кричала ему, что лучше бы он вообще не лез и не позорился, чтобы шел к черту оттуда, ведь уже достаточно испортил ей жизнь. Свалив вину на ее девушку, он почувствовал себя ещё больше виноватым, но он просто… Ему было так больно слушать такие грубые слова от своего смысла жизни в его же сторону. Наверное, он сам виноват, ведь это глупо: так или иначе у него был выбор, и он сделал его сам. Но он тогда плакал. Владыка Ада заперся в комнате и, укутавшись в одеяло рыдал в подушку, обнимая резиновую уточку. Кому скажешь — не то, что засмеет: сам разрыдается от этого пиздеца. Ебаный Люцифер, чье имя упоминается в проклятиях, кто сидит на кровавом троне Гордыни и остальных грехов. Ебаный, блять, Люцифер. Иногда хотелось бы быть кем-нибудь другим. Тогда и появилась в голове эта идея — не быть вообще. Он не помнил, когда конкретно она его осенила, но примерно в тот момент и зародилась, заклубилась в этой пустоте чернейшим дымом, обдавая края мнимой раны жаром. Она была приятна мозгу, она успокаивала, ведь если бы не было его — не было бы проблем ни у кого. Вроде бы потом к нему вернулась бессонница, или он наоборот спал бо́льшую часть дня. Неважно. Мысль о смерти укрепилась в его сознании и в связи с последними событиями. Он уже на адресе понял, что что-то не так, а, придя туда, осознал, что это ловушка. Но ему то что? Что он, развернется и уйдет сейчас? Зачем? Нет смысла уже сбегать, да и жизнь спасать, а если нападут, так отпор не сумеет дать. Потом все как в тумане: его поймали, он переговорил с бесячим оленем, что хоть как-то вернуло в него жизнь, которую уже через секунду начали высасывать. Было не щекотно, было, блять, пиздецки больно. Просто охуеть насколько больно. И его уговоры самого себя, что ему просто щекотно — ебаный блеф, который нихера не помог. Ну, и не такие метели в ебало летели… Было очень больно. Девушка дочери всё-таки вспомнила о нем — хоть на этом спасибо. Спасибо большое, Ва… лучше даже не продолжать. Он снова забыл всё. Но в этот раз вообще все: после такого разряда электричества, что высосало из него буквально всю энергию, он помнил только низвержение, и то по ощущениям. Ноги ватные, не стояли вообще, да и он их не чувствовал. Вернее, чувствовал только как они гудели, болели и отдавали током, а двигать ими почти не мог. Руки ослабли и он вряд ли смог бы ухватиться за что-то пальцами. С глаз без остановки текли слезы. Когда он выбрался и поднял взгляд, то увидел, как его счастливая и чертовски красивая дочурка радуется победе. Что ж… Они хотя бы победили (без него). Ещё один плюс в том, что ангелы его не заметили, не хотелось бы создавать такую неловкую ситуацию. Он выглядит слишком неподобающе, хотя не отказался бы увидеть хотя бы одно знакомое лицо, только вот зрение размывалось и отличились только две знакомые фигуры. Серафимы… Он тоже был им когда-то. Сознание постепенно покидало его, а он уходил далеко в свои воспоминания. Последнее, что помнит из реальности — что-то красное перед собой. Он совсем не был обижен на дочь из-за того, что она, так и не извинившись, совсем забыла о его существовании и не заметила его состояние. Ну, может, слегка расстроен… Смотреть на нее было и радостно, и больно. Ну вот, опять это слово. Таким образом получилось, что вся его жизнь — это сплошная боль и глупость. Это только в голове, конечно же, потому что в реальности он все это время был яркой и веселой личностью. Одним словом — клоун. Тоже не очень подходящая роль для Владыки Ада, но уже лучше, чем депрессивный подросток. Он вообще любил все, что связано с цирком, потому что там все такое яркое и смешное — эмоции он тоже любил, потому что в какой-то момент совсем позабыл, что это. Сам работать там не желал, но практиковался каждый день. Такой громкий, смешной и неловкий, язвительный и шутливый человек. Вот кем он был все это время на людях, и сам себя в голове уверял в том, что такой. Однако сейчас, сидя над предсмертными письмами, он понял, что то, он вспоминал выше — и есть настоящий он. С дырой в груди, сломанными крыльями, псевдо-депрессией и желанием прекратить все.

***

— Чарли, дорогая, сильно занята? — в главный холл вышел Люцифер, обращаясь к дочери за стойкой… Вроде регистрации, он не особо понимает, как работает этот отель вообще. Они так и не поговорили со всей этой заварухи с Воксом, поэтому он и решил прийти сам… — Привет, пап, да, есть немного, — девушка даже на секунду не подняла взгляд, да и выражение лица ничуть не сменилось. Бедная, очевидно загруженная работой, только продолжила читать всякие бумажки, то ставя подписи на них, то откладывая в сторону. Когда-то ее отец был так же погружен в работу и уделял слишком мало времени семье, так что это вполне заслуженно, но больно неприятно. — Прости, что отвлекаю, — стыдится мужчина, подходя ближе, — устаешь? Нужна с чему-нибудь помощь? — Да нет, я разберусь, тут еще немного, — отмахнулась Шарлотта, оглядывая большую стопку бумаг рядом. Учитывая, что близ нее лежали еще парочка не таких больших — это и правда меньшая часть. Морнингстар-старший слабо улыбнулся, чувствуя обиду. Он не хотел винить в чем-то дочь, заставлять ее что-то делать и все такое, но было слишком очевидно, что если она обычно просит помощи у всех, то сейчас отказывается только потому, что не хочет, чтобы отец все испортил снова. Подорвал доверие, всё-таки… Грустно. Настроение, которого и так не было, упало ниже некуда. — Хорошо, — пробубнил он, — я вообще чего хотел. Я извиниться пришел, понимаешь… — слова вдруг все вылетели из головы, вместе с именами, которые он учил перед выходом. Сука, да что ж за день то, придется импровизировать, что у него не особо получается, — за все. Я, наверное, доставил слишком много проблем тебе, прости, я помочь хотел только… — А, да всё уже хорошо, проехали, — как на автомате отреагировала Чарли, словно вовсе и не слушала того, кто рядом стоит и распинается. — Это хорошо, но все равно прости. Я в целом в твоем детстве мало участвовал, за это тоже прости, дела были, хотя знаю, что это не оправдание, — продолжил Люцифер, но его почти грубо прервали: — Пап, прости, я правда занята, — девушка покачала головой, наконец переведя взгляд на отца. Такие измотанные глазки, точь-в-точь его, растрепанные пшеничные волосы… Это его девочка, вся в него, как же она похожа даже усталым взглядом и желанием всем бессмысленно помочь. Ему вдруг стало так жаль ее и стыдно за то, что он отвлекает, что пришлось поскорее закончить: — Понял, прости, ладно, — почти протараторил он, — небольшая просьба. Вот, — он протянул ей письмо с глуповатым рисунком уточки на обложке, — прочитай это завтра, как будешь свободна. Больше не смею отвлекать, удачи тебе на работе, Чар-Чар. Вместо того, чтобы отойти на два метра своими ногами, он исчез в огне и появился через те же два метра за стойкой, чтобы его не было видно. Он хотел бы сказать куда больше лично, глядя в глаза, но не посмел отвлекать дочурку от дел, та и так устает. Теперь же он направился на поиски других и, почти дойдя до бара, встретился с девушкой Чарли. — О, я как раз искал тебя, э… — Люцифер честно ещё вчера выяснил имена всех и учил их сегодня, но все равно не смог вспомнить, — Ваггет? — Даже не продолжайте, — выдохнула она, остановившись, — Вэгги. Вы чего-то хотели, сэр? — А, да, прости. Я правда вчера пытался запомнить, но что-то не идёт, — помялся Морнингстар, как мальчишка. Впрочем, по телосложению и характеру он таковым и был, — Вэгги. Как ты, как Чарли? — Все хорошо, справляемся потихоньку, — неловко протянула девушка, почесав затылок. — Отлично. Я хотел попросить тебя кое о чем, — мужчина достал ещё кучку писем, — смотри, это вам, ну, главным постояльцам отеля. Прочитаете это завтра, хорошо? И можешь ещё, пожалуйста, это всё передать Аластору? Он протянул Вэгги восемь писем, когда та ещё не отошла от удивления, что он запомнил его имя. О траблах с именами у Владыки Ада знали все, так что везло лишь избранным, и в этот раз повезло радиодемону. Наверное, он сильно его бесит, раз там столько писем… Но она все же их все взяла и закивала: — Да, конечно, сэр, без проблем. Тогда я пойду на поиски этого… оленя, — она быстренько свинтила, пока Люцифер не успел ей ничего ответить. Он так и не понял, что сделал не так, но пожал плечами и направился уже к своей предпоследней цели: в бар. — Хей, Хаск, — запрыгнув на стул, зовет он уставшего демона, который совсем никакой после ухода друга, — прости, что тревожу. Намешай мне чего покрепче, пожалуйста. Я буду молчать. Он обещает это заранее, чтобы не напрягать кота: у того и так своих проблем много, да и он постоянно жалуется, что бармену все высказываются, хотя ему плевать. И Люцифер это, кажется, понимал, как никто иной. Слышится тихий выдох и за барной стойкой начинается возня. Через минуту перед лицом Дьявола оказывается напиток и он, кивая, сразу принимается пить. Чистый адский виски без фильтрации — неплохо, если учитывать, что зачастую эта бутылочка лежит подальше ото всех и никогда никому не достается оттуда даже капли. По добавкам все спокойно и для вкуса: черное вино, которое кличут вином Гордыни, и какая-то сладковатая настойка, чтобы совсем не рухнуть после такого. Только вот в этом и проблема, что ему нужно выпить этого слишком много, чтобы хоть немного захмелеть. Эту порцию он выпивает за раз, не обращая внимание на жгучую боль в горле, которая расползается теплом по телу. Уйти он нашел в себе силы только после нескольких повторений, вежливо поблагодарив и попрощавшись. Пока что никто из тех, кого он встретил, не попрощался с ним в ответ, но они и не знали, что это — их последняя возможность. С другой стороны, это их дело и проблемы, хотя вряд ли уж это так критично. В конце концов нет смысла прощаться, если одного из вас не станет. Лишние слова, лишняя грусть — все это не то, чего хочется видеть в последнюю встречу. Но в последнюю встречу со всеми Морнингстар не увидел в целом… ничего. Никакой радости, никакой злости. К нему относились, как к «кому-то там», рандомному странному адскому жителю, не более. Он и не требовал, чтобы к нему относились, как к правителю, да, но… хотя бы как к другу или отцу? Ладно, что уж там. Не ему на это обижаться и уже даже не важно, больно ему или нет. Ненадолго в памяти останется фактом, потом уйдет вместе с ним в могилу — или куда он попадет после смерти там. С Аластором лично он решил не прощаться: понял, что не выдержит этих шуток. Да, у него к ним давно уже выработался иммунитет, но сейчас он немного не в том состоянии, даже чтобы шутить над этим. Радиодемон сам всё поймет, прочитав письмо завтра, так что нет смысла перебрасываться с ним язвительными фразочками. Может, бывший серафим и был бы не прочь увидеть его глаза и сраную улыбку снова, но уж точно не слышать о том, какой он плохой отец. Видеть это и убеждать себя в обратном было легче, нежели осознать вину полностью и быть готовым за нее поплатиться. — Простите, — прошептал ангел, взяв из своей комнаты одну единственную уточку, саму обычную, какую только нашел. Лишь где-то слева на груди у нее было нарисовано почти ровное красное сердечко. Она ничего не символизировала, просто существовала. После этого ее владелец вместе с ней испарился в огне, а Кики, до этого спящая на его подушке, резко подорвалась, выпрыгивая из приоткрытой двери.

***

Аластор, которого искали добрую четверть дня, вернулся сам, заглянув первым делом, конечно же, к Чарли. Та только-только закончила с работой и нашла время поговорить с девушкой. — Ал, где ты был весь день? — воодушевилась Шарлотта, оборачиваясь к нему с лучезарной улыбкой. Тот улыбнулся шире ей в ответ, но его улыбка, как и всегда, ничего не выражала. — Гостил у одной знакомой, дорогая, — отмахнулся он, оперевшись на свое радио, — что нового в отеле? Нужна с чем-то помощь, принцесса? — Аластор, вот ты где, — перебив их воркование, закатила глаза Вэгги, доставая то, что сегодня ей вручили. С виду она явно не была впечатлена этим событием, — Люцифер просил передать тебе все это. Не знаю уж, что там, но сказал, что важно. Наказал прочитать завтра. — О, папа вам тоже передал какие-то письма и сказал прочитать завтра? — поинтересовалась Чарли, наблюдая, как радиодемон берет в руки письма. Он быстро смотрит их, штук семь отдает своей из неоткуда появившейся тени, а одно оставляет в руках, магией грубо разрывая красивый изрисованный конверт, — эй, он же сказал прочитать их завтра. — Правила созданы, чтобы их нарушать, — лишь бросает тот и принимается быстро скользить взглядом по строчкам. Он уж не стал говорить этой дурехе, что помимо того, что это странное поведение для Люцифера, так ещё и это странное поведение для абсолютно любого человека! Девочки замолчали, наблюдая за изменениями на чужом лице. Сначала на нем играла привычная зубастая улыбка с расслабленными глазами, потом брови чуть нахмурились, глаза раскрылись шире, губы сомкнулись, выдавая нервозность владельца, а помехи вокруг усиливались, хоть и пытались подавляться. Эта пара минут, впрочем, пролетела слишком быстро, точно так же, как и бумага в руке загорелась зеленым огнем. — Да что там такое? — наконец спросила ангелица, хмурясь не хуже мужчины рядом. Одна Шарлотта не понимала ничего, поэтому подошла к ныне не рабочей стойке регистрации и начала рыться в документах, ища письмо, что передали ей сегодня днём. — Чарли, что тебе сегодня сказал Его Величество? — вместо ответа спросил Аластор, сжимая руки в кулак. — Ну-у, я тогда работала, так что не особо поняла, чего он хотел, я попросила его закончить потом… — оправдалась девушка, — но он вроде бы хотел извиниться за всё. Два недоуменных взгляда оказались устремлены на нее: она сначала не очень поняла, почему на нее так смотрят, но уже через секунду застыла, осознав свои слова. Радиодемон выругался себе под нос и тотчас же растворился в тени, а взгляд Вэгги приобрел чуть злые нотки.

***

Люци :^

Окей, я все ещё не знаю, что тебе писать. Из всех десяти писем я оставил тебя напоследок, но так и не придумал ничего, что могло бы звучать нормально из уст Правителя Ада (впрочем, это лицо я стараюсь держать только перед тобой…). Наверное, стоит начать с того, что я хотел бы выразить тебе свою безмерную благодарность, Бемби. О боже, как странно ощущается это писать, я представляю, как ты сейчас смеешься, но раз я уже решил позориться, то нужно идти до конца. Правда, большое спасибо — ты заботишься о Чарли, даже если не особо хочешь, что очень заметно по тебе (думал, что если улыбаешься, то у тебя на лице ничего не написано? >:)). Ты помогаешь ей с этой очевидно глупой затеей с отелем и остальными делами в нем. Я вижу, как на нее все давит и ты всегда оказываешься рядом. Я правда понятия не имею, какие цели ты преследуешь, но попрошу об одном: пожалуйста, просто не причиняй ей вреда. Понимаю, что слова бывшего Владыки Ада вряд ли возымеют на тебя влияние, но… К тому же, ты сам говорил в нашу вроде бы первую встречу, что ты ей как отец, и так странно, что у тебя вдруг появилась дочь. Можешь считать, что я благословляю тебя на это, ха. Тогда меня это, понятное дело, злило, но эти слова и правда имеют смысл. Я на самом деле старался быть для нее лучшим отцом, но всегда все шло как-то наперекосяк… То Лилит не дает видеться с дочерью, то дел по горло (тогда они у меня ещё были XD), то она просто сама не хочет общаться, то я абсолютно не в ресурсе. Я понимаю, это ни в коем случае не оправдывает меня, просто стараюсь объяснить свою позицию. Так что возрадуйся: твои слова правдивы. В целом, все твои слова в мою сторону в какой-то степени являются правдой (как и мои в твою, лмао). Я ужасный муж, отвратительный правитель, странный человек и бла-бла-бла. Ты прав! Это так. Раз уж это мое последнее письмо и, можно считать, слова, то я, пожалуй, тоже поясню это всё со своей стороны. Знаешь, мне иногда кажется, что я давлю на жалость, и очень странно осознавать, что это будешь читать именно ТЫ. Впрочем, ты можешь пропустить эту пиздострадальческую историю и прочитать конец, так будет легче. Вряд ли тебе интересно все, что я тут понапишу, но уж извините, мне совершенно не с кем поговорить. Если так посмотреть на все это, то я вовсе и не хотел быть правителем, особенно Ада. Не хочу судить решения Отца, но все же, я был создан ещё до людей и земли, был самым к нему приближенным, можно сказать, неженкой той ещё. Разве мог я править таким ужасным местом? За это время, к сожалению, мало чего изменилось. Ты знаешь, я на самом деле питаю огромную ненависть к грешникам, мне противны многие ваши деяния. Я не был создан для такого зла, в общем, это все так мерзко на самом деле… Хотя кому я это говорю, ха-ха. Ладно, за столько лет я уже привык к этому пиздецу, так что не имеет значения. Я к тому, что ты прав — Ад и его дела мне совершенно не интересны. Я честно пытался разбираться с его делами, делал это через силу, но никаких плодов это не дало, здесь тупо бесполезно пытаться. Из меня никакой Владыка Ада и даже грех Гордыни. Если быть уж совсем честным, то я никогда не замечал в себе ее проявления совсем (быть может, первый признак — то, что я так говорю? : _>). С другой стороны, не особо уж важно. Как мы выяснили, семьянин и лидер из меня никакой, так что насчет человека? Тут ты тоже оказался прав. Я странный, очень и очень странный, особенно для своего статуса. Но каким я должен быть по вашему мнению? Можешь не отвечать, все равно до меня уже не дойдут никакие слова, просто я правда не особо понимаю, чего от меня ждут. Жестокости, контроля, лицемерия? Это все совсем не про меня. К тому же самому сожалению, что я уже упоминал раньше, я по натуре своей ангел и ничего не могу с собой поделать. Черт, да я даже не могу причинить вреда никому, даже слегка ударить! Это мое наказание, увы. Я понимаю, что заслужил его, неважно, считаю я его справедливым или нет, не мое дело — осуждать Его решения, это был бы слишком иронично. В общем, я просто не знал, что мне оставалось делать: у меня была Лилит и больше ничего. Мы с ней друг к другу быстро остыли, ну, или она одна, я не хочу рассуждать на эту тему и вообще вспоминать ее, окей? Я к тому, что остался совсем один и нашел свое утешение в уточках. Боже, да, я представляю, как ты смеешься, когда читаешь это! Видел бы ты мое лицо, когда я пишу это (хотя я сам не хотел бы его видеть, лол), иначе бы столько наговорил всего, и главное — заслуженно. Но я на самом деле в какой-то момент понял, что утки — очень милые птицы, а ещё популярные игрушки, почему бы не совместить это как-нибудь, все дела? Знаю, это звучит максимально жалко и смешно, но я не знал, на что ещё обратить внимание, чтобы выбраться из своей депрессии хуевого состояния и одиночества, так что переключил внимание. Честно говоря, если бы не это глупое увлечение, я бы сделал то, что собираюсь сделать сейчас, гораздо раньше. Ладно, пора бы уже заканчивать с этими подростковыми жалобами. Я просто хотел объяснить, что происходит у меня в жизни, рассказать это хоть кому-то… Почему я выбрал тебя? Возможно, потому что ты и так половину уже знаешь. Ты тоже считаешь меня жалким и не достойным своей силы, у нас много общего! А возможно, потому что я запомнил твое имя. Это получилось как-то само, да и звучит глупо, но у меня почему-то отвратительная память на имена, я типо реально путаю всех, кроме Чарли, Лилит и Адама! Передай огромное спасибо Ниффти, которая вчера перечисляла мне все имена, чтобы я мог подписать конверты. Сейчас дописываю последнее, иду передавать и… всё. Ты умный, Олененок, ты уже понял, что я хочу сделать. Я не хочу это озвучивать, это звучит слишком жалко. Подстать мне, в целом, но все же… Может, мне просто страшно, ладно. Я знаю, как ты гонишься за властью и хочешь быть везде сильным и лучшим, и прекрасно понимаю, почему ты ненавидишь меня, ведь мне все это досталось просто так. Но вот загвоздка: мне это нахуй не нужно. Я планирую избавиться от этого сегодня. Да, я лох, потому что не додумался до этого раньше, хотя мог. Я, конечно, бессмертен, но если хорошенько постараться, особенно с моими силами — должно получиться, ведь бессмертие не дает полную неуязвимость. К чему я вообще все это пишу то… Мне, на самом деле, абсолютно насрать, что будет с Адом, когда вы лишитесь Владыки, но я боюсь за Чар-Чар. Ал, пойми, она — все, что у меня осталось. Она не сможет вести за собой народ, потому что я, идиот, воспитал ее как ангела. Она и есть ангел, слишком чистая для этого места. Короче, знакомых у меня нет, так что я хочу, чтобы мое место занял ТЫ. Окей, я сказал это… Мне так стыдно, но я рад, что всё-таки не смогу лицезреть вашу реакцию на мой мерзкий поступок. Я не заставляю, просто мне правда некому это больше предложить, да и ты вроде как хочешь быть сильнейшим — это твой шанс, Гордыни в тебе немало. Можешь использовать это письмо, как завещание, огласить на весь Ад и опозорить меня ещё больше, хз, че хочешь делай, мне уже плевать. Я просто говорю, что во мне осталось. Предвещая осуждение: да, я знаю, что мой поступок очень низкий, лицемерный, эгоистичный и все такое, но и вы меня поймите, я уже не знаю, на какую стену лезть от боли. У меня буквально болит все физически из-за того, что морально я выжжен. Ну, меня не осталось. Я совсем один, наблюдаю за взрослой дочерью, которой так хочу помочь, а она срывается на мне и ругает, говоря, что я испортил ей чуть ли не всю жизнь. Знаю, что за ошибки я должен поплатиться, но, Боже, блять, чем мои страдания в этом ебаном месте не оплата? Я заебался, Аластор, я хочу перестать существовать. Я не хочу умирать и все дела, но по-другому эта жопа не кончится. Я уже просто хочу сдохнуть. Ты можешь посмеяться, я хотел бы увидеть твою улыбку в последний раз, но сегодня тебя вроде бы нет в отеле, да и мне смелости не хватит в глаза тебе посмотреть, ты сразу все поймешь. Что я понял за свою огромную жизнь? В ней есть всего два слова, которые нужно научиться говорить, хотя это и сложно: «прости» и «спасибо». Прости за всё, Аластор, и большое тебе спасибо. Тоже за всё. Не верю, что пишу это. Пиздец. Окей. Буду Был бы рад, если бы узнал, что ты прочитал все, если нет — тебя можно понять. Я дико извиняюсь за ошибки и все дела, знаешь, я сейчас в таком состоянии, что даже не вижу, что пишу. Это странно ощущается, понимаешь? Надеюсь, никогда не поймешь. Опуститься столь низко нужно ещё постараться, но, как говорится, несмотря на весь пиздец, я сегодня молодец и смог сделать это. Все-таки жаль, что я не увидел тебя в последний раз. Сейчас пойду прощаться с остальными. Насчет других писем — передай их все остальным Грехам. Я отправил им весточку, они придут сами, вы там разберетесь, окей (в какой раз слова уже повторяются? :/)? Я больше не хочу в этом учавствовать. Ладно, все, надо уже закругляться, а то и так много вышло. Сорян, что потратил так много твоего времени.

Прощай, мой Дорогой Олень.

***

Никто и не сомневался, что свою жизнь Люцифер решил закончить не в отеле, поэтому, найдя в его комнате только обеспокоенную Кики и послав ее куда подальше, когда она хотела подойти, Аластор рванул к Королевскому Дворцу прямо посреди Ада. Идти туда было далеко, но и телепортироваться не вариант, потому что сейчас он с трудом подавлял громкие окружающие его звуки помехов, которые сопровождались к тому же механическими искрами вокруг владельца. В любой момент все могло выйти из-под контроля, чего не хотел бы никто. Поэтому радиодемон то обращался тенью, преодолевая некоторое расстояние быстрее обычного, то спешил по улицам в образе демона, потому что тень тоже не справлялась. Тень вообще ныла больше всех, даже больше раздражительной принцесски — а если не успеем, а если все плохо и остальная херня. Ал лишь рыкал на нее, приказывая заткнуться, чтобы она не мельтешила на фоне, а та расстраивалась ещё больше. Ну что за личность, а! Если до этого оверлорд ещё мог считать ее частью своего наказания в виде эмоций, которые он подавляет в себе, то сейчас этому верить хотелось все меньше: неужели он такой нытик? Впрочем, насрать, потом разберется с этим и с этой, а сейчас он чертовски спешит. Этот идиот Люцифер Морнингстар… Серьезно, жил себе, жил, а тут сдохнуть надумал?! Дьявол бы его побрал, да только некому — он сам ебаный Дьявол. Ещё и это письмо… Жалкий он, видите ли, не подходит на роль правителя, ужасный семьянин и человек. И все в точку, главное ведь! Конечно, любой грешник представляет Люцифера совершенно иначе, так, как рассказывают на земле: искушение, гордость, лицемерие и все вытекающие оттуда слова, а на деле получают, ну… Это. Тут уже объективно правитель из него так себе, но с другой стороны, опираясь на все описанное в письме… Заслужил ли Чистейший Серафим такой судьбы? Он ведь и правда ангел. Радиодемон заметил это ещё в их первую встречу: Люцифер старался поддержать свой статус только перед Чарли, а в остальном он просто душка, как назвала его позже Рози. Если не обращать внимание на их вечные ссоры, то Люц со всеми вежлив и учтив, добр, заботлив и все дела. Ему не место в этой дыре, ему место в Раю, причем первое. Историю его низвержения знают все и не смеют критиковать, но хотя бы в голове Ал часто обдумывал ее: тоже ли самое свобода, которую хотел дать Серафим людям, что и абсолютное беззаконие? Слабохарактерный мальчишка вряд ли желал такой судьбы людям, в чем в итоге сам признался в письме. Ему противен абсолютно каждый в этом месте, и это справедливо. Аластору тоже много кто противен, и он тоже вынужден молчать, но он хотя бы периодически может въебать им, а всесильный Король Ада и пальцем не тронет. Это, бесспорно, тяжело. Возможно ли назвать его полностью странным? Вряд ли. У всех свои тараканы в голове, у кого-то даже буквально, а над ним просто приятно смеяться, ведь выглядит донельзя комично: как описывают Дьявола и этот полторашка в огромном розовом свитере с утками. То, что он писал на этот счёт… Радиодемон ненавидел чувствовать свое сердце и предпочитал игнорировать то, как оно стучит, но на моменте прочтения оно будто остановилось вовсе, что оказалось ещё более худшим чувством. Все эти страсти с психологическими отклонениями Аластор изучал досконально ещё при жизни, чтобы лучше понимать людей и себя. Депрессия всегда казалась ему худшей хернёй, потому что он видел её проявление с самого детства, причем от самого дорогого ему человека. Если их сопоставить, то они с Люцифером даже чем-то похожи… И ростом, к слову, тоже, потому что высотой Ал пошел явно в отца. Он трясет головой, отгоняя от себя эти мысли. Его что, так задело чужое предсмертное письмо? Ага, много чести. Почему он сейчас бежит спасать этого горе-писателя — это другой разговор. И почему он так боится, что не успеет? Вообще, между ними всегда были странные отношения. Радиодемон всегда специально выводил того на эмоции больше остальных, потому что никого из своих ближних он не был настолько выше. Конечно, он осознавал свой статус рядом с самим Владыкой Ада и не смел переходить черту, что несомненно раздражало. По сути ведь тот ничего ему не сделает, но все же в разы сильнее… Ему всегда казалось, что эта сила незаслуженная. Когда это признал и сам Люцифер, ему перестало так казаться. Вообще, Люц сам часто давил на больные точки, у них это общее (это, а не ненависть к тебе, идиот!), как бы, кто кого переиграет. И что значило это пояснение про улыбку? Обычно никому не понятны его эмоции и это просто прекрасный инструмент, который сейчас из последних сил держится на лице полу-оскалом. Или этот Морнингстар опять отличился и оказался умнее других? Недурно, недурно, снова разгадал радиодемона. Как оказалось, единственное, что приносит ему удовольствие. Если это хоть как-то даёт ему стимул жить — Ал готов терпеть все что угодно. Он уже давно пытался присмотреться к Люци с другой стороны, и у него это почти получилось, пока этот кретин не решил подохнуть! Тот сам по себе является идеалом, что очевидно, ведь он чертов серафим, да и к тому же может принимать любой облик. Вся эта ангельская дурь чувствуется в каждом его движении, даже когда он кричит, злится, даже в своем странном розовом халате или свитере с утками он ведет себя изящно и по-королевски. Этот грешник рядом с ним кажется таким резким, выточенным до идеала, но не являющимся им, лишь пытающимся соответствовать. Совсем разные. Трудно описать эти чувства, когда демон прочитал письмо. Он всегда хорошо понимал чужих, но не себя, обычно он смотрел на тень, и если та показывала эмоции, которые его не устраивали, он переставал считать ее частью себя и разбирался сам. Сейчас же даже тень скрылась в его магии, разрывая душу волнением. Он так боялся, будто за свою жизнь. Битва с Адамом не так его волновала, как владелец этого поначалу красивого, ровного почерка, переходящего практически в каракули дрожащей руки. Сука, ему реально было страшно. Несмотря на их многогранные отношения, Люцифер в какой-то момент стал ему ближе всех, потому что читал его лучше его самого. И в другую сторону это тоже работало, а сейчас появились и новые моменты истории, которые ему так любезно прописали в письме. Почему именно ему? Ай, черт с этим, потом разберется со всем! Со своими глупыми эмоциями и чувствами, что так старательно тянут уголки его вечно поднятых губ вниз, с каждым блядским словом в этой бумажке, которое он помнит наизусть! Сейчас главное успеть. С каких же, сука, пор ему это главное и он так печется о чьей-то жизни? Он когда-нибудь ответит себе на этот вопрос, да, но не тогда, когда он пытается найти лазейку в чужом щите, где каждая минута может чего-то стоить. Он обычно мог убивать людей и демонов, даже ангелов! Но не спасать их. Конечно, кто бы сомневался — на дворце защита от демонов, как банально, особенно для Короля всех Демонов. С другой стороны, то, что она ещё держится, говорит о том, что владелец все ещё жив, что как раз таки на руку кое-кому. Так то жив и будет жить, главное сообщить ему самому об этом. Преодолеть это тяжелейшее препятствие через незатронутый магией уголок оказалось проще простого (пара минут, пока олень бегал и искал его как идиотик, не стоят упоминания), осталось только найти самого виновника сия торжества в этом огромном закрытом пространстве изнутри. Аластор лишь на секунду остановился посреди длинного коридора с кучей дверей, почти что в ступоре, укладывая в голове мысль о том, что его приключение только начинается, после чего разделился с тенью, наказав ей не ныть раньше времени. Двери, двери, двери и ещё раз двери. Уже недалеко до галлюцинаций, особенно когда из-за прохода в случайные моменты появляются ебаные утки. Радиодемон их не боялся, он вообще ничего не боялся, но ткань его одежд уже помялась от того, как он когтистой рукой сжимает ее в районе сердца. Его просто бесит этот вечный стук, который обычно не слышно, а сейчас чувствуется так остро, словно в отместку за годы безэмоциональности. Картинка перед глазами менялась быстро: десяток разных, но идентичных комнат, другой этаж, другой десяток комнат, другой этаж. Общее оформление замка было мрачным, совсем не под стать главному владельцу. Быть может, в момент его строительства он был в очередном своем тильте и этим всем занималась жена, вроде бы ее типаж. Главная картина королевской семьи была занавешена черной тканью, и грешник не стал лезть не в свое дело. Комнаты тоже были похожи между собой, но каждая несла разную функцию, вплоть до самых бесполезных! Сразу очевидно, кто задумывал планировку. Хорошая совместная работа. Вообще, в первую очередь ему бы стоило проверить главную комнату самого короля, наверное, но он этого не сделал, ибо что-то подсказывало, что даже самому Люциферу туда было противно заходить. Ее всё-таки проверили, но кроме выцвевших картин с закрашенным лицом главы семьи и сотен, если не тысяч, однотипных желтых игрушек не нашли там ничего интересного. Он что, и правда настолько не мог справиться со своими проблемами, что полюбил это? При каком-то раскладе уток можно было и правда назвать милыми, а ещё они очень вкусные — одни из лучших птиц на скромный вкус Ала. Но чтобы так помешаться на них? И это реально заставляло его жить все это время, помимо наивной дочурки? Ха, насколько же их правитель всё-таки жалок. Только вот непонятно, что сжалось от этих мыслей — рука на груди или глупый орган под нею. Цель была найдена в соседней комнате. Та очень отличалась от предыдущей, хотя обе по сути должны были являться рабочими кабинетами Главы. Видимо, тот использовал их по настроению, потому что если один завален игрушками, весь в ярких красных оттенках и чуть ли не цирковом стиле, что почему-то очень симпатизировал Королю, то другой — абсолютно мрачный, ещё хуже, чем пустынные коридоры со свистящим ветром. Никаких розовых обоев, как любит глупыш, никакой кучи игрушек и остального хлама. Только самый простейший интерьер и лежащее посередине тело. Люцифер был укрыт своими же крыльями, и видно было только золотую лужу под ним. Аластор секунду думал, прежде чем подойти и так аккуратно, как он только мог, сдвинул эти почти белоснежные крылья. Раньше они наверняка были таковыми. И, блять, грешник был готов поклясться, что сколько бы не видел трупов за свою жизнь, сколько бы не убивал, никогда он ещё не видел такой страшной картины. На черных миниатюрных руках контрастировали золотые полосы, а застывшая кровь уже охладела. Запястья изрезаны в мясо, да так, что чуть ли куски кожи не свисали. Змея, что обычно покоилась на объемной шляпе Морнингстара, сейчас обвивала шею владельца. Сам головной убор лежал чуть поодаль, но кровь и до него дотекла, пачкая края. Живот также, кажется, был чуть ли не вспорот. В этой черной комнате почти все позолочено, но какой ценой? По-видимому, Люц пытался убить себя ангельским оружием, которое, быть может, имел при себе все это время, или приобрел у ближнего. У ближнего демон ещё спросит об этом и, если что, тот получит по заслугам. Ал посмотрел на это и почувствовал, как внутри все холодеет, хотя, казалось бы, холоднее уже не будет. Конечности перестают ощущаться вообще, когда он лишь слегка касается чужой руки и в нос ударяет запах ангельской крови. К горлу подкатывает ком и на ресницах непроизвольно собираются крупицы слез. Что за нахрен? Эта картина вызывала у него… Пиздецки смешанные эмоции. Великий и жестокий, устрашающий радиодемон, который безжалостно избавлялся от конкурентов и наслаждался их криками, боится теперь даже подышать рядом с ослабшим чужим телом. Он тратит слишком много времени на то, чтобы хотя бы немного привести мысли в порядок, чтобы вновь отложить все на потом, потому что сейчас лишней пары минут на раздумья нет. Но пока этого не произошло, мертвецки тихое помещение наполняется раздражающими помехами, которые с каждой секундой все громче и громче, заполняют все больше и больше пространства, залезая даже в самые отдаленные уголки. Микрофон аж заискрился, треща по швам почти буквально. Воздух, наполненный неисправным шипением радио, будто стал гуще, тяжелее, и дышать им стало практически невозможно. В реальность демона возвращает змея, что с чужой шее переползает на его руку и обвивает уже ее, красными глазками смотря будто умоляюще, — очевидно, среагировала на звук. Оголенная почти разрезанная шея выглядит ещё хуже. Нет, он не умрет. Не умрет ведь? Радио лишь на секунду стало громче, после чего Аластор стукнул им по полу, будто виноват не он и его эмоции, а этот дурацкий предмет. Комната снова погрузилась в тишину, и слышна была только тихая благодарность змее, чье имя неизвестно. Оверлорд берет своего Короля на руки, обязательно придерживая голову, словно ребенку, — впрочем, по росту вполне подходит, — смотрит на беззащитное тело в его распоряжении. Оно легкое, почти невесомое, липкое от своей же крови, а парадные одежды испорчены в конец. Лицо его ничего не выражает, плотно сомкнутые веки лишь намекают на то, что ему больно, прерывистое еле слышное дыхание успокаивает. Наконец вернувшаяся тень, видя эту картину, имитирует плач. Воистину страшно. Не то, что они вдвоем пережили в аду: тысячи убийств, сладкие крики, мольбы о пощаде, власть. Безвыходность — вот что хуже. И хуже не только со своей стороны, но и когда ты смотришь на близкого тебе (даже если ты этого ещё не понял) человека, который находится в этой безвыходности, и не имеешь возможности помочь. Страшно видеть того, кто когда-то являлся примером силы, в таком состоянии.

***

Первое, что появляется во тьме — боль. Ощущение, будто к жутко ноющим рукам вообще не поступает кровь, ноги саднят, талия утянута самым узким корсетом, шея чешется, а дышать чертовски тяжело. Второе — сознание. Оно пока ещё затуманенное, но оно есть и помогает хотя бы примерно понять, кто ты и какие устои в мире, в котором ты живешь. Позже — история. В гудящей голове вспоминается вся жизнь, которую он прожил. Контроль над телом является последней точкой пробуждения. Люцифер, уже успевший осознать себя, с трудом разлепляет тяжелые веки. Кажется, даже в периоды обостренной депрессии ему не было так тяжело просыпаться… Потолок видится ему незнакомым, и он не понимает, где находится. Болючие раны не дают полностью принимать оживляющее тепло одеяла, почему в теле поступает мелкая дрожь. Что ж… Он жив. Он выжил. После всего, что он с собой делал с одной единственной целью — убить себя. Король Ада ужаснулся, когда вспомнил все это и представил, как он мог выглядеть со стороны… Тем не менее, его кто-то спас. Не настолько уж он глуп, чтобы не рассчитать силы на смерть, но всё-таки такое сильное существо как он достаточно тяжело убить с первого раза без посторонней помощи, почему он должен был ещё полежать немного, чтобы окончательно закончить все это. Но кто-то оказался более предусмотрительным, быстрым и смышленым. Сразу стало очевидно, кто таков. Только один мог бы прочитать письмо ранее наказанного времени, прочухать всю ситуацию, найти Лю, обойти барьер и спасти его жизнь. Никчемную, но жизнь. Олень. Олень по имени Аластор. Тот, чье имя запомнилось со второго раза, вызывало только злость и раздражение, желание подколоть, показаться лучше. Тот, кто чуть ли не прямо метил на звание отца для его любимой дочурки, которая до сих пор вряд ли прочитала его письмо. Тот, кого хотелось бесконечно посылать нахуй, но при этом стоять напротив. Обмениваться с ним самыми жесткими нелестными высказываниями, скрипя зубами от злости, проверяя границы и рамки, но при этом смотреть в глаза. Делать что угодно, но при этом находиться рядом. Глупо вышло. Тот, над чьим письмом Морнингстар старался больше всего, куда излил всю свою душу, надеясь больше не возвращаться к этой истории и спокойно сдохнуть, пришел его спасать. И, сука, у него получилось. Реально ведь пришел и не дал жалкому существу помереть. Почему? Он ведь первый высмеивал его и его правление, которого так такового и не было вовсе. Почему в итоге вместо Чарли, которую по сути должно интересовать состояние отца, вместо Грехов, которые все еще назывались старыми друзьями Гордыни, пришел именно радиодемон, который столько раз в грубой форме изъявлял желание убить его самолично? Захотел помочь, чтобы добить? Не выйдет, Бемби, прости уж. Не первый ты, кто мечтает о смерти Владыки, и не первый, кто не сможет ему сделать ничего. Если тот и был готов умереть — так только от своих рук, но в чужие ни за что не сдастся. Хоть причинять вред грешникам он и не может, уклоняться удается прекрасно. И всё-таки, вышло очень иронично. Буквально вся его жизнь состоит из глупости и боли. С самого начала его существования ему было больно. Физические и моральные травмы всегда находились, и от этого Люц никак не мог избавиться. И только примерно со второй части своей жизни он уже начал осознавать, что вся его боль — максимально глупая. Что он сам глупый, ведет себя глупо, увлекается глупостями, говорит глупости, и ему от этого по-глупому больно. Необъяснимо, но факт: глупо и больно. Но вот ему снова приходится продолжать череду своих страданий, чувствовать себя глупым, чувствовать боль, ибо приходится возвращаться в реальность. Внутренние ощущения кричали, что рядом кто-то все-таки есть, но серафим был слишком слаб, чтобы превосходить по уму среднестатистического 11-летнего ребенка. Подушка оказалась слишком пышная и закрывала обзор по сторонам, потолок не давал никакой информации, привычного треска старого радио не слышалось, что означало, что Ала рядом быть не должно. Впрочем, не имеет значения, рядом он или нет. Ангел, наконец собравшись с силами, переставляет руки на локти и приподнимается, опираясь на них. Дыхание сразу спирает, когда голову приходится держать самому, будто весь воздух из комнаты резко пропал, а руки задрожали от боли. Да уж, не стоило ему всё-таки так усердствовать над ними, нужно было остановиться на шее… Хотя и это не помогло. — Не вставайте, Ваше Величество, — послышалось слева и Люцифер дернулся, машинально обернувшись в сторону, откуда звучал голос. Шею пронзила острая боль, из-за чего он рукой потянулся к ее источнику, но, потеряв равновесие, снова рухнул на подушку, откашливаясь. Даже кашлять было до невозможности больно. С той же самой стороны послышался почти знакомый смешок, поэтому, набравшись смелости, Владыка Ада повернулся налево и посмотрел на сидящего рядом с самым злым выражением лица, которое только смог состроить. Аластор сидел с привычной ему улыбкой, но выражение лица отличалось от обычного. Оно было будто мягким, спокойным и почти волнующимся. О, серафим уже давно выучил все его улыбки! Если скалится, как шакал раненый, демонстрируя каждый зуб-клык — значит, пребывает в обычном настроении, доволен собой и подобная херня. Это так, общая статистика, конечно, ширина и длина всегда разные и означают, соответственно, разное. А вот когда наоборот зубы скрыты — спокойствие, волнение, желание избавиться от улыбки вовсе. Слишком уж было очевидно настроение этого демона, даже если он пытался постоянно улыбаться. Только вот почему он не сразу его узнал… Голос был обычным. Без малейшего намека на радиоэффект, никаких помехов или лишних звуков, режущих слух, не было. Уже через секунду после осознания этого злое лицо Морнингстара превратилось в недоуменное. Он попытался было что-то сказать, но вышли какие-то странные звуки, которые как раз хорошо могли бы заменить шуршание радио. — В ваших же интересах сейчас будет молчать, — улыбка грешника стала немного шире и он отложил книгу, которую, оказывается, держал все это время, на прикроватную тумбочку, — Не смотрите на меня так, это не я виноват. Видя лукавство в чужом взгляде и понимая свою безысходность, — он даже не может показать средний палец, только молча хмуриться и остается, — Правитель Ада закатывает глаза. После этого действия он отводит взгляд, стараясь не выдавать, как ему стыдно. Ему было бы неловко перед любым, кто совершил бы такой «подвиг», но перед этим оленем — особенно. — Мы в отеле, — пояснил Ал, прикрыв глаза, и голос его был настолько приятен без дополнительных эффектов, что хотелось слушать его вечно (или хотя бы почаще), — в моей комнате. Он открыл глаза, — вот так совпадение, — именно в тот момент, когда Люци вернул взгляд на него. Лицо оверлорда почти расслабленное, ликующее, абсолютно уверенное в своей правоте. Очевидно, выжидает, пока второй что-то скажет, подтвердит его силу и все такое… Но вот только проблема даже не в том, что он не может сказать — он просто не знает, что. Ну что ему сейчас говорить? Он решился на такой жалкий поступок спустя столько лет, а теперь лежит здесь еле живой, весь никакой, спасенный практически своим врагом, который ждет от него покаяния. Хороша обстановочка! Всё-таки надо было вспороть себе брюхо ещё побольше, а лучше и к голове перейти. — С-сколько… прошло времени? — позорно хрипит Люцифер, опуская голову вниз и смотря на собеседника исподлобья. Язык его почему-то не слушается и по-змеиному шипит, мешая нормально говорить. — Два дня, — быстро отвечает тот, складывая руки на коленях, — вы довольно быстро восстанавливаетесь, поэтому не волнуйтесь: скоро сможете и говорить, и ходить, уйдете отсюда. Ангел так и не понял, зачем были сказаны последние слова. Понятное дело, что когда он восстановится, он уйдет, не будет же он здесь вечно пребывать, но зачем на этом так акцентировать внимание? А, ну да. Он ведь неприятен Аластору. С другой стороны, это и не плохо. Но два дня… Два чертовых дня он лежал в отключке с расхераченными руками, животом и почти перерезанной шеей. Что в Аду могло случиться за эти два дня? Владыке, конечно, не особо важно, но если он и остался жив, то быть опозоренным на всю округу как-то не хочется. А как там остальные, которые прочитали письмо? Они хоть знают, где он? Лучше бы не знали, конечно, но все же. Два дня — это слишком много, чтобы проспать их без сознания. Без учёта времён обострения его депрессии, когда для него две недели проваляться в кровати было мало. — Как Чарли? — второе, что интересует серафима. Его дочурка Шарлотта, как она там? Справляется ли без него эти два дня, читала ли его письмо? Поняла ли она отца, простила ли, скучает, или, может, быстро отошла? — А, принцесса? — будто уставше переспрашивает радиодемон, тяжело выдыхая, но продолжает уже с куда более веселой манерой: — без понятия! Я не виделся с ней все это время. Люц поджал губы, осторожно вырываясь из-под одеяла. Неудивительно, почему ему казалось, что к рукам кровь не поступает — они туго перевязаны, вместе с животом и шеей, которую потревожил подступающий к горлу ком. Пока он думал о своем, демон непрерывно смотрел на него, прищурившись, словно добычу свою выжидает. По характеру на оленя он явно не походил. — Ты же читал пис-сьмо, да? — как-то обреченно спросил Дьявол, раздражаясь неправильной речи, — С-сука! С-с-с, — необычным образом размял он речевой аппарат, но не был уверен, что помогло. Уши радиодемона оказались опущены ещё с начала их разговора, что было замечено только сейчас, а губы чуть раскрылись, оголяя желтые клыки. Он вообще зубы чистит? Плохо от него вроде не пахнет, но состояние зубов напрягает. — Читал, — гордо подтвердил тот, — Чарли, должно быть, тоже прочитала, как и остальные постояльцы Отеля. Однако я не передал письма остальным Грехам по вашему наказанию, так что прошу меня простить, сэр. Но они приходили и помогали сделать перевязки. Король, пытающийся себя занять рассмотрением способа перебинтовывания своих ран, снова грозно зыркнул на собеседника. Нет, он ведь издевается! По нему видно, по его довольной наглой роже все сразу становится понятно. Ах, посмотрите на него, спас своего врага от самоубийства, чтобы убить самому! Интересно, как сильно его будут почитать, если он и правда убьет Владыку Ада и продемонстрирует его крики (которых, вероятно, не будет) всем? Морнингстар тяжело выдохнул. Перед каждой фразой ему приходилось собираться и морально, и физически, а тут ещё о придется оправдываться за такое поведение. Ну, это необязательно, но желательно, по крайней мере по его же моральным устоям. — Тогда и я прошу прощения за этот ц-с-ырк, — впрочем, на этом его пламенная речь закончилась, ибо он просто не знал, что ещё добавить. Ему было чертовски стыдно не только за свое состояние, но и за ту хуйню, что он писал в письме. — Можешь забыть об этом нахуй. Аластор прикрыл глаза, встал с места и обошел кровать, беря что-то желтое со стола справа, после чего присел на самый краешек, вертя это нечто в руках. Архангел не сразу узнал в этом свою же утку. А этот демонюга как всегда изящен и прекрасен. Он выстроил из себя идеал после смерти, соответствовал чему-то совершенному и высшему, хотя и был простым убийцей. Это с Люцифера что взять: всегда такой громкий, резкий, в странных костюмах со странными увлечениями, совершенно не соответствующий своему статусу. Совсем разные. — Ваше Величество, — начал он таким спокойным голосом, словно это что-то само собой разумеющееся, и словно он никогда не говорил никаких гадостей своим шипящим радио. Одно ухо дернулось, — даже если вам все равно… Ад без вас не сможет. К тому же, есть те, кому вы нужны. Ваши друзья-грехи очень волновались за вас, даже если вы не общались лично уже пару десятилетий. Уверен, Чарли тоже осознала свою неправоту. И я не собирался становиться ее отцом на полном серьезе, — последняя фраза сопроводилась знакомым треском, который вскоре пропал, — вы — ее отец и безусловно нужны ей. Мыслите шире: возможно, вас ценит кто-то ещё, помимо тех, кого я перечислил, — он протянул ангелу уточку, и тот дрожащей рукой принял ее, наконец найдя, куда отвести взгляд, — вам стоило подумать ещё, прежде чем делать такое. Пара сотен лет для вас почти ничего не значат, поэтому время у вас все равно есть. К тому же, вы не можете умереть, как и практически все здесь. Серафим смотрел на свое творение: одна из его первых уточек. Она смотрела в ответ надменным и веселым взглядом, выглядела так позитивно, что аж блевать тянуло, но, с другой стороны, достаточно мило. Полустертое сердце, нарисованное в левой части ее грудки, в которое в планах было вставить миниатюрный светильничек, уже почти почернело. И в чем-то создатель понимал эту ситуацию. Но что этот олень, черт возьми, несет? Почему он вдруг вместо насмешек начал говорить о том, что Люц кому-то нужен и все такое? Не ему ли первому должно быть насрать на это, если не наоборот радостно? Да и на психолога он не похож, скорее на того, кто заучивал этот текст целую ночь, чтобы точно не проебаться на важном выступлении (он же всё-таки радиоведущий). Или на того, кому самому нужно к психологу. Или на того, кто доведет до психолога. И психолога. — Я бы умер, ес-сли бы ты не пришел, — коротко ответил он, делая свое лицо максимально незаинтересованным, словно он не слышал сейчас слова поддержки. — Поэтому я здесь, — так же лаконично пояснил Ал, снова расслабляя лицо и улыбку. Через пару секунд он обернулся и смотрел таким же взглядом на Люцифера. Все это выглядело слишком нетипично для него, того, кто всегда говорит громко и только через радио, для того, кто всегда резок на слова и действия. Все это выглядело слишком спокойно и умиротворенно для него, особенно когда он состроил такие оленьи глазки, будто сейчас с его плеч спал огромный груз. В целом вся эта ситуация выглядела слишком странной. Они сидели молча ещё минут пять, и каждый думал о своем. Воздух в комнате вновь появился, причем такой чистый и приятный, что даже с травмой архангелу стало легче дышать. Было ли дело в окружающей среде, или все-таки в моральном состоянии — это уже неважно. Радиодемон так и не сводил взгляда со своего короля, а тот, лежащий рядом, сначала рассматривал утку, и только потом уже решился перевести взгляд на живое существо. Глаза в глаза. Такие спокойные и почти счастливые в такие уставшие и выцветшие. — Вы выглядите лучше, чем последние пару месяцев, — заметил оверлорд, — выспались? — Да, — отмахнулся второй, не желая шутить и переведя взгляд в потолок. Ему здесь совершенно нечего делать в таком слабом жалком состоянии. — Это отлично. Уже скоро вы сможете двигаться, я уверен, — уши грешника наконец приняли свое обычное положение, а сам он встал, снова обходя кровать и уходя куда-то в ту сторону, — все подарки Грехов я оставил в вашей комнате в Отеле. На вас все заживает, как на ангеле, — под не очень удачный каламбур послышался звук открывания двери, — я скоро вернусь, Ваше Величество. Аластор ушел, оставив его одного. Правда ли вернется скоро, или поступит как Лилит — пригреет, а потом пропадет?

***

— Аластор! Что с папой?! — на пороге стояла дрожащая Чарли, а рядом ее девушка сжимала ее плечо, пытаясь быть рядом и удержать от необдуманных действий. — Воу, потише, дорогая. Твоему отцу нужна тишина, — отмахнулся вышедший радиодемон, облокотившись на закрытую дверь. Голос его вновь стал обычным, статическим, как из сломанного радио с перерезанными проводами. Вэгги явно не выглядела довольной обстановкой, хотя в Отеле последние два дня наверняка происходила неразбериха та ещё: очевидно, ведь не только простой постоялец отеля, но ещё и Правитель Ада захотел совершить самоубийство. Как бы там Хаска не посетили гениальные мысли, а то он тоже в последнее время был никакой. Но Ал все это время не покидал Люцифера ни на минуту. Его комната — олицетворение слова магия. В ней есть прямой проход в небольшой лесок, где обитают, конечно же, олени. В остальном свою комнату он считал обычной, но не задумывался об этом глубоко, просто понимал, что если ему придется прожить в ней определенное количество времени, то его хватит надолго. — Конечно, да, — Шарлотта унывает еще больше, опускает голову и теребит руками свой пиджак, — так что с ним? Он в порядке? Жив хотя бы? В глазах ее виднеются слезы, от которых оверлорду противно. Семья Морнингстаров — отдельный вид искусства для него, ибо если обычно ему было плевать на чужие рыдания, то в случае старшего — грустно, в случае младшей — смешно. Столько лет не обращала внимания, а тут вспомнила, что родной отец не ушел вслед за матерью? — Все прекрасно, Принцесса, — сдержанно отвечает радиодемон, опираясь уже на свой микрофон, что захватил при выходе. Он все ещё не выдает лишней информации и не горит желанием говорить в целом, потому что объяснять свою точку зрения будет максимально глупой затеей по крайней мере сейчас. Всё-таки он обещал вернуться скоро, а не как Лилит. — Аластор! Ты можешь нормально ответить? — вступается за любимую ангелица, делая шаг вперед. — Что вы хотите слышать? — наигранно интересуется названный, — что Его Величество сделал с собой? Могу описать во всех подробностях, почему сейчас на нем нет живого места. — Не нужно так говорить, Ал, — просит Чарли, поднимая голову. Чайные глаза, точь-в-точь как у отца, устремились в глаза грешника, а тому хоть бы хны: только улыбается шире. — Почему же? Столько лет было все равно на отца, а тут вспомнила про его существование? Прониклась смазливым письмом о любви? — бесцеремонно уточняет тот, демонстрируя оскал. — Что ты такое говоришь?! — удивляется Принцесса Ада, раскидывая руки в стороны. Вэгги убирает руку с ее плеча и ступает вперед, видимо, намеревается защищать при случае. — Чарли, девочка моя, — начинает Аластор, — кому ты пытаешься напиздеть здесь? Когда Люцифер Морнингстар несколько раз был ранен и истощен, сделала ли ты хоть что-то? Я уж не говорю про себя, я для тебя — никто, а он — твой отец. А ты радовалась со своими друзьями с Небес. Ругала его, когда он пытался тебе помочь, а остальную помощь попросту не замечала. Все ещё пытаешься дозвониться до свой матери, которая бросила вас, а с ним за семь лет нормально не связалась, хотя он никого не бросал. Вспомнила о нем, когда тебе понадобилась помощь, но не твоего папы, а Правителя Ада. Кто кого бросил в итоге, дорогая? — улыбка растянулась почти до ушей, в голосе послышались знакомые помехи, рога совсем немного расползлись, напоминая оленьи, а зрачки приобрели форму дисков старого радиоприемника, — Тебе правда так интересны подробности состояния твоего отца, или это может подождать до вашего личного разговора и твоих извинений? Шарлотта застыла на полуслове с открытым ртом, так и не продолжив попытку ответить. Поднятые в недовольном жесте руки она опустила, а губы поджала. Сейчас она выглядела точно так же растерянно, как и ее горе-папаша, когда только проснулся. Девушка явно не ожидала такого, а ее любимая опустила голову вниз, понимая, что возразить просто не сможет. Радиодемон не хотел устраивать ссоры или что-то подобное, даже высказать накопленное не хотел, лишь кратко показал свое недовольство. А накопленного у него было много: учитывая, что он давно уже смотрел за королем в обычной жизни по определенным причинам в виде желания узнать его лучше, он замечал любую несправедливость в его сторону. То, что грешники не воспринимают его всерьез — давно не новость, но то, что так делает его же родная дочь — вопиющий случай. Оверлорд читал письмо. Читал сам, своими глазами видел завивающийся старомодный, но при этом красивый почерк, который переходил в текст, который, по ощущениям, писала курица лапой. Читал, как Люциферу больно от всей ситуации с семьей, особенно с любимой глупой дочуркой. Он не знал, что тот написал в письме ей, но знал, что это обязательно какая-то смазливая хуйня о любви, причем в их случае невзаимной. И очень хотелось сделать нерадивой девчушке такой выговор, чтобы ей стало стыдно за ближайшие сто лет, а не семь. Но грешник сдержался, возвращая себе обычную форму. Не дождавшись ответа, он вернулся в комнату, оставив дам за закрытой дверью. Люцифер уже сидел на кровати, спиной прислонившись к стене с подушкой. Каков мальчишка! Сам себя губит постоянно, ещё и правила нарушает всевозможные, даже свои. — Ваше Величество, — обращается к нему пришедший демон, прислоняя свою трость к стене и убирая скрежет радио. Вряд ли это было бы приятно слышать в таком состоянии, — вам не рекомендуется вставать. — Аластор, — вдруг позвал его тот абсолютно уверенно, даже без шипения, но смотря на свои руки, безвольно лежащие на ногах рядом со змеей, которая покоилась у живого хозяина в объятиях. Оверлорд остановился, раскрыв глаза. Чем-то он напомнил себе Чарли, которая только что так же отреагировала на его слова. И то и то было максимально неожиданным. Все что угодно: олень, красный, уборщик, бездарный управляющий, жалкий грешник, клоун с радио, Бемби и ещё миллион глупых оскорбительных прозвищ, но не по имени. «… потому что я запомнил твое имя. Это получилось как-то само, да и звучит глупо, но у меня почему-то отвратительная память на имена…» — Что? — тупо спрашивает названный, стоя в полуметре от кровати, боясь лишний раз двинуться или вздохнуть. Он сотню раз слышал это имя, но оно ещё никогда не звучало… Так. — Я хочу погладить олененка. Серафим поднял свой взгляд на пришедшего демона и, сука, очевидно, специально состроил такой страдальческий ебальник! Понятное дело, что он никак не может достать до животного, потому что руки поднять не в состоянии, что уж говорить обо всем теле, но это же не повод грустить из-за этого. Он что, ребенок?! Нет, серьезно. Его глаза выглядели так жалобно, что непоколебимая улыбка дернулась вместе с ухом. И, очевидно, глазом. Олени здесь водятся не просто как декор или питомцы между прочим! — Я хотел его сожрать, — прямо ответил Ал, подавляя треск радио в своем голосе. Этих оленей он выращивает и откармливает не просто так, иначе где они ещё водятся в Аду не в полудохлом состоянии? — Не надо, — ни то попросил, ни то приказал король, переводя взгляд на олененка, что был ближе всего к переходу от леса к комнате. Тот спокойно пасся и жевал что-то, а рожки только начинали расти, — я хочу его погладить, — повторил Морнингстар. «Что за идиот» — подумалось Аластору. Но уже через минуту олень покоился на кровати рядом с ним, и Люци слабо гладил его по спине, прикрыв крылом от хозяина. Видимо, испугался, что прямо сейчас разорвет и съест. — У вас новые любимые животные, Ваше Величество? — с иронией поинтересовался грешник. Он даже не знал, что лучше: утки или олени. Сам он не был фанатом вторых, просто так сошлось, что они связаны. Ни те ни другие не отличались ничем выдающимся, так что находить в них смысл своей жизни было плохой идеей, даже если ты в депрессии. Тем не менее, он мог бы быть более лучшим оленем, нежели это животное на его кровати, которое ещё и смотрит на него с вызовом. Нет, правда, с таким укором на него его же олени ещё не смотрели! Ал потряс головой, отвергая эти мысли. Ладно ещё просто ревновать, но ревновать врага к животному — это, конечно, сильно. — Нет, — честно отвечает Дьявол, отвлекаясь от одного оленя и переводя взгляд на другого, — но я могу их совместить. — Я не хочу об этом знать, — радиодемон закатывает глаза, напрягая улыбку. Эти истории с сотней уточек ему совершенно неинтересны, да и утки даже по вкусу не его любимые. Создание подобного своими руками будет простой тратой времени, ведь это можно выкинуть сразу же. Но когда Люцифер выздоровел, у Аластора в комнате стояло аж несколько желтых резиновых игрушек, адаптированных под оленей. И стояли они именно у него близ кровати. И так и не оказались в мусорке, не считаясь «бесполезным трудом».