Глупо и больно.

Прошла всего неделя, а он уже стоит в темной комнате, чуть ли не до потолка заваленной утками, от которых уже тошнит. Ой, или тошнит, потому что он еле держится на ногах… Да уж, хорошенько он себя потрепал в попытке умереть. Даже с его, — да что там ангельской, — серафимовской регенерацией через неделю он еле стоял на ногах и ходил весь в повязках, потому что части тела никак не хотели срастаться, будто им самим уже надоело и они хотели закончить дело хозяина. О, надо было видеть закатанные глаза Аластора и его дрогнувшую улыбку, когда Люцифер с гордостью заявил, что восстановился и может идти к себе! Неважно, что после этого он шлепнулся на втором шаге, ведь это уже не первый, значит, прогресс. Потом он полчаса объяснял, что сам справится с перевязкой и все остальное, что раны больше не кровоточат и вообще он в порядке. Делал он это скорее для себя, потому что олень совсем его не слушал и напевал какую-то мелодию на фоне. С горем пополам его отпустили, и вот он стоит (еле-еле) в своей комнате, боясь попросту включить свет. Не очень он хочет видеть это место, потому что здесь он всегда один, даже когда внизу сборище существ. Кики, следящая за комнатой, пока его не было, убежала сразу же, как увидела хозяина, быть может, малышку испугал запах крови, которым он пропах… А может, она уже привыкла быть одна и не хочет чужого общества. А что? Можно понять. Хотя обидно, что даже она бросила его. Но вот он снова остался один. Да, он рвался уйти от компании сам, но не знает, почему. Возможно, просто потому что привык и ему так комфортнее, хотя комфортом тут не пахнет, когда твои органы держатся на бинте и Божьем слове (прости, пап). В общем, он сам виноват в этом, так что нечего теперь стоять и сопли жевать, как он делает, впрочем, всегда. Сидел столько лет, жалел себя, но ничего не делал, вот и пролетел удачный момент! Теперь сдохнуть у него возможности, оказывается, нету, только проблемы всем доставит. Ха, как недовольно Ал вздыхал каждый раз находя Морнингстара в разных местах с разными занятиями в своей комнате. Чуть ли не за шкирку оттаскивал обратно в кровать, потому что ранам надо зажить. Делал все так, словно сам не скрепил нитями магии свою и притворился, что ее нет. Возможно, поэтому ни у одного, ни у другого увечья не зажили, тем не менее, вместо того, чтобы думать о себе, грешник помогал кому-то другому. Может, именно поэтому другой ушел — чтобы не мешать. Это он тоже делал постоянно, хоть что-то в этой жизни стабильно, даже если и не очень хорошо. Серафим наконец включает свет и все вокруг приобретает желтый оттенок, тот, который он любит, но сейчас это не приносит никакой радости. Пока что он чувствует только головокружение, так ещё и жмурится от света, почему врезается в дверь в попытке схватиться за что-нибудь, сгибается от боли, а потом падает на колени от ещё большей. Что ж, ему стоило учитывать, что резких движений пока что лучше избегать, но он этого не сделал и поплатится. Больно. И так глупо, что он здесь и сейчас. После его попытки будто ничего и не изменилось, у всех жизнь идёт своим чередом, только у него что-то поменялось. Только у него сердце чувствует такую вину за свою же бесполезность и ненужность, только он помнит о причинах совершенного поступка и жалеет, что не растерзал себя ещё больше, чтобы никто уже не успел. В любом случае, его спасение никому ничего не дало… В дверь постучали. Люцифер резво поднялся, отряхиваясь, словно кровь так легко сойдет. Он уж совсем позабыл про одежду в целом, ибо в одиночестве никогда не задумывается о таких мелочах, да и привык к вечным перевязкам, на которые неудобно что-то натягивать. Велика сила серафима — смог так покалечить неубиваемое вечное зло. Немного помявшись и отдышавшись, подавляя боль, король открыл дверь. За ней стояла Чарли, что было одновременно ожидаемо и неожиданно. Глазки ее, точно отцовские, покраснели от слез, она нервно теребила руками свой пиджак, а с какой надеждой она смотрела на открывшуюся дверь. Бедная девочка, Боже, что же он наделал… Все мысли о том, что нужно закончить начатое, пропали быстро. — О, Чар-Чар, — удивился он и хотел было начать оправдываться или хоть что-то сказать, как дочь его опередила и обняла. Так крепко, что Морнингстар старший перестал чувствовать кости, которые успешно себе переломал сам. Его девочка вся дрожала и плакала на его плече, а он не мог даже дышать, потому что чертовски больно. Эгоистично немного — подумалось ему, пока он слабо оттолкивал девушку. — Чарли, мне немного больно, — неловко пояснил он, ухватываясь руками за свои локти и тем самым прикрывая живот. Он ведь совсем забыл, что весь в бинтах, но это не гарантирует мгновенное заживление. В Аду о его состоянии никто не знал, кроме самых близких, почему и врача не было, — прости, твоя рубашка… — Не извиняйся! — воскликнула Шарлотта, забирая руки отца в свои и немного сжимая, — Это я должна извиниться! Пап, мне правда жаль, что все так вышло, я… Я не знаю, как так получилось, честно, прости, — затараторила она, опустив голову, и слезы закапали на их скрепленные руки, — Я правда очень люблю тебя и волнуюсь, мне так стыдно, я не понимаю, как так вышло, мне будто казалось, что ты самый сильный, что ты… Справишься со всем сам, я не хотела мешать, и вообще с моей стороны это было просто ужасно, будто я не считаю тебя живым, но это не так! Я очень благодарна тебе за всё, я замечаю всю твою помощь, даже когда у тебя не получается помочь, ты все равно пытаешься, и я очень ценю это! Ты очень нас напугал! Я не могу сказать за маму, но мы все очень ждали, пока ты вернешься, спасибо Аластору, что он успел вовремя! Я бы не смогла ещё и без тебя, пап… И Ад бы без тебя не смог, и мы все… Чарли отпустила его руки и ладонями закрыла лицо, судорожно вытирая слезы. Она проговорила эту речь так быстро, как могла, словно у нее было всего полминуты, чтобы высказать абсолютно все, что было на душе последнюю неделю. Выглядело так, словно она учила речь всю ночь, но когда пришло время ее произносить, полностью забыла ее. Постоянная тавтология и повторение слов-паразитов выдавали ее с головой. Люцифер опешил, боясь даже двинуться. Дрожащие руки немного морозились из-за мокрых капель, но он не двигал ими, пока на глазах кристализировались новые слезы. Горло неприятно сдавило, ком застрял прямо напротив пореза и острая боль, что со временем заглушалась, пронзила шею. Когда ангел уже привык к ней и дышать стало легче, он так же молча обнял дочь. Не сильно, лишь слегка, чтобы не загрязнить снова ее одежду. — Дорогая, все хорошо, — прошептал он, как мог, — прости, что напугал вас. Это мои проблемы и я должен решать их сам… — Нет! — сразу отреагировала Лотта, обнимая отца в ответ, но уже мягче, — Я всегда думала, что ты самый сильный, — она шмыгнула носом, — и это правда, но это не значит, что ты должен нести это бремя в одиночку. Я постараюсь быть с тобой, и мы все, ты нам очень важен… Падший ангел снова застыл, и время, казалось, тоже перестало идти, остановилось, давая запомнить момент навсегда. Он силен, силен настолько, что сильнее всех, поэтому всегда был одинок, никто ему не ровня. Но это не значит, что он должен нести свое бремя в одиночку… Возможно, она в чем-то права. Что-то в груди дало отклик на эти слова, быть может, сердце, что загорелось надеждой, или недавно сломанное ребро. Был ли он всегда так одинок, как ему казалось всю жизнь? Выглядел ли со стороны он так глупо, в чем был уверен последние несколько сотен лет? Мог бы он разделить свою вечную боль с кем-то, стало бы ему от этого легче? Возможно, ответ на все это может удивить, но только в одном случае: если бы был кто-то, кто мог бы помочь. Как Лилит когда-то, но очень, очень давно… Поддержать, вместе найти решение, выслушать или просто побыть рядом. С другой стороны, он сам закрылся от людей. Окей, да, хаха, возможно, лишь возможно, это было не очень хорошее решение, но для него тогда, как и сейчас — единственное. Он попросту не может себе позволить повесить эти проблемы ещё на кого-то. Он как-никак Король Ада, Великое Искушение, Создатель Грехов и Зла во всем мире. А ещё он — некогда самое светлое и приближенное существо к Богу. Он должен быть сильным, почти обязан, ведь иначе не достоин ни одного из этих званий. Поэтому он давно уже не считает себя никем из вышеперечисленных. Кличет себя перед зеркалом слабаком и клоуном, ему достаточно, он никогда не хотел мировых прозвищ. Он не хотел быль Владыкой, не хотел полной анархии среди людей, не хотел создавать проблем кому-то… Но всегда получалось. Отличный талант — все портить. Прямо как и сейчас. Его девочка Чарли еле стоит на ногах, рыдает и почти умоляет прощения, хотя ни в чем не виновата. Может, она и вела себя иногда так, словно отец для нее пустое место, но они не так уж близки, так что это обоснованно! Так ещё и папаша тот ещё молодец, столько раз все ей срывал и портил, ну разве не заслужил он такого? А то, что она говорит и делает сейчас, оно разве заслуженно? Чего он вообще заслужил в этой жизни? — Пап, прости, — шепчет Шарлотта, прижимаясь сильнее, — мне так жаль… Я постараюсь всегда теперь быть рядом, ты не один, папа… Кажется, в этот момент Люц что-то осознает. Он заслужил ее. Свою любимую девочку, которая так похожа на него и внешне, и внутренне, которая выросла сильнее родителей и, возможно, сможет достичь того, о чем те всегда мечтали, но никогда не могли совершить.

***

Чарли извинилась ещё несколько раз, прежде чем они разошлись. Она рассказала, как они отреагировали всем отелем на его действия, снова извинилась, сказала, что все его ждут и он может приходить, когда будет готов. И снова извинилась. А потом, оглядываясь, ушла, потому что отец попросил оставить его одного. Он слушал это все с теплой улыбкой, потому что ему было приятно… Своим поступком он ни в коем случае не хотел привлечь к себе внимание, но тем не менее, возможно, это было то, чего ему не хватало так долго. Забота и волнение. Он и сам поверил в эти сказки, что раз он Владыка Ада, то не имеет права на сострадание, ведь он сделал нечто настолько ужасное и неискупимое, что хуже и быть не может! И поэтому не смеет никто его жалеть. Вот он и думал, что ему это, ну… Не нужно? Однако, почувствовав это, особенно спустя столько времени, ему понравилось. Гордыня? Возможно. Гордыня, которая поможет не закончить прерванное. Кстати, о птичках! Кики вернулась и всё-таки не оставила его одного в такой трудной ситуации. Наверное, просто подала знак Чар-Чар, а сейчас вернулась, выпрашивая поглаживания, но до нее ещё нужно дотянуться, а наклониться хозяин, увы, не может. Включенная лампа уже давно освещает всю его желтую комнату, среди которой выделяется лишь несколько вещей. Люци сам всегда любил желтый и голубой, ему нравились его волосы и глаза, которые впоследствии он возненавидел. Тем не менее, все остальное он всё же предпочитал в такой цветовой гамме, добавляя ещё красный — снова же как глаза. В углу комнаты стояли, очевидно, подарки Грехов. Аластор говорил, что они приходили и помогали, когда он был без сознания. Интересно, как они его только не убили? Впрочем, неважно. Да, лучше не думать об этом, чтобы совсем не сойти с ума от пожирающего чувства вины. Одевшись в свой любимый огромный свитер, утки на котором держались на Божьем… Нет, на Дьявольском слове, он подошел к вещам. Все они были запакованы, что вызвало толику сомнения в подлинности этих упаковок. Давно они таким не занимались, значит, скорее всего… Дотронувшись до розовой, Лу почувствовал небольшой импульс и сразу понял, что не так. С усмешкой выдохнул и слабо улыбнулся, вставая. Не зря всё-таки одевался. Неизвестно, кто из них такой догадливый, но они придумали систему передачи сигнала. Вместо обычных телефонных разговоров они выбрали прийти сразу же, как только почувствуют прикосновение, что будет значить, что их друг уже в более хорошем состоянии. И они пришли. Видеть толпу в этой комнате было непривычно… Та хоть и была просторная, но обычно сюда никто не ходил, да и хозяин не звал, стыдясь увлечений. Сейчас же они пришли сюда. Не все, и на этом спасибо, иначе от напряжения лопнула бы не только комната, но и весь отель. Сатана, Асмодей, Вельзевул и Маммон — что он здесь вообще забыл. Люцифер обернулся к ним не сразу, какое-то время прожигая взглядом точку на стене. Когда та и правда задымилась, он обернулся, поднимая взгляд, не поднимая головы. Повисло очень, очень напряженное молчание. Такое, что слышно было треск лампочки на потолке. Они смотрели на него: каждый по-разному. Маммон, честно признаться, не выглядел заинтересованным в происходящем, Сатана явно был зол, Вельзевул с тревогой и испугом, Асмодей, впрочем, так же, но чуть нахмурившись. Он смотрел в ответ виноватым взглядом. Свитер закрывал его живот и руки, но не шею, потому что был слишком растянут. И было так стыдно. Стыдно за то, что он довел своих друзей до такого: они пришли к нему в тот же момент, что он неосознанно подал сигнал. За то, что заставил их, наверное, волноваться, злиться, что ничего им так и не сказал лично, а письма им не передали. Возможно, это и к лучшему, но все же… Чувство вины потихоньку грызет рану на шее, из-за чего та дает о себе напомнить, но Морнингстар пытается не обращать на нее внимания, все равно ведь ничего не сделать. Он сам довел себя до такого. И их, к слову, тоже… Ему стоило и правда подумать дольше, как посоветовал Ал. Но он оказался слишком эгоистичен и… — Ты понимаешь, что ты сделал? — начал грех Гнева, сжимая руки в кулаки, готовый продолжать, но его прервали: — Не надо, Сатана, — встрял Асмодей, но так и не продолжил. Тишина снова заполнила и без того полностью заваленную комнату. Король Ада не поднял головы, зато опустил взгляд, чтобы не привлекать внимание к окровавленным бинтам. Когда-нибудь шея заживет.. Когда он перестанет постоянно пиздеть и тревожить ее. Но сегодня, видимо, придется говорить много. Хотя здесь он предпочел бы молчать. Он совсем не знает, как оправдываться и что говорить. Это все звучит так глупо в его голове, мол, не справился один, все на нем, все его ненавидят, даже дочь, и особенно тяжело говорить об этом после того, как все эти люди показывают, что на самом деле все иначе. Получается, он пытался выпилиться из-за своих предрассудков? Ещё хуже. Ладно, он это все заварил, он и должен что-то сказать. Должен начать и закончить. — Я хотел бы извиниться за всё произошедшее, — заговорил он и положил руку на шею, легонько потирая. В горле ком от сдерживаемого желания разрыдаться, как блядский подросток. Вместо ответа в него влетела Вельзевул, обнимая. Ох и натерпится же он сегодня… С другой стороны, он сам виноват. Причем во всем. За девушкой последовал и Оззи, от чего стало ещё хуже. Спасибо Сатане и Маммону, что это не в их интересах, но смотрели они за этим всем явно вкрадчиво. Очень комично выглядит со стороны, наверное, и все было бы прекрасно, но, Боже, они могут его сжимать не так сильно?! — Ребят, мне немного больно, — виновато хрипит он, понимая, как расстраивает друзей. Он их знает, так что понимает, как это им сейчас может быть важно. Может, если бы немного полегче или немного попозже, он бы ещё потерпел, но не сейчас… — Прости-прости! — отпрыгивает девушка, прикрывая рот руками. Ей на плечо руку кладет Сатана, и та слабо кивает. О чем они там говорили, пока он был без сознания? — Да, прости, — грех Похоти тоже отстраняется, но недалеко, продолжая развеивать мертвое молчание как может, — в остальном ты же в порядке, да? — он, не подумав, берет руки Люцифера в свои, но их разница в росте даёт о себе знать.. Что ж, получилось так, что рукава слишком большие и легко скользят. Перебинтованные черно-позолоченные руки Правителя Ада увидели все здесь стоящие, и ему пришлось быстро вырывать их из чужой хватки, чтобы скрыть этот позор, — Ой, прости! — реагирует Асмодей и сам отходит назад, виновато тупя взгляд. Ну, он хотя бы пытался. — Ты знаешь, как ты нас напугал?! — вспылил Маммон, который, очевидно, долго сдерживался и молчал, ожидая, когда диалог начнется, но так и не дождавшись. — Тебе не нужно извиняться, Лу, — перебивает его Королева Пчел, делая шаг вперед, — но ты правда нас очень напугал. Мы же, ну, не знали, что тебе плохо. Ты не приходил к нам, а мы почему-то не додумались придти к тебе… Но мы исправимся! Отчасти это и наша вина, прости, что оставили тебя в одиночестве в таком состоянии, о котором даже… не знали. Хотя мы поймем, если ты не хотел нас видеть и чем-то с нами делиться, но ты правда думал, что нам и Аду будет легче без тебя? Эти слова давались ей с трудом и выглядели почти как у Чарли: речь, которую учил долго и усердно, но в итоге все забыл и пришлось импровизировать. Тем не менее, звучало очень искренне, даже слишком. — Все хорошо, вы не обязаны, — бормочет Морнингстар, не зная, куда себя деть. Кажется, что даже если бы они увидели его нагим, ему было бы менее стыдно, чем в таком состоянии с перевязанным телом, которое, сука, продолжает кровоточить и не хочет заживать, — и я не думал об Аде, но мне вообще казалось, что я, ну, лишний среди вас. — Чушь! — вспыхивает Озз, разводя руками, — Как ты мог такое подумать? Мы очень ждали тебя! — Мне жаль, — только и слышится в ответ, потому что он не может объяснить свои выдумки. — Не стоит, — качает головой Грех Чревоугодия, — это нам должно быть жаль, что мы совсем ничего не заметили. Я очень рада, что у тебя, кхм, ничего не получилось. В том плане, что ты жив. Мы не собираемся сейчас тебя допытывать и все такое, но все же есть несколько насущных вопросов, с ответами на которые нам станет спокойнее за тебя… И за твою жизнь, пожалуй. Серафим кивает — понимает. Тяжело, наверное, доверять ему после такого, особенно когда они так гладко стелят о том, что полностью противоречит мыслям, которые пожирали его из года в год последнее время. — Кто? — подает голос Сатана, — Есть ли кто-то, кто поспособствовал этому? О, это же Гнев, конечно, он убьет любого, кто обидит его друзей… По крайней мере обидит до такой степени. Только вот загвоздка: если и есть кто-то, кто виноват в желании самоубийства, так это он сам. Сам Люц вбил себе в голову много-много глупостей, которые, увы, не смогли покинуть ее вовремя, образовав вот такую вот ситуацию. Если и есть, на кого злиться — то только на него. — Нет, — тем не менее, отвечает он, — это было моя инициатива. То есть, желание. Точнее, идея… Это странно — пытаться описать как-то свои действия, на которые тебя сподвигло что-то, что преследовало пару тысяч лет. На его попытки объясниться как-нибудь, чтобы это не звучало глупо, все сделали вид, что этого не было, и стало стыдно. Впрочем, не привыкать. — А тот красный парень? — вдруг вспоминает Маммон, и ребята оживляются: — Я слышала что-то о нем, но никогда не общалась с ним вживую, только вот удалось свидеться. — Да, точно, кто он и почему ты собирался отдать Ад ему? — интересуется Оззи, но и его перебивают. — И правда, какого черта! Ты стольким владеешь, но решил отдать все какому-то жалкому грешнику, — в своей манере возмущается Король Жадности. — Ты понимаешь, что ты пытался отдать весь Ад и всех нас какому-то… Ему! — продолжает тему Сатана. — А, Аластор? — уточняет Люцифер и замолкает, думая, что ответить. А что ему сказать? Он и сам не помнит, о чем думал в тот момент, когда писал письма. Просто калякал, что у него на уме, желая не думать лишний раз и хотя бы перед смертью отдохнуть от навязчивых мыслей, и достаточно. С такой же пустой головой на ватных ногах рванулся отдавать письма, пока не передумал, а потом пути назад уже не было. Но на себе он поймал только недоуменные взгляды. Он ведь за несколько сотен лет еле выучил их имена, а с этим грешником знаком не дольше сотни. — Да, вроде, — буркнул Маммон, показывая какой-то жест рукой, все ещё ожидая ответа. Ребята явно держались из последних сил, чтобы не устроить разбор полетов без объяснений и не разосраться, как это постоянно происходит на собраниях. Не хотелось напугать того, кто, по возможности, должен был скоро участвовать в них. — Я, я не знаю, — неловко улыбается падший ангел, теребя свои длинные рукава, — у меня не было вариантов. Лилит ушла, Чарли не справится, вы заняты своими делами, а на остальных мне, ну, плевать. Он был лучшим вариантом, но с его то гордыней точно не принял бы такую подачку. Все уже давным-давно знали, что ничтожному Правителю Ада абсолютно нет дела до своих подопечных, поэтому не стали акцентировать на этом внимание. Лишь переглянулись, кто-то тяжело выдохнул, кто-то вздохнул. Его не исправить, но, с другой стороны, есть ли смысл исправлять? И есть ли нужда, если Ад справляется и сам? Ад — ужасное место, где все творят все, что хотят. Никакой Король им не закон, Преисподняя есть синоним слова беззаконие. Однажды ангелочка это ранило и он разочаровался с человечестве, но претензии все равно обоснованные. — Он сказал, что вы не в ладах с ним, — дополняет Вельзевул, раскидывая руки в стороны, — разве мог он быть лучшим вариантом, если вы только ссорились? — Вы говорили? — задает риторический вопрос Морнингстар прежде чем нормально ответить, — С ним просто бывало весело, вот и всё. Остальные смеялись надо мной либо скрытно, либо в открытую, чтобы задеть, но я слишком многое на своем веку уже услышал, чтобы меня обижали такие слова, а он однажды просто оказался ближе к истине, ну я и ответил ему тем же. В какой-то момент это стало смешно, так и пошла борьба. Через время насмешек друг над другом мы узнали друг друга лучше, и он не такой уж и плохой, даже если слишком много о себе мнит. Ведал бы он сам, что говорит. Несет какую-то околесицу, пытаясь оправдаться то ли перед Грехами, то ли перед самим собой. И вот вроде бы все правильно говорит, но что-то не дает ему покоя, словно есть в этих взаимных подколах нечто большее, чем желание высмеять другого. По его рассказам, радио-демон не отличается от других демонов, которые считают Владыку ничтожеством и порываются прокричать это на публике, но ведь он изначально был другим. Их соперничество началось из-за Чарли, но это было так мелочно, что даже смешно. А потом это переросло в привычку, делающую его живым. Глупости от мелких придурков его не задевали, ведь они не видели столько, сколько видел этот олень. А его слова задевали, и хотелось задеть в ответ, ведь у того тоже все на лице написано, сквозь улыбку это хорошо просматривается. Хоть какие-то эмоции, подаренные этой довольной красной мордой, помогли ненадолго выбраться из депрессии. Почему бы и не поделиться с ним последним, что у него осталось? К слову, не получилось, но все же. Грехи переглянулись снова, Асмодей хохотнул, но королева Обжорства заранее прекратила очередную междоусобицу: — Ладно, нам не стоит требовать с тебя ответы сейчас, — она покачала головой, смотря в сторону злющего Сатаны с недовольным Маммоном, — тебе лучше отдохнуть. Тем не менее, мы рады, что с тобой всё в порядке. Хотели придти все, но нужно кого-то оставить следить за другими кольцами, так что остальные тебя тоже навестят скоро. Мы… правда счастливы, что все обошлось. Счастливы. Счастье — это хорошо. Они тоже перекинулись ещё парой фраз и обнялись снова, но уже безобиднее, после чего ребята разошлись. Перед ними стоять оказалось стыднее всего, ведь именно они, — его творения, по сути, — должны были видеть в нем главного, ведущего, в крайнем случае соратника, друга, а увидели слабака. Он никогда не спорил с ними и не грубил им, почему не мог сейчас сказать вообще ничего. Впрочем то, он никогда и не открывался им. Бывало, они что-то понимали и либо молчали, либо спрашивали. Обсуждали, давали советы, но все это мелочи, по сравнению с его глобальными проблемами в голове. Говорят, с ними нужно разбираться самому, вот он и пытался. Врут, получается? Зато теперь он точно один. Сможет выдохнуть спокойно, не боясь, что его неправильно поймут, поплакать, выговориться уткам и все такое. Всё-таки теперь это — его единственный дом, ведь он не хочет возвращаться во дворец. Вот и будет привыкать жить здесь, но сейчас жутко хочется спать или хотя бы просто отдохнуть, перестать думать, что сказать, как начать диалог, продолжить, закончить, оправдаться… Сейчас можно просто успокоиться и подумать о сказанном. — Уже поговорили с друзьями, Ваше Величество? — неожиданно где-то сзади материализуется знакомое ходячее радио. Серафим так пугается, что вскрикивает, неконтролируемо расправляя крылья. Черт, он только недавно нашел в себе силы скрыть их, чтобы не мешались, а теперь снова все шесть красуются. Он оборачивается, потирая шею и видя вечно довольного утырка, что сейчас смахивает с себя белые крылышки, как ни в чем не бывало. — Вообще страх потерял?! — возмущается Люц, указывая на дверь, — Не видел, что у меня здесь специально висит табличка «Аласторам вход запрещен»? — Чисто технически, — тянет тот, — я не вошел, а появился в комнате, так что это не считается. О, точно, он же у нас мастер трактовок, не зря он обожает заключать сделки. Так, отлично, сегодня у них здесь вечер встречи семьи и друзей. Только вот Ал никогда не был его другом и вряд ли будет. Тогда как назвать его иначе? Всё-таки отклоняя предложение о власти, он отклонил ещё и предложение быть отцом Чарли, так что они не семья. Ладно, об этом ещё будет время подумать. — Чего хотел, олень? — падший и не замечает, как его поведение меняется с разными людьми. С теми он пытался осторожнее, думал, а не делал, а тут сразу говорит, позволяет выплеснуться тому, что в нем сидит давно или же зародилось только что. — Узнать, как вы. Вы ушли слишком рано, без моей помощи еле стоите на ногах, — констатирует радио-демон, опираясь на свой микрофон, звук из которого режет уши. Кичится специально, урод. — Во-первых, — по-хозяйски начинает ангел, словно его совсем не взбесило то, что этот придурок понимает его состояние несмотря на все старания показаться нормальным, — я уже в полном порядке, по крайней мере, почти. А во-вторых, говори тише, не беси, иначе из-за твоего поломанного радио поломаюсь я. Грешник выдыхает, постукивая по микрофону. Знает, что его голос и правда громкий, ведь стремится к этому всегда, что неудивительно для радиоведущего, но снова позволяет себе отойти от собой же поставленных правил. Почти всю эту неделю с больным он говорил обычным голосом, ведь радиоэффект в первую очередь увеличивал звонкость, которая раздражает слух. — Ваши раны открылись, — снова говорит сухой факт, чуть хмурясь. — Небольшой инцидент, — умноженный втрое, ведь всем так не терпелось его обнять. Он честно их понимает и не винит, но что произошло, того не изменить. — Нужна перевязка, — безмятежно продолжает оверлорд. — Я справлюсь сам, — рыкает в ответ Король. — Вы не можете даже поднять руки. Перебрасываются короткими фразами, разыгрывая свой обычный спектакль «кто кого первый заденет». Только в этот раз самая сильная сторона вынуждена потерпеть поражение, ибо и правда не имеет возможности полноценно двигать руками. Кто ж виноват, что он их себе чуть не отрезал. — Пошел нахуй. Как будто ничего и не меняется, классика остается в моде, нового не появляется, только в этот раз именно Аластор — большая река с буйным течением, а Лу — лодочка, которую швыряет из стороны в сторону, только если перевернет, вода вернет ее в обычное состояние. Это легко, это легче, чем думать над словами и оправданиями. Ал их не просит, будто сам понимает (неудивительно, если он все же прочел письмо полностью), да и не особо обижается на эмоциональные всплески в свою сторону. И правда река — быть может, кровавая, но золотое судно хранит до последнего. В этом разговоре не приходится чувствовать опустошение, вину, не приходится думать. Так говорить легче, с ним говорить легче. — Я схожу за бинтами, — говорит грешник так, словно не может призвать их магией. Ищет повод, чтобы уйти, но не из желания поскорее избавиться от ноши, — я ведь могу выходить из помещения? Это не считается входом. — Вали уже, — цокает Морнингстар, сцепляя руки за спиной и закатывая глаза. Грешник разворачивается и шагает в сторону двери, которая так близко, но одновременно так далеко. Идёт специально медленно, будто знает, что что-то осталось недосказанным, ждет, дает время и возможность. Понимает без слов, которых не найти в этой ситуации. Так легко и приятно. Люцифер одумывается в последнюю секунду и с негромким «Подожди!» почти влетает в демона сзади, обнимая, прижимаясь. Он в курсе, что тот не любит прикосновения, все дела, но не может сдержаться сам, да настолько он захотел сделать это, что вышло неосторожно даже для себя. Приходится немного отстраниться, чтобы дать себе отдышаться от резкой боли, но он не отпускает полностью, обвивая его черно-белыми руками со спины, превозмогая ноющую боль. Не так уж это и больно, когда рядом Ал. Да и не чувствует он уже себя таким глупым. — Спасибо, — шепчет он, благодаря сразу за всё. За то, что не стал ждать какого-то «завтра», за то, что захотел спасти и сделал это, за то, что успел и помогал после. В конце концов, спасибо за то, что до сих пор помогает. Не бросил такое сильное слабое существо, как поступил бы на его месте любой другой. Спасибо, что он сейчас имеет возможность не только стоять здесь, но и стоять в целом. Демон долго молчит, подавляя еле слышное шуршание радио, выдающее его удивление. Вскоре слышится смешок и серафим почти уверен, что тот улыбается шире. — Как-никак это обязанность подчиненного — заботиться о своем короле, — лишь отвечает он, кладя свою руку на чужие, что обвили его, и чуть сжимая, принимая благодарность и объятия. Сейчас этот король ещё немного так постоит, а потом пойдет отдохнет, но, возможно, ему достаточно и этого. Оказывается, это отличный способ отдыха и разрядки, а он никогда не пробовал. С ним и правда проще, да и улыбка уже не настолько раздражает. И он рад, что остался жив и смог увидеть ее ещё раз. И увидит, возможно, ещё сотню, если его не хватит на вечность. Но его хватит. В конце концов, если это смысл его жизни — то ладно.