Последний поезд

      Увядание. Разложение. Гниение. Полотно покрыто лаком, пожелтевшим от времени. У сáмой рамы на холсте — край холмика, и в жухлой траве — одинокий нарцисс, вялый, будто вмиг состарившийся. Помятый, скрученный, — как под колеса попал. Небо — тяжелое, громоздкое, нависшее над железнодорожным путём клочьями пожелтевшей ваты. Пыльно-желтушное, как обои в столетней курительной комнате. Едва-едва видны кое-где сиреневые пятна (даже не пятна, — щупальца).       Там, вдали от цветка и вблизи от нас, — поезд. Тонны металла (стали и чугуна), килограммы стекла, кожи и древесины. Черные бока, — смола, эбеновое дерево, уголь. Лишь немного серебристой краски на стенах, точно чешуя. В брюхе — окна: желтоватые, мутные, пыльные. Как десятки единовременно открывшихся немигающих глаз. Силуэты за ними — иссохшие манекены, старые куклы, ветошь. Будто мертвецы. Не машина, — Уроборос, Ёрмунганд, Левиафан. Ползет вдаль, за раму, навстречу красному (как кровь, как тлеющие угли) солнцу, половиной опрокинутому за горизонт. Краски и лак нéмы, но Змей на этом полотне ревёт, рычит, гудит, — кажется, вот-вот вырвется наружу. Плюётся черным дымом.       И всё же, монстр, пусть огромный и устрашающий, — назван «последним». Последний поезд. И верно, — уже дряхлый, престарелый, усталый. Грузно оседающий на рельсах. В некоторых местах уже заметна коррозия, — огрубевшая кожа. Медь помутнела. Истоптанные, истертые колеса замараны грязью и застарелой кровью. Копоть, гарь написаны особой манерой, — точками, черными рисинками. Куда ползет издыхающий червь? Едва ли к солнцу. На станцию? Возможно. везет пассажиров, набивших брюхо, в последнее пристанище.       Всё рассеется прахом по миру. [К сожалению, не смогу прикрепить репродукцию для наглядности. Я встретилась с этим полотном в сыром переходе метро. Помню, вокруг рамы валялись забрызганные кровью бритвенные лезвия]