Цвести, чтобы осыпаться

Фрэнк сидел на кожаном кресле уже пятнадцатую минуту, ждал сессии с психологом, разглядывая постер с котом, который висел на верёвке и гласил: «Держись!» — Креативно, блять, — пробормотал он себе под нос. Сегодня он пришёл один. Без матери, которая обычно ждала в коридоре, нервно листая журнальчики. Без отца, который отмазывался встречами. Просто Фрэнк Айеро, семнадцать лет, нестабильная ремиссия и желание не сдохнуть раньше, чем это было задумано. — Фрэнк? Заходи. — Доктор Элис Моррисон стояла в дверях своего кабинета.

***

Полтора года назад.

— Меня зовут Элис Моррисон, — сказала она, садясь напротив. — Я психолог. Я буду с тобой работать, если ты не против.

— А если я против? — он впервые за месяц сказал что-то, кроме «отвалите».

— Тогда я буду ждать, пока ты перестанешь быть против.

Фрэнк долго молчал, ровно также молчала и психолог. Ему было жутко скучно ждать конца сеанса, он достал из кармана чёрную гелевую ручку и начал рисовать на листе бумаги, который лежал на столике.

— Что ты рисуешь? — спросила Элис.

— Дом, который сгорит.

— Почему сгорит?

— Потому что всё сгорает, — Фрэнк заштриховал стены чёрным. — И я сгорю. Мне сказали, что шансов — ноль. Что я могу не выкарабкаться. Выкарабкаться? Как собака, блять. Я не собака.

Элис не перебивала. Она смотрела, как парень яростно давит на ручку, оставляя глубокие борозды на бумаге.

— Ты злишься.

— А вы бы не злились? Мне четырнадцать было, когда сказали. Я даже не успел… — он замер, не закончив.

— Не успел что?

Фрэнк швырнул ручку на стол.

— Всё. Не успел всё.

***

— Анализы пришли, — сказала Элис, садясь в своё кресло и открывая папку. Она не смотрела на Фрэнка, перелистывала страницы, но он знал — она изучает его реакцию краем глаза. — Ну и? — он намеренно расслабился, откинувшись на спинку. — Опять «всё сложно»? Моя мама обожает это словосочетание. «Всё сложно, Фрэнки, но мы боремся». Я уже устал бороться. А борюсь я с чем? С собственной кровью? Элис подняла глаза. — Тромбоциты упали сильнее, чем в прошлый раз. Гемоглобин тоже. Лейкоциты… нестабильны. Твой онколог считает, что ремиссия под вопросом… — Под вопросом? — Фрэнк засмеялся. — Звучит как «ты, может, умрёшь, а может, нет. Погадаем на кофейной гуще или таро?» — Это звучит как «мы не сдаёмся, но нужно быть готовыми», — мягко поправила она. Фрэнк перестал смеяться. Он уставился в окно, на тополь, за которым маячила церковная колокольня. — Я готов, — сказал он тихо. — Я всегда был готов. С того самого дня, как услышал слово «лейкоз». Но сейчас… Сейчас я уже не так уверен. — Что изменилось? Фрэнк замолчал. Вытащил из кармана рюкзака баллончик, покрутил в руках и положил на колено. — Это сувенир. От… приключения. У меня список теперь. Семь пунктов. Я говорил вам про него в прошлый раз… Про Джерарда. — Да. Ты сказал, что он помогает тебе чувствовать себя живым. — Помогал, — поправил Фрэнк. — Теперь… теперь я чувствую себя живым, потому что… — Он запнулся, сжал баллончик так, что костяшки побелели. — Потому что я вернул его. Я снова впустил его в свою жизнь. Точнее — я ворвался в его жизнь. Только теперь я не тот мальчишка, что его оставил, а… — он усмехнулся, — рассыпающийся на ходу идиот с таблетками «на всякий случай». Элис не перебивала. — Я подошёл к нему в столовой. Сказал какую-то ерунду про дракона на гипсе. Просто… проверить, помнит ли он вообще меня. И тогда я понял, что это мой единственный шанс не умереть, не сказав ему… ну, всего того, что я копил шесть лет. — И что ты ему сказал? — Пока ничего. Но он рядом! Он согласился на мой дурацкий список. Он смотрит на меня не как на больного — как на… Фрэнка. И знаете что? Это пугает. — Почему пугает? — Потому что он хрупкий. Не в том смысле, что слабый. А в том, что он настоящий. Он не притворяется, что ему всё равно. Он боится за меня. Он злится на меня. Он… он смотрит на меня так, будто я могу разбиться в любую секунду. И я действительно могу. И это… это разрывает меня изнутри. — Ты боишься за него? Или за себя? — За него, — сказал Фрэнк не раздумывая. — Я уже привык, что моё тело меня подводит. Я привык к синякам, к боли, к тому, что утром я могу не проснуться. Но он… он не привык. И его брат… Фрэнк замолчал, потёр лицо ладонями. — Майки. Майки Уэй. Он ненавидит меня. И правильно делает, наверное. Он думает, что я манипулирую Джерардом, что я втягиваю его в свои разрушительные игры. Он видел, как Джерард страдал шесть лет назад, когда я ушёл к своим клоунам. И теперь он боится, что я сделаю это снова. Только хуже. Потому что на этот раз я могу не просто исчезнуть — я могу умереть. И тогда Джерарду придётся это переживать. Элис слушала, сложив руки на коленях. — И что ты чувствуешь к Майки? — Злость, — честно сказал Фрэнк. — Он прав во многом, но эта его правота… она душит Джерарда. Он хочет защитить брата, но его защита — это клетка. «Не ходи туда, не общайся с тем, будь осторожен, у тебя экзамены, у тебя будущее». А какое будущее, если Джерард никогда не рискнёт? Никогда не почувствует? Майки не видит, что Джерард сам хочет быть рядом со мной. Не из жалости. Не из чувства долга. А потому что… Фрэнк запнулся, провёл рукой по волосам, взъерошил их. — Потому что, кажется, он тоже… чувствует что-то. Ко мне. — Что именно? — Не знаю, — прошептал Фрэнк. — Но когда он смотрит на меня, в его глазах нет пустоты. Там есть страх, да. И растерянность. Но ещё там есть… что-то тёплое. Что-то, что я видел только в детстве. Он замолчал на долгую минуту. Элис не торопила. — Я влюбился в него, — наконец выдохнул Фрэнк. — Кажется, снова. Или уже не «кажется». В двенадцать я просто хотел быть рядом. А теперь… теперь я хочу, чтобы он был счастлив. Даже если без меня. Особенно без меня. Это и есть любовь, да? Когда чужое счастье важнее своего? — Часто да, — сказала Элис. — Но не забывай, что твоё счастье тоже имеет значение. — Моё счастье — это он, — просто ответил Фрэнк. — Прямо сейчас. Когда он рядом, когда он поднимает глаза на меня. Когда он улыбается моим дурацким шуткам. Когда он называет меня идиотом, но не уходит. Это… это держит меня на плаву. — А что ты чувствуешь, когда думаешь о хрупкости? О том, что всё это может закончиться? Фрэнк посмотрел на свои руки — синие разводы вен под кожей, мелкие гематомы, следы от капельниц. — Я чувствую, что каждое утро — это подарок. Раньше я ненавидел просыпаться. Потому что начиналась тошнота, слабость, боль. А теперь… теперь я просыпаюсь и думаю: «Сегодня я снова увижу его». И это меняет всё. Хрупкость — она про ценность. Если бы я был здоров, я бы, наверное, не ценил каждую минуту. А теперь ценю. Даже ту, где меня тошнит над унитазом, ну или даже себе в ладошки! Он усмехнулся. — Идиотизм, да? Умирать вдвойне обидно — когда есть ради чего жить. — Не идиотизм, — сказала Элис. — Это и есть твоя контрольная точка сегодня, Фрэнк. Не анализы. Фрэнк усмехнулся. — Контрольная точка — я. Который боится признаться другу, что болен. Не просто «пневмонией», как думает вся школа. А по-настоящему. Смертельно, чёрт. — Джерард не знает твой настоящий диагноз? Фрэнк резко поднял голову, встретился с ней взглядом, в его глазах мелькнул испуг. Потом он снова надел свою любимую маску. — Нет. Думает, что у меня пневмония с осложнениями. Как и все. — Почему ты ему не сказал? — Зачем? — он развёл руками, будто это было очевидно. — Чтобы он смотрел на меня как на хрустальную вазу? Чтобы начал жалеть? Чтобы каждый раз, когда я кашляну, он думал: «Вот-вот, сейчас он умрёт у меня на глазах»? — А он не будет жалеть? — спросила Элис. — Ты говоришь, он уже боится за тебя. Злится. Смотрит так, будто ты можешь разбиться. Он уже всё это делает, даже не зная правды. Фрэнк замолчал. Она попала в точку. — Представь, — продолжила она, — что он узнает не от тебя. Случайно. Увидит твои лекарства. Услышит разговор родителей. Или, не дай бог, когда тебе станет плохо и скорая приедет прямо при нём. Как ты думаешь, что он почувствует? — Предательство, — тихо сказал Фрэнк. — Он подумает, что я ему не доверял. — А это так? — Я… — он запнулся. — Я боялся того, что он уйдёт. Испугается. Не выдержит. Я лучше буду сам нести этот груз, чем повешу его на него. Элис кивнула, показывая, что слышит. — Фрэнк, я работаю с подростками с онкологией уже пятнадцать лет. И почти все они проходят через одно и то же: страх сказать близким правду. Потому что правда делает их уязвимыми. Потому что они не хотят быть «больными» в глазах тех, кого любят. Но знаешь, что я заметила? — Что? — Те, кто решается сказать — кто позволяет другому человеку войти в их правду — в итоге чувствуют себя легче. Не потому, что проблема исчезает. А потому что перестают нести её в одиночку. — Она сделала паузу. — Ты говоришь, что Джерард для тебя — счастье. Что он держит тебя на плаву. Но если он не знает, от чего именно ты тонешь… как он может по-настоящему быть рядом? — Я не хочу, чтобы он думал, что я с ним из-за болезни. Что я использую его как… как жилетку. И этот мой список… — А ты используешь? — Нет! — он почти выкрикнул. — Я с ним, потому что он — это он. Потому что без него я — не я. Потому что он тот, кто видит не диагноз, а меня. Ну… пока не видит… — Вот видишь, — сказала Элис. — Ты сам ответил на свой страх. Он уже видит тебя. Настоящего. Диагноз не сделает тебя другим в его глазах. Он сделает тебя — более понятным. — И когда мне ему сказать? — Когда будешь готов. Но не откладывай. Потому что чем дольше ты молчишь, тем больше растёт стена. И тем больнее будет, когда она рухнет. — А если он уйдёт? Элис посмотрела на него долгим, тёплым взглядом. — Если он уйдёт — значит, он не тот, за кого ты его принимаешь. Но из того, что ты мне рассказывал… он не уйдёт. Он уже остался. В машине, когда мог высадить тебя. На крыше, когда мог отказаться. Он выбирает тебя каждый день, даже не зная всего. Представь, что будет, когда узнает. — Вы прямо как в кино. Прямо сейчас должен заиграть саундтрек. — Это не кино, — улыбнулась Элис. — Это твоя жизнь. И ты имеешь право прожить её честно. Она помолчала, потом спросила: — Как думаешь, что бы ты хотел ему сказать? Не про анализы и не про таблетки. А про то, что с тобой происходит. Фрэнк долго думал. — Что я не притворяюсь. Что моя батарейка действительно садится. И что я хочу, чтобы он был рядом не потому, что я слабый, а потому что с ним я становлюсь сильнее. Даже когда мне страшно. Даже когда больно. Даже когда кажется, что у меня осталось пару дней. Элис достала из ящика маленький блокнот и ручку, положила перед Фрэнком. — Можешь попробовать написать ему. Не как признание в любви — об этом мы ещё поговорим. А просто: «Я болен, хочу, чтобы ты знал». Начни с этого. А когда прочитаешь — решишь, отправлять или нет. — Вы серьёзно? — Абсолютно. Иногда сказать в лицо труднее, чем написать. Написанное можно перечитать, исправить, сжечь. Но сам процесс — уже шаг. Он взял ручку. Написал одно слово — и зачеркнул. Написал другое — снова зачеркнул. — Ещё листок, — бросил он. Фрэнк взял новый. Замер на минуту, глядя в пустоту. Потом быстро начал строчить. Писал долго, Элис не торопила. Она смотрела в окно на тополь, давая ему пространство для творчества. Наконец Фрэнк отложил ручку, взял лист, пробежался глазами. — Прочитаешь? — спросила психолог. — Ага… Он начал читать вслух. Голос его был ровным, слишком ровным, будто он читал чужое письмо, а не своё.

«Джерард.

Я не умею начинать такие письма. Я вообще не умею говорить о важном — я врываюсь в твою жизнь с баллончиком краски. Так что прости, если получится коряво. Помнишь ту историю с гипсом? Конечно же, помнишь… Ты тогда так испугался, когда я упал. А я смеялся, потому что ты плакал. Из-за меня. Ты всегда плакал из-за меня. Потом мы выросли… Я выбрал тех, кто не плачет. Кому плевать. Думал, так легче. А теперь — я вернулся. Не потому, что мне стало страшно. А потому что… потому что ты — единственный, кто помнит меня настоящего. Не того, кто рисует граффити и огрызается с копами. А того, кто сидел с тобой на крыше и пил тёплую колу.

Я болен. Не пневмонией, а лейкозом... Уже достаточно давно. Мама ходит в церковь поэтому, папа разучился по-настоящему улыбаться, а я разучился мечтать. До недавнего времени. Я придумал этот список… Чтобы не просто ждать чего-то. Чтобы успеть. И первый настоящий пункт списка был — найти тебя. Не просто увидеть в школьном коридоре. А найти — того мальчика, который рисовал драконов, читал комиксы и не боялся плакать. Я не знаю, сколько мне осталось. Может, месяц. Может, полгода. Может, десять лет. Может, завтра меня вырубит, и я не проснусь. Но пока я здесь — я хочу быть рядом с тобой.

Это не просьба о жалости. Не просьба «побыть сиделкой». Это просто правда. Ты нужен мне. Не чтобы лечить. А чтобы помнить — ради чего я ещё дышу.

Спасибо, что не ушёл в тот вечер. Когда я влез в твою машину, наляпал краской на сиденья и устроил гонку с ментами.

Спасибо, что полез на ту крышу. Что не дал мне сорваться. Что пил со мной эту гадость и говорил про архитектуру. Ты построишь не просто здания. Ты построишь что-то, что останется и будет иметь смысл. Я знаю! Мне жаль, что я вру про пневмонию. Жаль, что втянул тебя во всё это, не сказав главного. Жаль, что я — эгоистичный идиот. Но если бы я сказал сразу — ты бы смотрел на меня по-другому. А я не хочу быть для тебя «больным». Я хочу быть для тебя — Фрэнком. Тем, кто ломает сирень, лезет под поезд и пишет глупые письма.

Я хочу позавещать тебе тебе мир! Только тот мир, который мы видели с крыши. И дракона, который его охраняет! Будь счастлив. Даже если меня не станет. Особенно если меня не станет.

И спасибо. За всё. За то, что ты есть.

Твой эгоистичный больной умирающий идиот — Фрэнк».

Фрэнк дочитал, отложил лист и уставился в стену. Пальцы дрожали, он сунул руки под мышки, чтобы Элис не видела. — Ну как? — спросил он. — Достаточно пафосно? — Достаточно честно, — ответила она. — И очень по-твоему. — Я не отправлю… — Не отправишь? — переспросила Элис без удивления. — Не знаю. Может, отправлю. Может, нет. Скажу в лицо — тоже вариант. Но письмо… оно слишком… я не знаю. Слишком. Слишком слишком. — Ты боишься его реакции? — Я боюсь, что он начнёт вести себя иначе. Знаете, как бывает: сначала «о боже, бедный Фрэнки», потом неловкие паузы, потом «а может, тебе лучше побыть одному?». И всё. Приехали. Я потеряю его во второй раз. Но уже навсегда. Элис помолчала, обдумывая. — Фрэнк, ты когда-нибудь думал о том, что страх потерять кого-то — это обратная сторона любви? Ты не боишься своей смерти так, как боишься, что он отвернётся. Это о многом говорит. — О чём? О том, что я эгоист? — О том, что ты уже полюбил его сильнее, чем себя. И теперь пытаешься защитить его от правды, потому что правда может ему навредить. Но ведь он уже в этом. Он уже рядом, уже переживает, уже злится и боится за тебя. Ты не защищаешь его, Фрэнк. Ты лишаешь его выбора. — Выбора — уйти или остаться, зная, что я могу рассыпаться? — Именно. Ты забираешь у него право решать. Это не любовь. Это контроль. Фрэнк дёрнул плечом. — Я не хочу его контролировать. — А что ты хочешь? — Хочу, чтобы он… чтобы он сам захотел остаться. Не из-за болезни. Не из-за чувства вины. А потому что я ему нужен. Как человек. — Для этого ему нужно знать, кто ты на самом деле. Со всей твоей хрупкостью. Со всей правдой. — Я не умею так. Я привык быть тем, кто лезет вперёд, кто не ноет, кто смеётся, когда больно. А тут… как представлю его лицо, когда он прочитает «лейкоз»… у меня самого сердце останавливается. — И всё равно ты написал это письмо, — сказала Элис. — Не просто написал — прочитал мне. Это первый шаг к тому, чтобы отпустить контроль. — И что мне делать? Засунуть письмо в конверт и сунуть в его шкафчик? Подбросить в рюкзак? Или сесть напротив и прочитать вслух, глядя в глаза? — А какой вариант кажется тебе более правильным? Фрэнк задумался. — Наверное, прочитать вслух. Чтобы видел моё лицо. Чтобы понял, что я не шучу. Что я не «кричу о помощи», как любят говорить всякие. — А что ты делаешь? — Я просто… хочу, чтобы он знал. Чтобы больше не врать. Чтобы, когда я скажу «я устал», он понимал — я не про него. Чтобы, когда он скажет «до завтра», я знал — он не боится этого завтра. Элис кивнула. — Значит, ты уже решил. Осталась только смелость. — Её у меня всегда было много. С крыш прыгал, под поезд ложился. А тут — сесть и сказать. Страшнее в сто раз! — Потому что там ты рисковал своей жизнью. А здесь — своими отношениями с ним. Жизнь ты уже научился не бояться терять. А его — боишься. Фрэнк посмотрел на неё долгим взглядом. — Вы жёсткая. — Я реалистичная. Хочешь совет? — Давайте. — Не отправляй письмо по почте и не подбрасывай. Назначь встречу. Возьми его за руку. Скажи: «Я должен тебе кое-что сказать. Это тяжело. Но я хочу, чтобы ты услышал это от меня». И прочитай письмо вслух. Не по памяти, а с листа. Потому что когда читаешь с листа, не так страшно сбиться. И когда закончишь — замолчи. Дай ему время. Не оправдывайся, не доказывай. Просто будь рядом и жди. — А если он встанет и уйдёт? — Тогда ты будешь знать, что сделал всё, что мог. Но я сомневаюсь, что он уйдёт. — Почему? — Потому что ты уже дал ему свой баллончик. Он в бардачке его машины, помнишь? Он мог выкинуть, но не выкинул. Он хранит твой «сувенир». Это о многом говорит. Фрэнк невесело усмехнулся. — Вы читаете поступки, как книгу. — Это моя работа. А твоя — сделать выводы. Она посмотрела на часы. — У нас ещё пять минут. Что ты хочешь успеть? — Спросить. А если он скажет, что всё равно останется? Что тогда? — Тогда ты перестанешь быть один в своей болезни. И это самое большое, что может случиться с человеком, который привык нести всё сам. Фрэнк кивнул, встал, взял письмо со стола. — Я скажу. — Не обещай мне. Обещай себе. Он спрятал письмо в карман. На пороге обернулся. — Элис… можно на «ты»? — Можно. — Спасибо. За то, что не дала соврать себе. — Выходит, ты сам это сделал. Я только сидела рядом. Он усмехнулся и вышел. Сеанс окончен.