Вне судьбы

      Эрлинг молчал, стараясь понять услышанное. Имя "Регинлейв" вибрировало в воздухе грота, вытесняя запах хвои и меда привкусом грозового озона. Он взглянул на свои руки — сильные, привыкшие к мечу, а теперь подрагивающие от слабости после ранений.       — Если ты — Валькирия, то почему я не в Вальхалле? — наконец спросил он, и его голос окреп, в нем проснулась та самая строптивость, что заставила саму Смерть отступить.       — Почему вокруг камень, а не золото пиршественных залов?       Эрлинг приподнялся, игнорируя свинцовую тяжесть в мышцах, и в его взгляде Регинлейв увидела остаточное пламя лихорадки, которое теперь сменилось искрой чистого, дерзкого упрямства. Это было не просто любопытство — это было узнавание хищником хищника, странная смесь дикого, почти первобытного вызова и безотчетного трепета. Он смотрел на неё, понимая, что перед ним сила, способная раздавить или возвысить, и он не хотел выглядеть слабым перед этим величием.       — У валькирий нет права на жалость, я слышал это в каждой песне скальдов перед боем. Твои сестры забирают души в золотую клетку Вальхаллы, чтобы мы пировали и ждали Рагнарёка. Так почему я здесь? Почему ты, дева щита, стоишь в этом гроте, а не ведешь мой дух по радужному мосту?       — А ты бы хотел оказаться в Вальхалле? — Регинлейв внимательно посмотрела на него, и в глубине её глаз, цвета чистейшего льда, мелькнуло нечто, похожее на вызов.        — Хотел бы стать лишь еще одной тенью в строю Всеотца, забыв вкус земного воздуха?       Эрлинг на мгновение замер, глядя на её белоснежные волосы, в которых плясали отблески очага. Затем его губы тронула слабая, но дерзкая ухмылка.       — Нет, клянусь Тюром, так гораздо лучше. Хотя, честно сказать, я сейчас чувствую себя лишь наполовину трупом, который по ошибке забыли закопать.       Он обвёл взглядом стены грота, глиняные кувшины и шкуры, посмотрел на танцующее пламя очага.       — Тут довольно неплохо, — добавил он, пробуя шутить над своим состоянием, чтобы скрыть дрожь в пальцах.       — По крайней мере, здесь не пахнет гарью и кровью, а у моей... спасительницы чертовски красивые глаза для того, кто должен был принести мне вечный покой.       Регинлейв не ответила на его шутку, но тень улыбки на её лице стала ответом на его волю к жизни. Она видела: этот огонь погасить не под силу даже богам.

***

      Зал Вальхаллы казался бесконечным океаном золотого сияния. Под сводами, сложенными из сотен тысяч сияющих щитов, витал густой запах вечного пира — поджаренного мяса, крепкого меда — смешанный с пронзительным холодом озона, принесенного из заоблачных высот. Свет здесь не имел источника; он шёл от самих стен, отражался от полированного камня пола, в котором, словно в черном зеркале, двоились фигуры бессмертных.       Мимо валькирии проплывали фигуры великих. Вот угрюмый Видар, бог мщения, чья тяжелая железная подошва беззвучно ступала по плитам, оставляя за собой ощущение неминуемой расплаты. Вот Сага, черпающая воспоминания из золотого сосуда Сокквабекк — она едва заметно кивнула Регинлейв, её мудрые глаза на мгновение задержались на лице валькирии, словно пытаясь прочесть новую, еще не записанную главу в её судьбе. Чуть поодаль Форсети, бог правосудия, замер в жарком споре с Гна, посланницей Фригг; их голоса звучали как звон стали, но для Регинлейв они были лишь фоновым шумом.       Боги смеялись, спорили о судьбах миров, не замечая, что одна из дев щита сегодня идет слишком легко, а её крылья — собранные, но готовые в любой миг раскрыться серебряным веером — вибрируют от сдерживаемого торжества. Легкая, почти неуловимая улыбка трогала её губы; она выглядела по-особенному счастливой, той пугающей радостью, которая бывает лишь у тех, кто успешно прошел по краю бездны.       — Ну как наш спасенный? — знакомый, вкрадчивый шепот коснулся её уха раньше, чем она заметила движение рядом.       Локи, в своей излюбленной манере появляться неожиданно, материализовался из сияющего марева. Его зелёный плащ казался инородным пятном в этом царстве золота.       — Всё еще цепляется за жизнь или уже начал молиться на твой бирюзовый взгляд? — он придвинулся ближе, и его голос стал почти неслышным.        — Ты сегодня сияешь так, дорогая сестра, что даже слепой Хёд заметил бы это свечение. Наша общая тайна чертовски тебе к лицу, но помни: в этом зале у стен слишком много ушей, а у Одина — слишком много воронов.       Регинлейв на мгновение замедлила шаг. При упоминании "тайны" её крылья едва заметно дрогнули, а серебристые перья вспыхнули ярче, выдавая волнение, которое она так старательно скрывала. Она действительно была смущена — это чувство, столь непривычное для валькирии, обжигало изнутри. Ей казалось, что каждый бог в этом зале, от громогласного Тора до мудрой Саги, может услышать, как быстро колотится её сердце при одном лишь воспоминании о спасённом войне.       Она не знала, стоит ли доверять Локи. Он был тем, кто дал ей изумрудный кинжал, тем, кто толкнул её в бездну непослушания, но он же являлся и тем, кто мог в любой момент превратить эту тайну в её приговор.       Регинлейв обернулась к нему, и в её бирюзовых глазах отразилась целая буря: благодарность, смешанная с острым, как сталь, подозрением.       — Верить тебе, Локи? — прошептала она, и её голос, обычно холодный, как лёд Нифльхейма, на секунду дрогнул.       — Это всё равно что строить дом на зыбучих песках. Ты помог мне совершить это безумие, но я не знаю, кто ты в этой игре: мой союзник или предатель.       Локи замер. Он поймал её взгляд, и в этот миг его лицо изменилось. Исчезла вечная ухмылка, в зелёных глазах погасли искры иронии. Он стал пугающе серьёзным, и в глубине его глаз мелькнуло нечто древнее и искреннее. Он прекрасно читал смятение в уме валькирии — он видел там не страх перед изгнанием, а ту самую нежную, сокровенную тайну, которую она берегла больше своей жизни.       — Ты можешь верить мне, сестра, — сказал он, и его голос прозвучал низко, без тени привычной насмешки. — В этом мире, где всё подчинено холодному узору Норн, твоё непослушание — единственное, что имеет смысл. Я не предам тебя не потому, что я добр, а потому, что ты сотворила нечто прекраснее любой божественной лжи. Ты дала жизнь тому, кто был обречён. В этом мы с тобой одной крови.