Вне судьбы

      Регинлейв плавно скользила между массивными дубовыми столами, за которыми эйнхерии праздновали свою вечную победу. Зал Вальхаллы ослеплял: своды, сложенные из чешуи золотых щитов, уходили в бесконечную высь, отражая сияние магических огней, что не знали ни гари, ни копоти. Под ногами полированный камень пола, черный и глубокий, словно застывшее озеро, двоил фигуры пирующих, создавая иллюзию, будто армия Всеотца бесконечна.       Золотой кувшин в руке валькирии, украшенный вязью древних рун и бирюзой, казался невесомым, хотя в нём плескалось столько хмельного мёда, что хватило бы напоить целую деревню в Мидгарде. Воздух здесь был напоен ароматом жареного мяса вепря Сэхримнира и тонким, едва уловимым запахом вечности — холодным, стерильным и неизменным.       Её лицо было воплощением божественного спокойствия, идеальной маской из безупречного льда, которую не смел нарушить ни один земной порыв. Но внутри, за этой выверенной веками безмятежностью, . После тишины грота, после того первобытного, тяжелого запаха человеческой борьбы за жизнь, величие Асгарда казалось ей слишком громким, слишком... мертвым.       — Взгляни на неё, — раздался за спиной приглушённый, певучий смешок Гёндуль.       Регинлейв не обернулась, но её крылья, сложенные за спиной серебряным веером, едва заметно дрогнули, когда сестры-валькирии окружили её, словно стая хищных и прекрасных птиц.       — Наша Всадница Бури сегодня разливает мёд так, будто это священная кровь павших.       — Или так, будто она боится расплескать свои драгоценные мысли, — подхватила Хильд, лукаво сверкнув глазами.       — Регинлейв! — Хильд бесцеремонно коснулась её плеча, заставив серебристые перья на крыльях валькирии на мгновение вспыхнуть холодным светом.       — Да очнись же ты! Посмотри налево, к третьему столу от трона.       Регинлейв медленно повернула голову, сохраняя на лице выражение ледяного безучастия.       — Тот ярл из Халогаланда, — заговорщицки прошептала Хильд,       — Он уже третий раз осушает свой кубок до дна, и делает это явно для того, лишь бы ты снова подошла пополнить его. Взгляни, как он хорош собой! Даже по меркам Асгарда его стать безупречна: плечи шириной с добрый щит, а золото волос ярче, чем убранство этого зала. Его взгляд буквально пожирает твой стан, Регинлейв, он ищет твоего внимания с самой зари.       Гёндуль, стоявшая чуть поодаль, лукаво прищурилась и добавила, поправляя на плече тонкую перевязь:       — И правда, сестра, почему ты сегодня так скромничаешь? Обычно ты хотя бы даришь этим бедолагам мимолетную, пусть и холодную улыбку, прежде чем они окончательно уйдут в хмель и забудут свои земные имена. Ты же видишь — он готов бросить свой меч к твоим ногам, лишь бы ты задержала на нём свой взор чуть дольше. Неужели в твоих жилах сегодня течет не божественная кровь, а талая вода с ледников Йотунхейма?       Регинлейв почувствовала, как под пристальными взглядами сестёр внутри нарастает глухое раздражение. Она медленно повернула голову. Её взгляд — холодный, пронзительный, цвета арктического льда — равнодушно скользнул по упомянутому воину. Тот, коренастый красавец с золотистой бородой, замер с кубком в руке, ожидая хотя бы тени взаимности.       — Его слава в бою велика, — ровным, лишенным эмоций голосом ответила Регинлейв, не глядя на сестёр.       — Но его жажда — лишь потребность плоти. Мой долг — наполнять кубки, а не развлекать тех, кто уже получил свою награду в этих чертогах.       Она двинулась дальше, высокая и недосягаемая, а её серебряные крылья за спиной сложились с сухим, властным шелестом, словно закрывая её мир от чужих глаз.       Она двинулась дальше, высокая и недосягаемая, ступая по зеркальному полу так уверенно, словно само пространство Вальхаллы прогибалось под её волей. Её серебряные крылья за спиной сложились с сухим, властным шелестом — коротким и резким, как звук убираемого в ножны меча. Этот звук, казалось, подвёл черту под любыми попытками заглянуть ей в душу, окончательно закрывая её личный мир от любопытных глаз богов и воинов.       — Ну, она всегда была самой сдержанной из нас, — прошептала Хильд, провожая Регинлейв взглядом . В голосе валькирии послышалась смесь обиды и невольного восхищения.       — Иногда мне кажется, что она соткана не из света и облаков, а из самой стали Одина.       — Её сердце холодно, как лёд Нифльхейма, — добавила другая сестра, зябко поводя плечами, будто от Регинлейв действительно потянуло холодом северных миров.       — Она смотрит сквозь этих героев, будто они — лишь пыль на дорогах Асгарда. Не думаю, что в девяти мирах найдется костёр, способный отогреть такую глыбу льда. Или мужчина, способный выдержать её взор дольше мгновения.       Гёндуль, которая всё это время хранила молчание, лишь загадочно улыбнулась. Она была единственной, кто заметил, как тонкие пальцы Регинлейв на изящной рукояти кувшина едва заметно сжались, а руны на бирюзовой вставке вспыхнули тревожным багрянцем.       — Лёд имеет свойство трескаться, сестра, — тихо, почти про себя произнесла Гёндуль, и в её глазах мелькнуло понимание, граничащее с опасным знанием.

***

      Оставив позади золотой гул Вальхаллы и любопытные взгляды сестёр, Регинлейв шагнула в мерцающее марево перехода. Пространство между мирами на мгновение сдавило грудь холодными тисками, выбивая из легких остатки разреженного воздуха богов. Секунда вне времени — и тишина Асгарда сменилась низким гулом земного ветра. Затем её окутал родной, бесконечно живой запах: острая свежесть мокрой хвои, горьковатый привкус остывающего пепла и терпкий, обволакивающий аромат лекарственных трав, которые она сама растирала в ступке. Валькирия оказалась в глубокой тени грота, где каждый камень дышал настоящим, не выдуманным теплом. Она остановилась в неглубокой нише у самого входа — своего рода каменном предбаннике, который отделял жилое тепло очага от прохлады внешнего мира. Она намеренно не проходила вглубь и стояла неподвижно, чувствуя, как неподъемная тяжесть божественного долга опадает с её плеч вместе с напускным равнодушием.       Здесь, в этом полумраке, ей больше не нужно было держать спину идеально прямой под взглядом Всеотца. Здесь она могла просто дышать. Она с наслаждением расправила плечи. Её огромные серебристые крылья, до этого плотно прижатые к доспеху, с тихим шелестом раскрылись во всю ширь, заполнив пространство пещеры. В тусклом свете догорающего очага перья вспыхнули мягким, лунным сиянием, отбрасывая на каменные своды дрожащие тени. Валькирия прикрыла глаза, кончиками крыльев ощущая прохладу стен, расслабленно выдохнула, чувствуя, как под холодным металлом нагрудника пульсирует живое тепло. Тонкие пальцы скользнули вдоль чеканного воротника доспеха, расслабляя тугие застежки.       Её серебряные крылья всё ещё подрагивали С резким, по-птичьи живым шелестом они раскрылись во всю мощь, заполнив собой почти всё пространство пещеры. Каждое перо, от маховых до мельчайшего пуха, вибрировало, сбрасывая остатки золотой пыли Асгарда. В густом полумраке грота они не просто светились — они дышали мягким, пульсирующим лунным светом, который мгновенно разогнал тени по углам. На неровных каменных стенах заплясали причудливые силуэты: казалось, сама пещера ожила, подчиняясь ритму её дыхания.       Регинлейв на мгновение закинула голову, подставляя лицо прохладному воздуху, и закрыла глаза. Она уже начала сплетать в мыслях нити заклинания — магии истаивания— древнего искусства валькирий, позволяющего крыльям временно раствориться в плотности земного воздуха. Но магия, уже готовая сорваться с её пальцев, вдруг замерла,натолкнувшись на чужое, лихорадочное присутствие.       Но резкий звук — сухой шорох сдвигаемой шкуры — заставил её вскинуть голову. Эрлинг, опираясь на неровный, острый выступ скалы, стоял в проходе, едва удерживаясь на ногах от накатывающей слабости. Он пристально смотрел на валькирию. В его глазах, где еще недавно плясали серые тени Хельхейма, теперь горело нечто иное — чистое, первобытное ошеломление, смешанное с восторгом первооткрывателя. Его взгляд был прикован к её крыльям, которые в тесноте каменного свода казались еще огромнее и величественнее. Серебряное мерцание перьев выхватывало из темноты каждую черточку его изможденного лица.       Он сделал неуверенный, шаткий шаг вперед, на мгновение потеряв опору, но удержал равновесие. Его рука медленно, почти гипнотически потянулась к светящимся перьям, которые всё еще вибрировали в такт её участившемуся пульсу.       — В песнях скальдов говорили, что вы сотканы из холодного света и закаленной стали, —произнёс он, и в его взгляде на долю секунды мелькнул тот самый дикий вызов, который заставил Регинлейв нарушить приказ Одина.        — Но они не пели о том, что от этого сияния можно ослепнуть. И что оно может быть таким... живым.       Регинлейв замерла, забыв, как дышать. Весь её многовековой опыт, все наставления Асгарда кричали о том, что она должна немедленно отстраниться, ударить его этим светом, укрыть свою сакральную сущность от глаз этого дерзкого смертного. Но его жест — робкий, граничащий с молитвой, и одновременно властный, как право победителя — буквально пригвоздил её к холодному полу.       — Не трогай их, Эрлинг... — выдохнула она.       Но он не слушал. Его пальцы, сохранившие жар лихорадки, были уже в дюйме от нежного, почти прозрачного серебристого пуха на сгибе её правого крыла.