Вне судьбы

                  От лица Локи       Весь Асгард был охвачен тем самым лихорадочным предвкушением, которое случается здесь перед очередным великим событием. Начало Дикой Охоты неумолимо приближалось, и Один, в величии своём, раздутом, похоже, до размеров мирового древа, требовал безупречности.       Я же, Локи, сын Лаувейи, в чьих жилах кровь ледяных ётунов вечно спорит с благонравием асов, наблюдал за этими приготовлениями с привычной иронией. Моя ледяная половина всегда шептала мне, что всё это золото, эти сияющие шпили и идеально вычищенные доспехи — лишь тонкая корка льда над хаосом.       Я не спеша шел по анфиладам дворца, стараясь, чтобы звук моих шагов не слишком резонировал с пафосным грохотом подготовки. Сначала я миновал Бильскирнир, чертог Тора. Множество покоев, забитых грубым железом, шкурами и запахом вчерашнего эля. Типично для моего названого братца — если у тебя так много комнат, значит, ты велик, даже если в половине из них ты никогда не бывал.       Затем мой путь лежал через Фенсалир — "Болотные палаты" Фригг. Но пусть название не вводит вас в заблуждение: в небесном городе богов это одно из самых красивых и загадочных мест. Здесь за каждым углом висели гобелены, расшитые жемчугом, который светился изнутри, словно пойманные луны. Воздух был пропитан тонким ароматом трав, а пол выложен опалами, переливающимися всеми цветами радуги под мягким светом магических светильников. Красиво? Да. Но за этой красотой Фригг прячет свои секреты.       Её залы окутаны серебристым туманом, который кажется живым — он скрывает то, что не предназначено для чужих глаз. Здесь пахнет мокрым камнем и магией, которая старше самого Асгарда. Фригг любит воду: её полы кажутся глубокими озерами, хотя под ногами твердый мрамор. Проходя мимо её покоев, я всегда чувствую, как сотни невидимых нитей судьбы цепляются за мои плечи. Моя дорогая приёмная матушка знает всё, но, в отличие от своего мужа, умеет молчать. И это делает её в десять раз опаснее Одина.       И вот, наконец, я вошел в Гладсхейм. "Обитель радости", как высокопарно называют её асы. ​Я на мгновение замер на пороге, прищурившись от нестерпимого блеска. Если остальной Асгард был просто богат, то Гладсхейм был преступно роскошен. Стены, возведенные из чистого золота, отражали свет факелов с такой яростью, будто хотели выжечь глаза любому, кто сомневается в могуществе Всеотца. Потолок, скрытый за щитами невероятной работы, казался бесконечным, а инкрустированные в него сапфиры имитировали ночное небо, где каждая "звезда" была алмазом чистейшей воды. ​       В центре зала полукругом стояли двенадцать престолов. Пустые, они выглядели как челюсти гигантского зверя, ожидающего своей добычи. Золото, мрамор, рубины величиной с кулак — каждый трон был шедевром, призванным подчеркнуть статус бога, который на нем восседает. И над всеми ними возвышался тринадцатый — Хлидскьяльв. Трон Одина.       Гладсхейм — "Обитель радости". Какое пафосное название для тюрьмы, скованной золотом! Я прошёл под высокими сводами, мимо двенадцати тронов, инкрустированных драгоценными камнями и рунами, вырезанными с таким рвением, словно они могли спасти мир от небытия. Вся эта избыточная роскошь была призвана подчеркнуть мнимое превосходство, но для меня она была лишь звонкой пустышкой, попыткой заглушить неотвратимый шепот грядущего. Ведь ни один трон в Гладсхейме не спасет Асгард, когда придет время Рагнарёка.       Я вошёл в Гладсхейм задолго до того, как трубы Хеймдалля возвестили о начале церемонии. Я выбрал свою любимую колонну в дальнем левом углу, чуть поодаль от основного света факелов. Она была оббита массивными серебряными листами с искусной чеканкой, изображающей сотворение мира. Я прислонился к холодному металлу, приняв максимально небрежную позу. Холод серебра приятно остужал плечо сквозь тонкую ткань камзола. Из этой тени мне открывался идеальный обзор на все двенадцать пустующих тронов и, что важнее, на вход, куда вскоре должны были войти валькирии.       Зал пока был почти пуст, если не считать пары слуг-альвов, которые с фанатичным усердием полировали и без того сияющие золотые плиты пола. В этой тишине Гладсхейм казался еще более зловещим. Огромное, пустое пространство, заполненное золотом и камнями, ждало своих актёров. Здесь, в тишине, я мог позволить себе не улыбаться. Мог позволить своей крови ётуна взять верх, превращая взгляд в ледяное сканирование. Я смотрел на тринадцатый трон — Хлидскьяльв. Он возвышался над залом, как застывший ураган. Каждый раз, глядя на него, я гадал: неужели Один действительно верит, что, сидя на этой горе золота и костей, он видит всё? Или ему открывается только то, что хочет видеть?       Я поправил обшлага камзола и чуть глубже ушел в тень колонны.       — Ну что ж, — прошептал я, глядя на пустые престолы богов.       — Давайте начнем этот маскарад. Посмотрим, чья маска сегодня окажется прочнее.       Шум приближался. Сначала это был лишь далекий гул, похожий на рокот надвигающегося шторма, но вскоре он обрел четкость: ритмичный звон стали, тяжелая поступь кованых сапог и многоголосый хорал голосов, славящих Всеотца. Двери Гладсхейма распахнулись настежь. Я плотнее прижался к серебру своей колонны, превращаясь в бесплотную тень.       Первым шёл Один, вернее, он не просто двигался, асокрушал пространство своим присутствием. Одетый в тяжелый плащ цвета грозового неба, с золотым копьем Гунгнир в руке, он казался высеченным из древней скалы. Его единственный глаз горел холодным, всезнающим светом. На плечах его застыли Хугин и Мунин — два черных пятна на фоне золотых стен. Он проследовал прямо к Хлидскьяльву, и зал, казалось, выдохнул, когда он занял свое место на вершине.       Сразу за ним, с грацией лебедя, плывущего по зеркальной глади, следовала Фригг. Её платье из тончайшего шелка отливало перламутром, а на поясе звенела связка золотых ключей — символ её власти над домашним очагом и тайнами. Она не смотрела по сторонам, но я готов был поклясться, что она уже знала, возле какой именно колонны я прячусь. Она села по правую руку от Одина, её движения были исполнены спокойствия, которое пугало больше, чем суровый вид её мужа.       Затем потянулись остальные асы, занимая свои престолы. Вот, например, Тор. Мой "дорогой" названый брат. Он вошёл, едва не задевая плечами дверные косяки. Мьёльнир висел у него на поясе. Тор опустился на свой трон, и золото под ним жалобно скрипнуло.        Тюр. Бог войны и справедливости. Однорукий, молчаливый, воплощение долга. Он шел с достоинством того, кто уже отдал миру всё, что мог, и не ждет ничего взамен. При виде его моя ироничная ухмылка на мгновение погасла, сменяясь чем-то, что в приличном обществе назвали бы уважением. Он был одним из немногих в этом зале, чьё присутствие не ввызывал у меня тошноты. В отличие от Тора, который размахивал молотом ради славы, или Одина, который плел интриги ради власти, Тюр просто делал то, что должно. ​        Следующим появился Бальдр. Светлый и прекрасный, настолько безупречный, что у меня от одного взгляда на него начинало сводить зубы. Его присутствие наполняло зал мягким сиянием, от которого тени становились короче. Он улыбался, и эйнхерии в дверях едва не плакали от восторга. Ну что за зрелище!       Замыкал шествие Хеймдалль. Страж моста Биврёст, "Белый ас", чьё присутствие в Гладсхейме всегда действовало мне на нервы, как скрип железа по стеклу. Он вошел последним из мужчин-богов, и зал мгновенно наполнился странным, едва уловимым гулом — это вибрировала сама его суть.       Он бросил свой "радужный" взгляд в сторону, где находился я. Его глаза не были похожи на глаза богов или людей; в их глубине переливалось сияние моста-радуги, холодное и всепроникающее. Хеймдалль не просто смотрел — он сканировал. Хеймдалль был воплощением бдительности, существом, которое никогда не спит и никогда не забывает обид. Между нами всегда стоял запах грядущей крови — мы оба знали, чем закончится наша история, когда придет время последней битвы. Он занял свое место у самого края, как и подобает стражу.       За богами появились Валькирии. Они вошли единым серебряным потоком, и звук их шагов был подобен маршу самой судьбы. Тринадцать дев в сияющих доспехах из небесной стали, с копьями, наконечники которых были выкованы из сердец упавших звезд. Каждая из них была воплощением ледяного совершенства Асгарда, но Регинлейв, шедшая в самом центре, невольно приковывала мой взгляд. Она держала шаг, её подбородок был высоко поднят, а лицо застыло маской суровой воительницы, но я видел то, что было скрыто от эйнхериев. Сквозь зазоры её пластинчатого доспеха, сквозь холодный блеск металла пробивалось нечто инородное. Это не было сияние ярости или магической мощи. Это было мягкое, золотистое свечение нежности, которое невозможно скрыть, как невозможно удержать солнечный свет в кулаке. Оно пульсировало в такт её дыханию — живое, теплое, пахнущее весенним первоцветом и надеждой. В стерильной чистоте Гладсхейма этот свет выглядел вызывающе, почти кощунственно. Для Одина это сияние было симптомом болезни, признаком того, что его "инструмент" начал чувствовать.       И, наконец, зал заполнили Эйнхерии — лучшие из павших воинов, элита небесного воинства. Они хлынули следом, как живая стальная река, и выстроились вдоль стен, создавая внушительный коридор из зазубренных щитов и обнаженных мечей. Вальхалла пришла в Гладсхейм, принося с собой запах старых битв и вечного пира. Теперь зал был полон, и энергия сотен героев, жаждущих битвы, давила на стены, заставляя золото чертогов вибрировать.       Когда все заняли свои места, в зале повисла такая тишина, что было слышно, как трещит фитиль в одном из дальних факелов. Воздух стал плотным, наэлектризованным. Один медленно поднялся с Хлидскьяльва и обвел зал своим единственным взглядом —тяжёлым, как могильная плита.       — Начинаем смотр, — его голос прозвучал как удар молота по наковальне, отдаваясь гулким эхом под сводами щитов.       Я видел, как Регинлейв едва заметно вздрогнула. Её свет на мгновение вспыхнул ярче — предательский отблеск любви, который в этой тишине был громче крика. Пора было что-то предпринять, пока Всеотец не учуял аромат Мидгарда, исходящий от его лучшей воительницы.       Я чувствовал, как в зале сгущается озон. Один медленно спускался по ступеням своего возвышения, и каждый его шаг отдавался в моём сознании металлическим звоном.       "Ну же, Регин, возьми себя в руки", — мелькнуло у меня в голове. Я видел, как её пальцы в перчатке из вороненой стали едва заметно дрогнули на рукояти меча.       Это было плохо. Очень плохо. Проверка валькирий в Асгарде — это не просто номинальный момент. Это настоящий духовный резонанс. Когда Всеотец проходит мимо строя, он не смотрит на заточку стали. Он ищет чистоту намерения. По традиции, валькирия должна выхватить меч, и клинок обязан отозваться синим холодным пламенем — светом ледяного сияния, которое несет смерть.       А что будет, когда Регинлейв обнажит сталь сегодня? Я понимал, что её меч в эфесе уже не ледяной. Если она вытащит его, Гладсхейм зальет не мертвенно-голубым светом, а тёплым, золотистым сиянием мидгардского рассвета. Этот свет будет говоритьо жизни, о страсти, о... любви. Если Один увидит этот свет, он не просто отправит Регинлейв в изгнание, в гневе он может стереть её сущность, чтобы непокорный огонь не перекинулся на остальных сестер.       Я быстро глянул на Хеймдалля. Тот уже слегка наклонил голову, прислушиваясь к слишком частому сердцебиению Регинлейв. Его золотые уши улавливали каждый удар её крови, которая теперь текла быстрее, чем положено бессмертной деве щита.       "Если я сейчас не вмешаюсь, — подумал я, медленно потирая большой палец о массивный перстень на левой руке, — через минуту у нас здесь будет либо казнь, либо грандиозный скандал, который испортит весь вечер."       Один поравнялся с первой валькирией — Гёндуль. Та с лязгом выхватила меч, и зал осветила привычная холодная вспышка. Синий свет отразился в единственном глазу старика. Он кивнул, не меняясь в лице и прошествовал дальше. Вторая валькирия. Третья. До Регинлейв осталось всего несколько шагов.