Вне судьбы

      

                  От лица Локи       В зале Гладсхейма повисла тяжелая, как грозовая туча, тишина. Один медленно, с достоинством хищника, к которому никто не посмеет повернуться спиной, приблизился к Регинлейв. Он замер в шаге от неё, и я услышал, как заскрипела его кожаная сбруя — звук, который в этой абсолютной тишине показался оглушительным. Он не просто смотрел на Регинлейв, он вдыхал воздух, пытаясь уловить в нёммалейшее отклонение от ледяного порядка.       Воздух вокруг валькирии уже начал подрагивать, меняться от золотистого тепла, которое рвалось из её сердца. Оно было похоже на раскаленное ядро, готовое прожечь небесную сталь кирасы и ослепить всех присутствующих правдой о её падении. Или её возвышении — смотря с какой стороны колонны вы стоите.       Я смотрел на Регинлейв и не мог не оценить эту искренность. Она была так беззащитна в своей любви среди этих золотых стен, так отчаянно жива на фоне мёртвых камней Гладсхейма. Это была та самая искра, которую Один называл "хаосом", а я — смыслом существования.       "Ну же, Регин, не выдай нас обоих", — подумал я, и мои пальцы сами собой сжались.       Я незаметно довернул перстень на левой руке. Крупный изумруд под моим прикосновением будто ожил, ввобрав в себя свет ближайших факелов. Я почувствовал, как по коже разливается холод Нифльхейма — тягучая, липкая магия тумана, которая не уничтожает свет, но делает его неузнаваемым.       — Обнажи сталь, Регинлейв, — голос Одина был тихим, но от него по полу Гладсхейма побежала изморозь. Он уже тянулся к ней своей волей, прощупывая её разум.       Валькирия медленно положила ладонь на эфес. Я видел, как её пальцы дрожат. Золотое сияние внутри неё достигло пика, оно уже просачивалось сквозь стыки наплечников, грозя превратить её в маленькое солнце Мидгарда прямо здесь, под тринадцатью тронами. Еще секунда — и Один увидит не воительницу, а влюбленную женщину.       "Сейчас!" — скомандовал я себе и нажал на грань перстня, выпуская из него накопленную стужу. Тонкая, невидимая для глаз остальных присутствуюших нить магии метнулась от моей колонны к её мечу. Я буквально обернул её клинок саваном из иллюзий, смешивая её жар со своим льдом. Это была ювелирная работа — оставить тепло внутри, но снаружи покрасить его в цвета вечной мерзлоты.       Меч с резким, хищным лязгом покинул ножны. Регинлейв зажмурилась, ожидая катастрофы, но зал не залило золотом. Вместо этого Гладсхейм озарился ослепительным, ядовито-голубым светом. Это было пламя такой неистовой стужи, что эйнхерии у стен невольно отшатнулись. Это был идеальный, мертвенный блеск Асгарда — такой, каким его хотел видеть Всеотец. Мой перстень пульсировал на пальце, поглощая жар её любви и выдавая наружу лишь ледяную имитацию преданности.       Один замер. Его единственный глаз расширился, вбирая в себя это синее сияние. Он стоял так долго, что я успел досчитать до десяти, молясь, чтобы магия кольца не рассыпал раньше времени. Наконец, он медленно протянул руку и коснулся плоскости клинка кончиками пальцев. Металл отозвался чистым, звонким гулом. Старик удовлетворенно прикрыл глаз и едва заметно кивнул.       — Твоё сердце холодно, а клинок верен, — произнес он, и в его голосе я услышал нечто похожее на облегчение.       — Охота будет удачной.       Он двинулся дальше, к следующей воительнице, и только тогда я позволил себе выдохнуть. Регинлейв медленно опустила меч, и на её лице — на ту долю секунды, пока она не надела маску невозмутимости снова — отразилась такая глубокая, ошеломленная благодарность, что мне захотелось скрыться за колонной еще глубже. ​       "Какой же я добрый, просто тошно", — язвительно шепнул я сам себе       "Спас девчонку, обманул Одина и даже не потребовал за это платы.Покровитель влюблённых и тайный союзник смертных. Если об этом узнают в Йотунхейме, меня лишат наследства".       ​Я прислонился к серебру колонны, восстанавливая дыхание, и в этот момент почувствовал на себе чей-то взгляд. Это было не подозрительное око Хеймдалля, которое всегда искало подвох. Нет, это было прикосновение мягкое и проницательное, как тончайшая нить шёлка. Я поднял глаза и встретился взглядом с Фригг. Она сидела на своем троне, величественная и неподвижная. Она не сделала ни единого движения, не позволила тени улыбки коснуться её губ, но её взор был прикован ко мне. В её глазах не было вопроса — там было абсолютное знание. Она видела всё: и мой жест с кольцом, и ту долю секунды, когда магия теней скрыла золотой свет Регинлейв. ​       Царица Асгарда едва заметно, почти на грани видимости, наклонила голову — жест благодарности, который между нами значил больше, чем любые торжественные клятвы.       "Что ж, мама, — ухмыльнулся я про себя, ответив ей едва уловимым салютом двумя пальцами у виска.       "Кажется, ты тоже знаешь тайну валькирии. И, судя по твоему молчанию, ты готова пойти на риск не меньше моего".       ​Это было забавно. Всеотец гордился своей прозорливостью, но прямо сейчас, под сенью его собственного золотого трона, мы с его женой сплели нить, которую он не замечал. Я чувствовал азарт. В конце концов, спасать любовь — это самое хаотичное и разрушительное занятие из всех возможных       Смотр продолжался, но для меня всё самое интересное уже произошло. Один шел дальше вдоль строя, и теперь пришла очередь Эйнхериев. Гладсхейм наполнился грохотом: воины по команде Одина ударяли мечами о щиты, клянясь в верности перед великим вылетом. Звук был таким плотным, что казалось, золотые плиты под ногами начали вибрировать, а воздух в зале стал тяжелым, как перед настоящей бурей.       — Принесите им напиток ярости! — приказал Один, и его голос перекрыл даже лязг стали.       Слуги-альвы, суетясь, внесли огромные чаши из кости и чеканного золота. В них плескался густой мед, сваренный на крови и магических травах из самых темных уголков Ётунхейма и Ванахейма.       Это был старый ритуал, пахнущий медью и горькой полынью. Перед Дикой Охотой воины должны были испить этот мед, чтобы их кони не знали усталости, а их собственные сердца — жалости. Я видел, как глаза эйнхериев начинали гореть лихорадочным, нечеловеческим блеском, едва запах зелья достигал их ноздрей. Это была магия берсерков, превращающая людей в послушных псов Одина.       Пока Всеотец был занят благословением чаш, медленно пронося Гунгнир над каждой из них, а Тор громко спорил с кем-то из героев о качестве заточки топоров — кажется, мой рыжебородый братец был готов лично переломать хребет любому, чье оружие покажется ему недостаточно острым, — Гладсхейм превратился в гудящий улей. Солдаты толкались, выкрикивали имена павших товарищей, а волки Одина, Гери и Фреки, скалили зубы у подножия трона, чуя скорую кровь.       В этом контролируемом хаосе я почувствовал движение. Регинлейв, воспользовавшись тем, что взгляд Всеотца прикован к ритуальным чашам, сделала несколько шагов в сторону, будто проверяя крепление поножей. Она оказалась совсем рядом, в тени моей колонны.       — Спасибо, — выдохнула она, её голос был едва слышен за звоном кубков и воинственным ревом. В этом слове было столько искренности, что оно подействовало на меня сильнее, чем весь этот хваленый мед ярости.       — Ты рискнул ради меня... Зачем?       Я не сменил позы, продолжая лениво рассматривать перстень на руке. Мои глаза, однако, смеялись, выдавая азарт игрока, который только что обставил саму судьбу.       — Я ничего не сделал, Регин, — ответил я, наконец подняв на неё взгляд. В его глубине плясали озорные искорки.       — Просто у Всеотца, как видишь, уже портится зрение на старости лет. Мало ли, что ему там померещилось в сиянии стали. Иллюзии — штука капризная, иногда они рождаются сами собой.       Она слабо улыбнулась, понимая, что я не приму благодарности в открытую, но ей было важно знать, что я на её стороне.       В этот момент Хеймдалль поднес к губам рог Гьятлархорн. Короткий, пробный гул пронесся по залу, заставляя золото стен стонать, а собак Одина — зайтись в неистовом лае. Это был финал. Точка невозврата.       — Береги себя на Дикой Охоте, — добавил я уже без тени иронии, когда она собралась уходить.       — Там, в ночном небе над Мидгардом, тени становятся длиннее, а Один — подозрительнее. Не дай своему золотому пламени вырваться наружу раньше времени. Прячь его глубже, под самый лёд.       Регинлейв кивнула, на этот раз уверенно. Она надвинула шлем ниже, и вновь превратилась в безупречную, холодную валькирию. — Я справлюсь, Локи. Она развернулась и зашагала к выходу, где уже слышалось ржание восьминогих коней и хлопанье крыльев огромных воронов. Я остался у своей колонны, чувствуя, как холод серебра снова проникает под камзол. Гладсхейм пустел, унося с собой блеск мечей и пафос клятв.