1
30 декабря 2025 г., 01:35
***
— Мо Жань, это серьёзное дело, — сказал Старейшина Цзелюй отрывистым и строгим голосом, крепко сжав руки за спиной. — На пике Сышэн строго запрещено насилие такой степени между учениками. Какими бы ни были провокации, Чу Ваньнин не должен был бить своего товарища-шисюна. Необходимо незамедлительно принять дисциплинарные меры. — Старейшина Цзелюй, — спокойно произнес Мо Жань, хотя в его тоне явно чувствовалась резкость, — напомню вам, что Чу Ваньнин — мой ученик. Какое бы наказание ни положено, я сам его назначу. Это мое право как его учителя. Под столом, незамеченный бдительными глазами старшего, Чу Ваньнин выдохнул через нос долгим, размеренным вздохом, когда рука Мо Жаня коснулась его головы, пальцы медленно и размеренно перебирали волосы. Ощущение было сводящим с ума: теплые кончики пальцев скользили по коже головы, а затем коснулись родинки за ухом. По спине пробежал холодок. Колени болели от деревянного пола. В таком состоянии сохранять тишину было практически невозможно: рот был так непристойно наполнен, губы растянулись вокруг веса члена Мо Жаня. Слюна стекала по подбородку серебристыми нитями, скапливаясь у воротника, пока он изо всех сил старался не сдаваться, дышать, не издавать ни звука. Старейшина не должен знать — никогда не должен знать. Если бы Старейшина Цзелюй узнал о том, что происходит всего в нескольких шагах от него, это было бы больше, чем скандал. Это был бы конец. Для них обоих. В свои двадцать лет Чу Ваньнин был выше большинства своих сверстников. Его осанка всегда отличалась элегантностью, холодностью и благородством, словно полуобнаженный меч. Но никакая выдержка не могла сделать комфортным сидение под столом его учителя. Место было тесным и неудобным. Каждый раз, когда он шевелился, его плечо задевало нижнюю часть ящика. Но Мо Жань посмотрел на него голодными глазами, взглядом, полным желания, и сказал: «Давай, согрей меня». Эти слова даже не были приказом, а лишь тихой, эгоистичной просьбой. А Чу Ваньнин, несмотря на всю свою гордость, никогда не умел отказывать своему учителю ни в чём. Теперь, зажатый между сильными бедрами Мо Жаня, с влажным и поверхностным дыханием на покрасневшей коже, он чувствовал, как пульсация каждого слова, произнесенного Мо Жанем старейшине Цзелюю, отдается в его теле. Контраст между спокойным, почтительным тоном за столом и греховным, безмолвным действием под ним заставлял его грудь сжиматься от чего-то острого и горячего. Стыд, возможно. И страстное желание тоже. Мо Жань слегка пошевелился, его рука опустилась ниже, обхватив затылок, пальцы мягко сжались в знак согласия. Его член дернулся на языке Чу Ваньнина, покрывая внутреннюю поверхность рта еще большим количеством этой соленой жидкости. Чу Ваньнин стоял как можно неподвижнее. На коленях, выгнув спину почти непристойно, с бешено колотящимся сердцем. Не просто из повиновения. Даже не из похоти. А потому что в глубине души часть его хотела быть здесь. Хотела, чтобы его так сильно желали. Хотела быть той, кого искал Мо Жань. Не просто из-за плотских желаний, а из-за чего-то безмолвного и первозданного, что жило только между ними. Наверху Мо Жань продолжал говорить ровным голосом. Внизу Чу Ваньнин, сглотнув, молился, чтобы Старейшина поскорее ушел. — Я знаю, как сильно ты любишь этого мальчика, Мо Жань, — сказал Старейшина Цзелюй, его тон стал резче, в нем звучало едва уловимое порицание. — Но не позволяй личным чувствам затуманивать твой рассудок. Дисциплина должна быть справедливой. Никто не выше нее, даже твой любимый ученик. Челюсть Мо Жаня напряглась. Чу Ваньнин почувствовал это движение раньше, чем услышал. Мощные бедра по обе стороны от него напряглись, сжимая его плечи, как тиски, а рука, лежавшая в его волосах, сжалась еще сильнее, уже не с нежностью, а с напряжением, почти карающим в своей хватке. Напряжение скатывалось с Мо Жаня густыми, беззвучными волнами, едва сдерживаемое за чопорным фасадом, который он носил над столом. Похоже, старший задел его за живое. Чу Ваньнин с усилием сглотнул тяжесть во рту, слегка втягивая щеки при каждом движении. Это было совсем незначительно; лишь едва заметное движение языка и едва уловимое всасывание, но послание было ясным. Спокойно. Сосредоточьтесь. Дышите. Не теряйте себя сейчас. Это сработало. Он почувствовал это по тому, как Мо Жань выдыхал через нос, по медленному расслаблению его сжимающихся бедер, по тому, как железная хватка смягчилась, превратившись во что-то более нежное. Рука в его волосах немного отодвинулась назад, пальцы тихонько извиняясь, погладили кожу головы. Чу Ваньнин закрыл глаза, ресницы были влажными от жжения непролитых слез. Голоса сверху затихли, превратившись в глухой, далекий гул. Они были бессмысленны, пусты, не имели значения по сравнению с бурей, назревавшей внутри него. Он пытался сосредоточиться на чем-то другом: на своем дыхании, приглушенном шорохе одежды, тепле пола под коленями, но это было бесполезно. Всё, о чём он мог думать, — это скользкая, невыносимая влага между ног. Мягкое, постыдное хлюпанье всякий раз, когда он шевелился. Она уже пропитала тонкие слои его нижнего белья, прилипла к бёдрам, разливаясь горячим и унизительным запахом по коже. Пятно обязательно останется. И Мо Жань его увидит. Конечно, увидит. Он всегда видит. Было отвратительно то, как легко он терял контроль над собой при одной лишь близости своего учителя, как его тело снова и снова предавало его своей отчаянной, мучительной потребностью. Иногда ему даже не нужно было прикасаться; просто находиться рядом с ним, слышать этот низкий, властный голос — этого было достаточно, чтобы заставить его дрожать. Он чувствовал себя грязным. Как шлюха. Его называли хорошо подготовленным учеником. Самый холодный меч на пике. Неприступный, недосягаемый, величественный. Но вот он, спрятавшись под столом, истекал слюной, желая того, кто владел им, одним лишь взглядом. Мантия облегала его кожу, член был у него во рту, а стыд сжимал его в глубине души, словно тайна, которую не могли смыть ни холодная вода, ни медитация. И самое ужасное — то, от чего у него горели щеки и перехватывало горло, — это то, что какая-то часть его получала от этого удовольствие. Удовольствие от унижения. Удовольствие от беспомощности. Удовольствие от того, что это Мо Жань так с ним поступил и заставил его почувствовать себя настолько сломленным. Каким же учеником он был, раз так сломался? И каким же человеком был этот желанный им мужчина? В какой-то момент Старейшина Цзелюй ушел. Возможно, прошло минут десять после того, как Чу Ваньнин перестал слушать, а может, и час. Он уже не мог точно сказать. Время исказилось, превратившись во что-то медленное, тяжелое и незначительное, не имеющее значения по сравнению с влажным прикосновением члена к языку и болью, расцветающей в коленях. В комнате теперь царила тишина, нарушаемая лишь его дыханием и скользкими, непристойными звуками, наполнявшими пространство, когда Мо Жань слегка поерзал на стуле. Он отодвинул стул ровно настолько, чтобы заглянуть под стол, и Чу Ваньнин моргнул, глядя на него; глаза покраснели, лицо раскраснелось и покрылось слюной, губы распухли и приоткрылись вокруг головки члена его учителя. Мо Жань резко выдохнул, сжав челюсти от сдерживаемого напряжения. Его голос был тихим и благоговейным, почти жестоким в том, как сладко он произносил эти слова. — Черт, золотце. Ты бы видел себя сейчас, — пробормотал он, пожирая его взглядом. — С таким языком ты мог бы соперничать с любой проституткой из борделя. А может, даже переплюнуть ее. Чу Ваньнин всхлипывал, обнимая его, чувствуя, как жар обжигает кожу от грязных похвал. Его ноги инстинктивно сжались, ища хоть какого-то давления, хоть какого-то трения. Этот жест нисколько не облегчил пульсирующую боль между ними, а лишь усилил осознание того, насколько он промок насквозь, насколько он опустошен. Теперь слезы текли ручьем, стекая по щекам блестящими струйками. Он дрожал, едва мог усидеть на месте, но все еще пытался быть хорошим, все еще пытался угодить. Бедра Мо Жаня начали двигаться усиленно, сначала медленно; контролируемые, размеренные толчки, которые наполняли его рот до краев. — Вот так, — простонал Мо Жань, голос его был хриплым от удовольствия и чего-то более мрачного. — Правильно. Ты создан для этого, не так ли? Не было времени ответить, горло было пережато, а слюна лилась из уголков рта. Мо Вэйюй, ускоряя ритм, крепче и собственнически сжимал его волосы, еще сильнее дергал его, направляя и удерживая. Вскоре Мо Жань использовал его в полной мере, трахая его в горло жадными, жестокими толчками; используя его лишь как отверстие. Рот, чтобы трахать, завладевать им и изливать в него свою сперму. Чу Ваньнин, подавившись, всё равно это вытерпел. Он не знал, были ли слезы от напряжения в горле или от того, как сильно он сжимался внутри, нетронутый, все еще изнывающий. Возможно, и то, и другое. Он больше не мог этого выносить. Боль стала невыносимой. Его бедра дрожали от напряжения, все тело было напряжено. И наконец, что-то внутри него сломалось. Его самообладание, всегда хрупкое, когда дело касалось Мо Жаня, разбилось, как стекло под ногами. Сдавленным, прерывистым стоном, застрявшим глубоко в горле, Чу Ваньнин просунул руку под свою одежду. Его пальцы крепко надавили на разбухший, горячий клитор, уже скользкий и пульсирующий от желания. От прикосновения он вздрогнул, зрение затуманилось от новых слез, когда он потерся о собственную ладонь, пытаясь хоть как-то облегчить свои страдания, даже когда член Мо Жаня продолжал глубоко проникать ему в горло. Его голова беспомощно покачивалась с каждым толчком, волосы, спутанные влажными прядями, прилипли к лицу. Слюна размазывалась по подбородку и шее, непрерывно капая на одежду. Он не мог нормально дышать. Он не мог думать. Всё, что он чувствовал, — это невыносимый жар между ног и жестокая, прекрасная полнота во рту. Мо Жань замер над ним. Звук, который он издал, был низким, почти похожим на рычание. Его глаза потемнели от неутолимого голода, зрачки расширились, когда он уставился на увиденное: Чу Ваньнин на коленях, с широко раскрытыми красивыми губами, пальцами, засунутыми между ног, с необузданной, безрассудной отчаянной страстью втирающийся в собственную руку. — Какой же ты порочный, — прошептал Мо Жань хриплым голосом. — Мой А-Нин. Только посмотри на себя… как ты себя трогаешь, задыхаясь от моего члена. Слова тронули сильнее любого прикосновения, вызвав новую волну возбуждения, пульсирующую между бедрами Чу Ваньнина. Он застонал, обхватив толщину липкими губами, слезы потекли быстрее, когда он сильнее прижался к ладони, полностью потеряв контроль над собой. Ему было всё равно, как он выглядит. Ему было всё равно, насколько это было неряшливо, унизительно, неправильно. Его волновало лишь то, что именно Мо Жань заставил его почувствовать себя так. Мо Жань увидел его, поглотил и всё ещё хотел большего. Мо Жань снова крепче сжал его волосы, удерживая на месте, а его бедра начали двигаться с более резким, теперь уже грубым ритмом, движимые образом, запечатлевшимся в его памяти. — Ты собираешься кончить вот так? — прошипел он, голос его дрожал. — Просто от моего члена у тебя в горле и твоих пальцев на твоей миленькой пизде? Ты настоящая шлюха, А-Нин. Чу Ваньнин застонал. Звук был влажным и приглушенным, вибрируя по всей длине члена во рту. Его пальцы работали быстрее, отчаянно потирая клитор грубыми, неаккуратными круговыми движениями. Всё его тело дрожало, желудок сжимался от напряжения, готового вот-вот разорваться. Мо Жань наблюдал. Его дыхание перехватило, когда он увидел, как бедра Чу Ваньнина начали сильно дрожать, движения его руки стали неистовыми, хаотичными. Он был близок, так близок, что едва мог дышать сквозь пелену удовольствия и унижения. Это скручивало его внутри, как что-то острое, заставляя слезы течь сильнее, горло сжиматься, ноги дрожать. С содроганием всего тела Чу Ваньнин кончил сдавленным, приглушенным рыданием вокруг члена Мо Жаня, оргазм накрыл его, как волна, которая обрушилась и утащила его на дно. Его бёдра беспомощно выгибались навстречу руке, скользкие звуки его оргазма были непристойно громкими в тихой комнате. Его стенки бесполезно трепетали в пустоте, пульсирующие и пустые, а влага разливалась между его ног и полностью пропитывала внутреннюю сторону его одежды. Мо Жань тихо застонал, гортанный звук, словно вырванный из глубины его груди. — Черт, почти. Моя прекрасная шлюха, сейчас наполню твою глотку… прими это. Он глубоко вонзился и замер, удерживая Чу Ваньнина на месте, пока кончал. Горячий и тяжелый, прям в горло. Его член пульсировал между приоткрытыми губами, его хватка была собственнической, когда он изливал в него все, волну за волной. Чу Ваньнин мог только сглатывать, слабо задыхаясь, пока пальцы Мо Жаня снова нежно гладили его волосы. Он оставался в таком положении некоторое время; тяжело дыша, губы все еще были приоткрыты вокруг размягчающегося члена, бедра скользкие и дрожащие, его халат был совершенно испорчен. Мо Жань медленно отодвинул стул, другой рукой обхватив покрасневшую щеку Чу Ваньнина. Вид его — измученного и сломленного, заплаканного и дрожащего — вызвал у Мо Жаня боль в груди. — А-Нин, — пробормотал он низким, хриплым голосом, теперь уже не от похоти, а от беспокойства. — Иди сюда. Позволь мне обнять тебя. Чу Ваньнин моргнул, ошеломленный, ресницы все еще были влажными. Он тихонько выдохнул, выпустив член изо рта, губы его распухли, а подбородок стал скользким. Он ничего не сказал, просто пошевелился, когда Мо Жань нежными, но уверенными руками вытащил его из-под стола, притянув к себе на колени, словно тот ничего не весил. Одежда была в беспорядке, но Мо Жаня это не волновало. Он обнял его, уткнувшись лицом в изгиб шеи Чу Ваньнина. Он всё ещё чувствовал лёгкую дрожь в конечностях младшего и ненавидел то, что позволил этому зайти так далеко, не поинтересовавшись его самочувствием. — Ты так хорошо справился, — пробормотал он, проводя губами по заплаканной щеке. — Очень хорошо, золотце. Чу Ваньнин издал тихий звук, что-то среднее между всхлипом и вздохом, уткнувшись лицом в плечо Мо Жаня. Его пальцы слабо вцепились в одежду учителя, удерживая его там, позволяя ему обнимать себя. Он всё ещё переводил дыхание, всё ещё немного дрожал, но тепло объятий было устойчивым и успокаивающим. Учитель нежно покачивал его, одной рукой поглаживая круговыми движениями его поясницу.***
Мо Жань не торопил его. Он просто держал его, медленно и спокойно, позволяя Чу Ваньнину успокоиться после эйфории и вздохнуть. Позволяя ему снова почувствовать себя в безопасности. Когда дрожь начала утихать, а напряжение в плечах наконец сменилось чем-то более расслабленным и податливым, он поцеловал его в висок. — Пойдем, — тихо прошептал он. — Давай приведем тебя в порядок, золотце. Чу Ваньнин не возражал. Он был безэмоциональным в объятиях Мо Вэйюя, тихим, теплым и немного ошеломленным, пока тот легко поднял его. Учитель нес его, словно хрупкую драгоценность, прижимая к своей груди одной рукой под ногами, а другой обнимая за спину. В ванной комнате было тускло, небольшая емкость уже была наполнена теплой водой. Мо Жань приготовил ее заранее, на всякий случай. Он опустился на колени рядом с ней, держа Чу Ваньнина и осторожно начал развязывать завязки своей испачканной одежды. Ткань отслаивалась от его кожи с влажным, липким звуком, обнажая покрасневшие бедра, блестящую грязь между ног и едва заметные синяки на коленях от твердого пола. — Тише, — сказал Мо Жань, когда Чу Ваньнин вздрогнул, его пальцы, словно перышко, окунули ткань в теплую воду и отжали ее. — Я все сделаю. Он нежно вымывал его, с благоговейной заботой удаляя грязь и остатки стыда. Он мягко целовал каждую ранку, каждое болезненное место, шепча извинения себе под нос. Не потому, что Чу Ваннин просил об этом, а потому, что он этого заслуживал. Потому что Мо Жань любил его больше всего на свете. Когда его ученик был чистым, сухим и завернутым в мягкие одежды, Мо Жань снова поднялся и с той же нежностью, что и с самого начала, отнес его на кровать. Он медленно уложил его, откинув влажные волосы со лба, и лёг рядом, натянув на них обоих одеяло. Чу Ваньнин без колебаний прижался к учительской груди, наконец выровняв дыхание, а руки вцепились в переднюю часть одежды Мо Жаня, словно он не мог отпустить его. — Спи, — прошептал Мо Жань, целуя его в макушку. — Ты так хорошо справился, А-Нин. Я так тобой горжусь. И в мягкой темноте комнаты, в безопасности объятий учителя, Чу Ваньнин наконец позволил себе закрыть глаза. На этот раз не было стыда. Только тепло. Только любовь.
