Эльфинур Султан. Восхождение

1500 год, Княжество Валахия

Дом колдуна стоит на краю поселка, ближе к ивняку. Он низкий, потемневший от времени, сложенный из грубых бревен, щели между которыми забиты мхом. Крыша из прошлогодней соломы провисла. Над дверью шатается пучок сухих трав — оберег. Мальчик лет тринадцати останавливается, вдыхает запахи: дым, горечь полыни, сладковатый дух сушеных цветов и что-то еще, терпкое, почти металлическое. Он переступает порог. — Пришел? Запретили тебе ведь, — слышен старческий голос, такой же скрипучий, как пол под ногами. — Я хочу знать… — Знать? — Судьбу. Внутри полумрак. Огонек лучины дрожит, отбрасывая тени, которые шевелятся по стенам, будто живые. Воздух густой и теплый. Он пропитан ароматами — здесь пахнет шалфеем, зверобоем, корнем аира, высушенной лавандой, и еще — старостью, временем, дымом. Под потолком висят связки трав. Гость присматривается: он видит черепки и птичьи кости, маленькие мешочки, набитые семенами. На лавке стоят глиняные чаши с настоями. Колдун сидит у стола, склонившись над деревянной доской. Он стар, борода его седая и спутанная, глаза — мутные, но внимательные, словно видят больше, чем положено человеку. — Подойди, — говорит хозяин дома. Мальчик делает шаг, потом еще один. Пол под ногами неровный, холодный. Омежка чувствует, как запахи становятся сильнее, дурманят голову. Колдун берет его руку — сухую, маленькую — и переворачивает ладонью вверх. Его пальцы холодные. Старик долго молчит. Проводит ногтем по линиям, шепчет слова, которых омега не понимает. Пламя в камине трепещет, и тени на стенах словно сгущаются. — Судьба твоя дивная, — наконец произносит он. — Она двойная. Вот, — проводит твердым длинным ногтем по линии, уходящей к запястью. Она раздваивается, и одно из ее ответвлений оборвано. — Либо долгая жизнь… либо смерть. Колдун поднимает на него взгляд, и омеге кажется, словно его видят насквозь. — Не быть тебе тут. Ждет тебя дорога. Чужие края, земли, высушенные дотла палящим солнцем, чужой язык, имя, чужой Бог… Твоя жизнь будет борьбой. Не жди покоя. Ты будешь бороться за каждый день, за каждую ночь, за вдох и выдох. И если выживешь — будешь на вершине. Власть… на твоих руках я вижу власть. И кровь. Алую, теплую... — Нет, — мальчик резко вырывает руку, отскочив от стола, словно его окатили кипятком из казана — и кожу теперь нещадно жжет. Он сжимает запястье, в глазах его читается испуг. — Я не хочу отсюда уезжать. Тут мой дом, я не уеду… Не хочу ни власти, ни крови. — Флорин, — называет колдун его по имени, заставив вздрогнуть. — Ты хотел знать — я сказал. Великое будущее не всегда милостиво… Но судьбу не обманешь, по-своему не перепишешь. Она ведет, даже когда ты думаешь, что идешь сам. Лучина трещит. Запах трав становится резче. Омега качает головой, стиснув зубы. Ничего не сказав, выныривает из полутьмы дома на улицу, щурясь от утреннего солнца. Нет, не будет так, как предсказал старик. Даже если ему придется уехать — он все равно вернется. Флорин не стремится к большему, ему достаточно жизни на берегу Дуная — в стареньком доме вдвоем с папой. «Не будет так», — повторяет он шепотом и смотрит на окружающие красоты. Склон уходит вниз мягкой дугой, и мальчик ступает осторожно, чувствуя, как под подошвами крошится сухая земля, смешанная с прошлогодней травой. С высоты холма Дунай раскрывается перед ним широкой лентой — спокойный и величественный, он медленно несет свои воды, отражая бледное солнце и редкие облака. Ветер тянет с реки прохладу и запах сырости, водорослей и далеких костров. Флорин замирает на миг, щурится: сердце его стучит быстрее. Слова колдуна словно разносятся эхом по долине… И правда, зачем ходил, зачем спрашивал? Ниже, у берега, прижалось поселение. Крыши домов — крытые дранкой и соломой — теряются в зелени деревьев. Между ними вьется дымок. Где-то звякает железо, стучит молот, кричат чайки. За домами виднеются огороды и сады, а дальше — частокол и сторожевая башня. Он спускается все ниже, и шум Дуная становится глуше, уступая голосам людей и скрипу телег. На сердце неспокойно, но впереди дом. Холм остается за спиной, а река — сбоку, но ее присутствие он чувствует кожей, как чье-то дыхание. Мальчик спешит домой, и ему совсем не верится, что когда-нибудь он покинет эти места. Тропа выводит его на утоптанную улицу, где земля темная и плотная, с глубокими следами копыт и колес. Здесь жизнь движется медленно и шумно одновременно. У колодца омеги в длинных юбках и платках переговариваются вполголоса, опуская в воду деревянные ведра; цепь скрипит. Рядом, под навесом, мужчина точит нож, и металлический шорох смешивается с запахом жира и дыма. Куры разбегаются у мальчика под ногами, сердито кудахча, а где-то за плетнем блеет коза, требуя, чтобы ее подоили. Дом стоит чуть в стороне от улицы: приземистый, сложенный из бревен, с глиняными швами и потемневшей крышей. Небольшое окно затянуто бычьим пузырем, и в нем дрожит теплый свет. У порога лежит связка дров. Мальчик вытирает грязные ладони о штаны и толкает деревянную дверь. — Па-ап? — зовет омежка, застыв в проходе. — Пап, я... Внутри пахнет хлебом. В углу тихо потрескивают угли, над ними висит чугунок. На лавке разложено белье, грубое и светлое, а на стене — икона с лампадкой, едва заметно колышущей огонек. Папа омеги стоит у стола, наклонившись над тестом. Он выпрямляется, когда слышит шаги, и на его лице появляется усталая, но живая улыбка. Руки у него в муке, щеки румяные от жара, но в глазах тоска — по чему или кому — сыну он не рассказывает. — Опять туда ходил? — вздыхает Гаврил. — Сколько раз тебе сказано? Не водись ты с ним, недобрый он человек… Лучше возьми хлеба, отнеси отцу Михаю. Старший омега, вытерев руки о передник, стряхивает муку с юбки из темно-серого полотна. Он берет теплый хлеб и заворачивает в льняную ткань. — И чтоб вернулся к полудню! Работы полно, на сенокос пойдем, потом в лес за ягодами… — Я быстро, — омежка хватает узелок и полубегом направляется к деревянной церквушке. Но отца Михая на месте нет. Там, за холмом, вверх по реке раскинулся монастырь: туда и отправился старый бета-священнослужитель. Флорину он был как второй родитель: наставлял, учил всему, что знал сам — читать, писать; привил ему любовь к знаниям. Папа ругал сына: зачем ему в деревне письменность? Разве это поможет ему себя прокормить? Но Флорин все равно тянулся к книгам. Вместе с несколькими другими мальчиками из деревни он исправно посещал уроки, которые многие считали бесполезной тратой времени. Не до этого, когда полный двор скотины да поля с посевами, и за всем этим нужно следить. Флорин привык к тяжкому физическому труду. Книги для него были отрадой — он перечитал их немало, в основном на религиозную тематику: других у отца Михая не водилось. Старик был человеком глубоко набожным. Еще в молодости тот принял сан священнослужителя и отдал церкви всю свою жизнь. Единственный его минус — любил он вести долгие проповеди и рассказы об одном и том же, считая своим долгом наставлять грешных людей на путь истинный. Священник приходит позже. С благодарностью принимает хлеб и зазывает за собой внутрь строения. В церкви сумрачно и прохладно. Смолистый запах свежих досок смешивается с дымом ладана. Узкие окна пропускают свет, и он ложится полосами на пол, истертый ногами прихожан. Иконы смотрят из полутьмы, будто живые. Отец Михай останавливается у аналоя, перебирая четки. Он — низкий, среднего телосложения бета, уже сгорбившийся под грузом прожитых лет. Напротив него стоит Флорин, худой высокий мальчишка, с темными волосами, заплетенными в косу. Омега мнется, не решаясь поднять глаза, и сжимает в руках край рубахи. — Скажи мне, Флорин, — тихо говорит священник, — что за думы тебя тяготят? Мальчик долго молчит, потом поднимает взгляд на потемневшее распятие. — Думаю… неужели все уже решено?.. Господь знает, кем я стану и что со мной будет? Отец Михай слегка улыбается, но в его улыбке нет веселья. — Бог знает путь каждого человека, — отвечает он. — Но это не значит, что человек идет по нему слепо. Нам дана воля — выбирать между добром и злом, между страхом и верой. Судьба это дорога, по которой мы идем, неся свой крест. Флорин хмурится. — А если дорога тяжелая? Если на пути война или голод? Священник вздыхает и переводит взгляд к иконам, будто ищет у них ответа. — Тогда особенно важно помнить, что страдание не бывает напрасным, если при этом сердце остается чистым, если любовь к Богу сильнее боли. Флорин кивает, обдумывая мудрые слова старца. Снова его взгляд скользит по очертаниям икон. Он переступает с ноги на ногу. В голове слова колдуна: «На руках твоих кровь». Омега медлит, словно боится собственных мыслей. Потом резко поднимает голову, решаясь: — Отче… — он сглатывает. — А если человеку придется убить? Не из злобы. Не ради наживы. А чтобы защитить себя… или папу… или дом. Если руки замараются кровью — это грех? Отец Михай удивлен таким вопросом. Он медленно подходит к алтарю. Пламя свечи дрожит, отражаясь в его выцветших глазах. — Пятая заповедь говорит ясно: «Не убий», — произносит священник. Когда он говорит, голос его низкий и серьезный, без утешающих интонаций. Флорин делает шаг вперед. — Значит… всегда грех? Священник кивает. — Бог смотрит не только на дело, но и на сердце. Есть убийство от ненависти, от жажды власти, от гордыни — и это тяжкий грех. Но есть и иное. Когда человек защищает жизнь — свою или ближнего — и не ищет смерти врагу, а лишь спасения от него… тогда вина его не столь же велика. В Писании сказано: «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих». Защита жизни — не то же самое, что желание убить. Но даже вынужденная кровь ложится тенью на душу. — Значит, — тихо говорит Флорин, — мне все равно придется каяться? — Да, сын мой, — отвечает отец Михай. — Потому что человек не создан для того, чтобы лишать жизни. Даже справедливый меч требует молитвы и покаяния. Если придет такой час, молись прежде и после. Не позволяй гневу править твоей рукой. И если ты поднимешь ее — поднимай ради защиты, а не ради мести. Тогда Господь будет судить тебя как человека, вынужденного идти сквозь тьму, а не как демона, кто ее возлюбил. Флорин опускает глаза. В церкви снова воцаряется тишина, тяжелая и глубокая. — Я понял, отче, — шепчет он. За стенами церкви доносится далекий лай собак и глухой стук топора — деревня живет своей повседневной жизнью. Отец Михай понижает голос: — Ты слышал, что говорят взрослые? — Говорят, турки скоро приедут. За данью, — Флорин не боится их прихода, больше захватчики не жгут их деревни: они уже подчинили себе земли Валахии, сделав княжество своим вассалом. Омега многое понимал в свои тринадцать лет. Понимал он и то, что ему не грозит быть порабощенным. Да, он омега. Но он не особо мил, красотой лица не отличается. Если турки и берут рабов на этих землях, то выбирают строго, осматривая, как скот. Их рынки переполнены живым товаром: плененных свозят со всех частей мира. Поэтому им не нужны слабые или страшные. — Да, сын мой. Они придут. Возьмут зерно, скот, серебро. Может быть, и людей унизят, чтобы напомнить, кто здесь хозяин. — А это тоже судьба? Отец Михай кладет ему руку на плечо. — Это испытание. Судьба народа — выстоять и не потерять веру. Турки могут взять дань, но не могут забрать душу, если человек сам ее не отдаст, — Михай мягко поворачивает Флорина лицом к алтарю. — Запомни: времена меняются, владыки приходят и уходят. А Господь остается. И пока мы помним это, у нас есть будущее — каким бы темным ни было настоящее. В церкви снова становится тихо. Только свечи потрескивают, словно шепчут свою причудливую молитву. Флорин вспоминает о том, что папа говорил вернуться к обеду. Он прощается с Михаем, поблагодарив его за мудрые ответы, заправляет черную прядь волос за ухо и направляется обратно. Все думает и думает без конца. О предсказании, о словах священника, о турках… Флорин был мал, но он помнит, как по Дунаю плыли корабли чужаков. Причудливые, продолговатые, они хорошо подходили для рек. Позже слышались звуки боя — выше, против течения по реке, примерно в тридцати милях отсюда, находится портовый город Брэила, который долгое время служил форпостом в борьбе с турецкими завоеваниями и посягательствами Трансильвании. Как оказалось позже, Брэила пала, как и многие другие города Княжества Валахия. Страна оказалась под влиянием Румелийской империи: была вассалом, а теперь ее территории фактически являются частью Румелии. Все это Флорин узнал от проезжающих мимо путешественников. Он с небывалым интересом впитывал их рассказы. Другим жителям поселка нет дела до того, кто ими правит: будь то валашский князь или турецкий наместник султана. Они одинаково платят дань. И одинаково отдают детей в войско: только вот Румелия требует намного больше крепких мальчиков, альф и бет. Раз в несколько лет янычары приходят, чтобы собрать особую дань: будущих воинов. Детей отнимают от семей, не давая даже попрощаться. Их сгоняют в группы и ведут долгими дорогами в сторону Стамбула, на чуждые земли иноверцев. Не все выживают. Но те, кто все же выживет, должны будут проходить обучение, чтобы в будущем пополнить ряды самой разрушительной в мире армии: янычар. Путешественники разносят молву, что турки готовятся к очередному походу — им нужен «расходный материал». Возможно, в их поселение они тоже нагрянут: уволокут десяток мальчишек, оставив разбитых горем родителей доживать свой недолгий век без детей, которых они растили, кормили, воспитывали… Флорину жаль. Ему больно об этом думать, однако он не в силах что-либо изменить. Страх неизвестности заставляет сжаться и прислушаться. Его не покидает чувство, что скоро его детство кончится. Вот-вот все изменится. И он оказывается прав. ...Следующим утром поселок окружают. На рассвете. Люди просыпаются не от петухов — от глухого топота. Земля дрожит, будто сообщает: пришли. По дороге, где еще вчера играли дети, едут янычары и сипахи: темные кафтаны, железо на груди, красные флаги с полумесяцем. Лошади фыркают, копыта месят грязь. Люди собираются на площади. Староста выходит первым — шапка в руках, спина согнута. Он уже знает, зачем они здесь. Все знают. — Дань султану, — говорит один из них на ломаном местном языке, и его голос режет воздух, как нож. — Золото. Зерно. И дети. Слова падают в толпу, и жители поселка поднимают шум. Омеги вскрикивают, будто им сразу вырвали сердца. Кто-то падает на колени, кто-то прижимает мальчиков к груди, закрывает их собой… Отцы стоят молча — сжаты кулаки, побелели губы, но шаг вперед означает смерть. Янычары обходят дома. Выводят детей во двор церкви, ставят в ряд. Они маленькие, худые, в домотканых рубахах с расшитыми вручную воротниками. Глаза широко раскрыты — они еще не понимают, что с ними делают, но уже чувствуют страх взрослых, и потому боятся сами. Их осматривают, как скот. Поднимают подбородки, проверяют зубы, ощупывают плечи и бедра. — Этот слаб. — Этот слишком стар. — Этот пойдет. Отобранных отталкивают в сторону. Там они сбиваются в кучу, дрожат, ищут глазами родителей. Один мальчик тянет руку, шепчет: «Папочка…» — и его голос тонет в крике его родителя. Гаврил же держит за руку Флорина, уверенный, что его мальчика не тронут — им нужны только беты и альфы. Омегам в войско дорога закрыта. А вот Флорин не так уверен. Он замирает на месте, словно превращаясь в камень. Не дышит даже. И, когда ловит на себе взгляд старого янычара, бледнеет. Ему не хватает воздуха. — Эй, ты, сюда, — говорит на турецком воин, дергая Флорина за руку. Грубо хватает его, осматривая зубы, раскрывая грязными пальцами рот. Омега сдерживается, чтобы не сомкнуть их и не вонзить зубы в кисть. — Он омега! Омега! Что вы делаете? — тут же кидается Гаврил, но его оттаскивает один из его соседей. — Омега он, не подходит! Отпустите его, услышьте, о, Господи!.. — Пойдет, — выносит вердикт янычар. Флорин аж холодеет, он в панике кидает взгляд на того человека, который говорил на их языке. Гаврил без конца повторяет, все твердит и кричит: омега. Переводчик кивает и что-то объясняет другим солдатам. Те еще раз осматривают мальчика. — Он бета, — говорит один из них корявым местным языком. — Запах нет. Тело высокий. Мальчик не являться омега. Мальчик бета. Пойдет. — Пойдет, — повторяет другой. — Нет, нет, умоляю! Молю вас, он мой единственный сын! Больше нет никого, разве ж вы не люди?! Прошу, поверьте, омега он, оставьте мне ребенка… оставьте сына… — Папа! — Флорин! Сынок!.. Омега вырывается из толпы. Он бежит, раскинув руки, и падает на колени перед янычаром, хватает его за сапог. Умоляет, целует грязную обувь, обещает все — корову, поле, себя. Ответа нет. Раздраженный янычар вынимает из ножен саблю, собираясь занести ее над надоедливым, противно воющим омегой. В этот миг Флорин бросается к папе, заслоняя его собой. Янычар останавливается, взглянув вниз. Флорин обнимает родителя. Гаврил целует его, расцеловывает щеку, зарываясь носом в волосы. Они обнимаются настолько крепко, что их еле разъединяют сильные воины. Флорина оттягивают, но Гаврил не может его отпустить, он ползет следом, пытаясь дотянуться, ухватиться за сына, гребет пальцами траву и землю, сдирая руки до крови. Его жуткий крик закладывает уши. Один из янычар пинает Гаврила, хватает его за волосы и откидывает прочь. Бедный, обезумевший омега теряет сознание. Толпа гудит. Один из старших бет выходит, решая заступиться за Флорина. — Мальчик — омега! Как же не видно вам?! У вдовца отнимаете сына, единственное дитя! Он хватает солдата за руку. Янычар реагирует вмиг, четким ударом ломая ему лицо. Второй удар — и бета уже не встает. Но воин все равно достает саблю и отрубает ему голову. Как урок остальным. Толпа отступает. Люди понимают правило: сопротивление — смерть. Флорин не кричит. Слезы душат его настолько, что он практически не дышит, не видит. Пытается их стереть, чтобы присмотреться — жив ли папа?.. Он боится за него, а не за себя. И пока его толкают в сторону, куда согнали всех остальных детей, Флорин постоянно оборачивается. И… папа приходит в себя, его плач и крик, ужасные стенания, разрывающие сердце, сливаются с плачем других омег. — Пап, я вернусь! Обещаю, я вернусь! — кричит Флорин, что есть сил. — Дождись меня, прошу, пап! Я вернусь домой!.. Детей уводят. Кто-то плачет, кто-то идет молча, будто уже принял свою участь. Позади остаются родители — омеги падают на землю, рвут одежду, бьют лбом в пыль. Один старец кричит проклятия вслед, но его голос дрожит и срывается. Когда всадники уходят, деревня остается пустой и оглохшей. Во дворе церкви — кровь, в воздухе — запах страха. И каждый знает: эти мальчики больше не вернутся. Их имена, их вера, их воспоминания — навсегда исчезнут. Они станут безликими воинами. Если доживут. Флорин идет вместе со всеми, в последний раз бросая взгляд на исчезающую из виду церквушку. Он оставляет свое сердце тут, в теплых водах Дуная — чтобы однажды за ним вернуться. А до тех пор он будет бороться. За каждый прожитый день. За ночь. За вдох и выдох. До самого конца.