Эльфинур Султан. Восхождение

1500 год, Румелийская империя

Валахия остается позади. Все дальше и дальше тянется вереница из турецких солдат и детей. Зеленые поля сменяются иссохшими степями. Солнце палит нещадно, словно хочет выжечь проклятую рабами империю дотла. Румелия переживает неблагоприятный год. Дождей почти нет, засуха изничтожает урожай и скот. Легче там, где есть реки, озера, но и они мелеют. Поэтому в этом году дань с европейских вассальных держав будет намного больше. Сдерут все подчистую, оставив бедных людей помирать с голоду. Да разве поднимут они восстание? Кто поднимет, если турки отбирают у них молодых альф и бет? Старики воевать будут или слабые омеги? Система сбора детей удобна еще тем, что подчиненные территории лишаются большой части людей, которые в будущем могли бы поднять восстание против румелийцев. На Дунае летний зной ощущался не так сильно: климат там более мягкий. Река обволакивала прохладой: давала влагу для пышной зелени, диких и одомашненных животных. Леса и травы на склонах, холмах и утесах буйствовали зеленью — радовали глаз. Нет в мире ничего прекраснее, чем родная земля. Флорин мысленно навеки там. Воспоминания приносят ему боль — и боль эта укрепляет волю; он не сдастся, он сбежит обратно, чего бы ему это ни стоило: вернется к папе живым. Он дал обещание. Оно нерушимо. Оно не исполнится лишь в случае смерти. Все остальное — временная помеха, которую можно устранить. Так он думает, недооценивая масштабы водоворота, в который попал… Не все так просто, как кажется малолетнему мальчику. ...Они уходят на Восток. Дорога тянется бесконечно. Степи кажутся одинаковыми — жара истощает. От постоянного чувства жажды кружится голова. Босые ступни жжет раскаленная почва. Янычары идут ровным строем, сипахи едут по краям: следят, чтобы никто не отстал и не шагнул в сторону. Дети — между ними, связаны веревками по двое. Солнце стоит высоко и не двигается. Трава выжжена до серого, земля трескается под ногами. Пыль липнет к губам, к глазам, к горлу. Вода им достается редко, и каждый глоток кажется небесным даром, который могут отнять в любую минуту. Они идут часами, днями. Кто падает — того поднимают пинком или ударом увесистой плети. Кто падает второй раз — бьют сильнее. Один мальчик больше не встает. Его оттаскивают в сторону, как мешок, и колонна идет дальше, не оглядываясь. Никто не кричит. Все уже поняли, что крик ничего не меняет. Поля сменяются пустошами, редкими лесами. Иногда дорога проходит мимо городов: высокие стены, минареты, слышимый шум рынков. Там жизнь продолжается, будто ничего не происходит. Люди смотрят на колонну без удивления. Для них это привычное зрелище: часть мирового порядка. Флорин идет почти в конце. Веревка натирает запястья, кожа содрана до крови, но он молчит. Он смотрит под ноги, считает шаги, чтобы не думать о боли. Иногда ветер приносит запах хлеба или дыма — и тогда перед глазами всплывает дом. Низкий потолок, тень от балки — и папа у очага. Его руки — теплые, всегда пахнут травами и мукой. Омежка помнит, как родитель звал его по имени, как нежно гладил по голове, целуя в макушку. Как любил повторять, что сын — его единственная отрада в этом жестоком, лишенном Бога мире. Папа вообще часто уповал на то, что Бога нет. Ночью их останавливают в открытой степи. Разводят костры. Дети сидят на земле, сбившись вместе, кучками. Звезды в небе холодные, равнодушные. Флорин не спит. Он смотрит на темноту за кострами и думает: там — свобода. Омега замечает, что один из сипахов лениво ходит по краю лагеря, часто отворачивается к огню. Замечает, что веревка старая, волокна на узле растрепались. Он трет запястья о камень медленно, осторожно, не останавливаясь, даже когда боль становится острой. Флорин знает: если он побежит — его могут догнать. Если поймают — убьют. Но если он не побежит, то его уведут туда, где он перестанет быть собой. И вернуться назад ему будет гораздо сложнее. Мальчик поднимает глаза к звездам и шепчет почти беззвучно церковные молитвы. Он не просит чуда. Он просит силы. Если Бог есть… пусть даст ему шанс. Флорин решает: надо попытаться. Уже. Его не пугают ни неизвестность, ни койоты, чей вой слышен неподалеку. Его отчаяние так велико, что оно перевешивает страх смерти... Однако ночью побега не случается. Флорин понимает это еще до рассвета. Охрана внимательнее, чем он надеялся: сипахи меняются без шума, пока одни отдыхают, другие обходят пленников. Веревки проверяют перед сном и после, узлы затягивают крепче. Один янычар сидит, не отрывая взгляда от детей, он смотрит прямо на Флорина и в его неподвижности есть что-то устрашающее. Словно он не человек — демон… Флорин больше не трет запястья. Он решает притаиться, изучить получше местность и повадки воинов. День начинается с удара в обтянутый бычьей кожей барабан. Пора вставать. Солнце снова поднимается быстро, неумолимо жжет. Колонна движется дальше, и каждый шаг дается тяжелее предыдущего. Пыль забивает рот, голова кружится. У многих уже нет сил. С каждым днем все больше мальчиков падает, обессиленно, замертво. Турки называют это естественным отбором. Слабые воины им не нужны. Их тела оставляют на потеху голодным хищникам. А в небе раздаются зловещие крики коршунов, которые высматривают средь вереницы детей самых слабых: тех, кто вскоре будет брошен полумертвым на обочине… Рядом с Флорином идет мальчик, которого он раньше не замечал. Тот ниже ростом, слишком худой: ребра проступают под грязной рубахой. Его зовут Шаду — Флорин узнает это, когда бета почти падает, и он успевает ухватить его за плечо. — Не оставляй… — шепчет Шаду, и голос у него сухой, как трава под ногами. Их толкают вперед, но теперь они идут рядом. Бета часто спотыкается, дышит тяжело и шумно. Его губы потрескались, а глаза мутные от жары. — Я хочу домой, — говорит Шаду позже, когда колонна ненадолго останавливается. Он не плачет — просто говорит без эмоций. — Отец говорил, что у меня плохое здоровье… что меня не возьмут во время сбора. А они взяли. Флорин не знает, что ответить. Он думает о своем родителе и чувствует, как внутри что-то сжимается. — Ты держись, — говорит он наконец. — Если упадешь… они не будут жалеть. Ты должен держаться. Шаду кивает, но в его взгляде нет уверенности. — А если я не смогу? — спрашивает он тихо. — Ноги так болят… тяжело... Флорин смотрит на дорогу впереди: длинную, уходящую в марево. Он понимает, что надо поддержать. — Тогда держись за меня, — говорит он. — Я буду рядом. С этого момента Флорин идет медленнее, подстраиваясь под шаг Шаду, иногда незаметно поддерживает его локтем. За это пару раз получает удар плетью по плечам, но терпит. Боль — уже ничто для него. Он почти ее не чувствует. Ночью Шаду дрожит от холода, несмотря на то, что воздух все еще раскален. Он прижимается ближе, словно Флорин может заменить ему дом. — Если я усну, — шепчет бета, — разбуди меня. Я боюсь не проснуться. Флорин смотрит на темное небо и понимает: теперь побег — не только про него. Теперь он отвечает еще за одну жизнь. И это делает путь тяжелее… и одновременно дает смысл бороться. Где-то впереди — сердце империи. Путь до него составит еще около месяца. За это время поляжет примерно каждый пятый. Не зря перемещение будущих янычар называют Маршем смерти. Название говорит само за себя. Оказывается, Шаду тоже родом из Княжества Валахия, но из города под названием Джурджу, который стоит на реке. Ему уже шестнадцать, и ведь по нему не скажешь: он слишком худ и низок ростом, как для своего возраста — ниже Флорина. Шаду тоже православный христианин, только более набожный и пугливый. Существует некая закономерность: в основном, мальчиков в ряды янычар набирают из христианских семей. Потом их заставляют отречься от веры, забыть, кто они и откуда. Делают из них преданных империи воинов. — Это же насколько нужно сломить человека… — рассуждает позже Флорин, произнося это шепотом. — Чтобы после пройденного пекла он все равно потом поклонялся тем, кто лишил его всего, что у него было… Что вместо ненависти он будет слепо подчиняться и поднимать саблю против христиан, — он говорит это о янычарах, которые тоже когда-то были такими же плененными детьми. Они выжили в Марше смерти, и Бог знает, что еще выпало на их долю и из-за чего они теперь черствы к горю своих же земляков. Не от хорошей судьбы они такими стали. — Они нелюди… — шепчет в ответ Шаду. — Мучители, душегубцы. Им нравится унижать нас и бить… им все равно, сколько из нас умрет… Они и нас сломят. — Меня — нет, — качает головой Флорин. — Я не стану таким же, пусть меня хоть вечность пытают. Страдания даны нам как испытание, — повторяет слова отца Михая. — Тебе не страшно?.. Неужели ты не боишься… умереть? Омега пожимает плечами. Страх давно рассеялся, его вытеснила усталость. Чужие смерти все еще вызывают в душе отклик, но больше не шокируют так, как в первые дни. Возможно, его сердце тоже однажды станет черствым. Он перестанет сострадать, помогать ближнему, как учил его Михай. Но пока те времена не наступили, он будет изо всех сил стараться оставаться человечным. Очередная ночь снова не приносит тишины. Флорин и Шаду лежат рядом, на твердой земле, глядя в темноту между кострами. Огонь потрескивает, искры взлетают и гаснут. Где-то храпят лошади. Шаги стражи слышны постоянно: круг за кругом, без перерывов. — Ты все еще думаешь сбежать? — шепчет Шаду. Его голос дрожит, будто он боится не столько янычар, сколько самой своей мысли. Флорин молчит несколько мгновений. — Я постоянно об этом думаю, — отвечает он честно. — Если не сейчас, то позже. Надо искать момент. Шаду сглатывает. — Я боюсь, — признается бета, поправив бегло каштановые волосы, которые челкой лезут в глаза. — Если поймают… они же не просто убьют. Они замучают. Флорин знает. Он видел достаточно, чтобы иметь представление о том, как именно здесь наказывают. Утром его домыслы воплощаются в реальность. Когда они подходят к высоким стенам одного из городов, впереди начинается суета. Несколько мальчиков — трое, почти взрослые — вдруг срываются с места. Веревки дергаются, кто-то падает, кто-то успевает вырваться и бежит, спотыкаясь, к спасительным стенам, ко входным воротам в город. Они наивно думают, что смогут затеряться в толпе горожан… На мгновение в колонне рождается надежда. Кто-то замирает. Кто-то смотрит вслед, затаив дыхание. Надежда умирает быстро. Янычары действуют молча: свист, глухой топот копыт. Беглецов догоняют без труда: их валят на землю, бьют — но так, чтобы не умерли сразу. Удары приходятся по спинам, по ногам, по лицам. Крики разрывают воздух, другие дети тихо ахают, кто-то отворачивается, кто-то смотрит без эмоций. Флорин чувствует, как Шаду сжимает его руку до боли. — Не смотри… — шепчет бета, но сам не может отвести глаз. Избитых мальчиков поднимают, привязывают веревками к седлам. Лица распухшие, один уже не кричит — только хрипит. Лошади трогаются с места. Их волокут. Тела бьются о землю, о камни, пыль впитывает кровь. Марш смерти не останавливается. Все сдвигаются с места, продолжая путь. Колонна идет вперед, а рядом лошади волокут еще живых беглецов. — Они… они же умрут, — едва слышно говорит Шаду. Флорин не отвечает. Его горло сжато так, что он не может говорить, и, кажется, дышать. Внутри что-то ломается. Необратимо. К вечеру трупы отвязывают и бросают в степи. Флорин поворачивается несколько раз им вслед, до тех пор, пока не видит, как к телам слетаются коршуны. Нет. Такого зрелища он морально не вынесет. Янычар, проходя мимо, бросает короткий взгляд — и этого достаточно, чтобы все поняли урок. Он говорит что-то на турецком — и Флорин понимает суть: «Так будет с каждым». Ночью Шаду толкает его плечом и говорит тихо: — Я не смогу. Я не смогу бежать. — Сейчас — нет, подождем, — кивает Флорин в ответ, чувствуя, что в горле все еще стоит противный ком, а в ушах звучат сплошным звуком крики, вперемешку со вскриками коршунов, узревших кровь. Мысль о побеге все еще живет в нем. Нужно терпение. Нужен шанс. «Господи, помоги, молю… Если ты есть надо мной, если ты видишь, слышишь, дай мне миг, и я им воспользуюсь. Не хочу я ни власти, ни золота, ни шелков. Мне милее мой дом и жизнь в бедности», — он сжимает деревянный крестик, вынув его из-под обветшалой сорочки. Осмотревшись воровато, прячет его обратно. А что, если папа был прав и Бога нет? Кому же верить, отцу Михаю или родителю? Иконка в их доме стояла лишь для виду, чтобы люди не сочли его папу совсем безумцем. После потери второго сына и мужа Гаврил угас. Перестал верить, проклинал свою злую судьбу, держась на этом свете лишь ради Флорина. Но что с ним теперь? Будет ли он его ждать, или свершит страшное? Успеет ли Флорин застать его живым?.. ...Они идут дальше, под тем же солнцем, по той же дороге. Ближе к Черному морю климат становится более влажным, почва зеленее, леса и деревья встречаются чаще, в их тени можно найти временное убежище. И о чудо, наконец идет дождь. Флорин поднимает взгляд в небо и так и стоит, а вода стекает по его лицу, по худому телу, затекает в глаза и рот. Он глотает ее и сам не замечает, как вместе с каплями из глаз вытекают слезы. Он чувствует, что не сможет сбежать. Но продолжает верить. Турки разбивают лагерь, ведь разразился настоящий ливень. Льет так, что ни неба, ни земли не видно. Почва настолько сухая, что не успевает впитывать все это, и воды набирается выше щиколотки, она грязная, мутная. Но многие радуются ей, плескаясь, омывая свои тела после такого изнурительного пути… А Флорин думает об одном. Может, это и есть… шанс? Может, Господь послал ему дождь, чтобы помочь скрыться? Флорин по старому методу перерезает ветхую веревку. Он дергает Шаду, тот понимает все без слов. Но вдруг… упирается. Качает головой, едва слышно прошептав: «Не пойду». Флорин хочет его убедить, но если он продолжит медлить, дождь кончится, и тогда шанс будет утерян. Он пользуется тем, что ливень заслоняет взор стражи. И тихо, шаг за шагом, отодвигается в сторону леса, не делая резких движений. Еще чуть-чуть… Какая им разница, если сбежит один? Столько уже умерло, разве они станут из-за одного мальчика останавливать всю колонну? С такими мыслями он кидается вперед. Но вдруг… прямо из ниоткуда его хватает за шкирку мощная рука. — Куда?! — голос одного из янычар, которые частично знают его язык. Провал. Перед глазами резко проносятся сцены с теми юношами, тела которых остались практически без кожи в конце пути — она содралась о камни и землю, превратившись в кровавое месиво… И мысль об этом заставляет его бороться. Мальчишка вырывается, бежит, но янычар снова его настигает, вдруг зажав широкой ладонью рот. Омега трепыхается, бьет руками, ногами, пытается укусить, он борется так, как никогда еще не боролся. Но кто он против рослого альфы?.. — Молчать. Нет крик. Приказ янычара звучит ясно. Его волокут обратно, а дождь, как назло, заканчивается. Так же резко, как начался. Неужели Бог решил подшутить над ним, дав надежду и сразу же ее отобрав? Неужели это все, конец? На удивление, омеге не страшно. Единственное, о чем он жалеет, так это о том, что не сможет обнять еще раз папу и попросить прощения за то, что не вернулся. Тот турок, который поймал его, переговаривается о чем-то на своем языке с другими. Они, видимо, решают его судьбу. Флорин стоит мокрый, с прокушенной до крови губой. Отросшими ногтями он впивается себе в руки. Смотрит прямо, не кричит, не просит. Турки осматривают его и кивают. — Остаться жить, — выносит вердикт тот самый янычар, который его поймал. — Ты нет бояться смерть. Ты быть хороший воин. Флорин выдыхает, он поднимает взгляд в небо, потом снова смотрит в глаза турка. Он не благодарит, просто кивает. Вечером Флорина на удивление не лишают пищи. Их кормят строго раз в день, чисто чтобы они все не умерли от голода. Той жидкой, безвкусной похлебки недостаточно, чтобы наесться, но это хотя бы что-то. Позже его отвязывают и ведут к альфе-янычару, который его поймал. Тот указывает на место рядом с собой, приказывая сесть на все еще влажную землю. Флорин садится. — Я следить за тобой. Долго, — говорит воин ломаным языком. Он делает паузы, словно вспоминает, как правильно произносятся слова на его некогда родном языке. — Ты сын Гаврил. — Да, я… я сын Гаврила, — подтверждает Флорин, округлив глаза; он удивляется, догадавшись, что воин этот родом из тех же мест, что и он сам. — Мой имя Али. Али ага, — кивает янычар, нахмурив густые, кустистые брови. — Я знать твой папа. Мне быть десять, ему тринадцать... когда меня забрать. Я обещать… жениться… не смог. Родители хотеть… хотели нас вместе. Я хотеть, но не вышел. — Вот… как, — омега зализывает рану на губе, потупив взгляд. — Так вы, получается, Борислав, соседский мальчик, с которым был обручен мой папа? Мне рассказывали, что вас забрали в плен после набега турок. Тогда сожгли половину деревни, да? Это тогда было? — пытается вспомнить он. — Пламя быть, мой дом тоже… пламя, — пытается объяснить Али, почесав густую бороду. Альфа много лет не разговаривал на родном языке, он почти забыл его, как позабыл свое имя. Но имя Гаврила помнил. — Ты похож на папа. — Я… вы пожалели меня из-за него, я знаю. Я чувствую, что вы не очерствели до конца. Прошу… Я хочу вернуться назад, помогите мне, ради Гаврила, ради светлого детства, которое у вас было. Он сгинет без меня, — он хочет его разжалобить, но янычар лишь хмурится, качнув головой. — Помогите мне сбежать… я… я не альфа, не бета. Я омега, мне тут не место. — Ты не быть омега. Запах нет, — Али хмыкает, осмотрев его внимательным взглядом карих глаз. Да, всем известно, что у омег их личный феромон проявляется с восьми-девяти лет, а к пубертатному возрасту усиливается, расцветая в полной мере, сигнализируя тем самым, что омега начинает созревать и вскоре сможет понести и родить дитя. По какой-то неведомой причине Флорин не пах. Его осматривал деревенский лекарь, осматривал колдун. Оба пожимали плечами, говоря, что такое бывает, но редко, что запах проявит себя позже. Если не проявит, то омега бесплоден. Можно было бы подумать, что он бета. Но лекарь при осмотре нащупал у него и матку, и придатки; по форме сосков, груди, по наличию небольших выделений природной очищающей смазки из заднего прохода он определил его точный пол. Однако Флорин сам по себе рослый мальчик. Он выше и крепче даже своих одногодок-альф, что уж говорить об омежках… Лицо у него не милое, но все еще по-детски округленное. Ресницы короткие, брови тонкие и не густые, как и волосы. Не похож он на омегу, с какой стороны ни глянь. — Будь ты омега, тебя назад не вернуть, — качает головой хмурый Али; меж его бровей залегают заметные мимические морщины, несколько прорезает лоб. Он выглядит старше своего предполагаемого возраста. — Тебя оставить и продать на рынке в Стамбул. Тебе быть раб, прислуга. Тебя продать дешево. — Помогите мне, Борислав, — просит еще раз Флорин, коснувшись его грубой руки, которую альфа отдергивает. — Ради Бога. — Нет Бога кроме Аллаха, — произносит глухо Али, отвернувшись. — Уходить. Прочь. — Тогда ради Гаврила… — Я сказать, пойди прочь. Флорин встает, его отводит какой-то другой янычар, привязывая обратно, затягивая веревки потуже. Больно, несмотря на то, что кожа на запястьях и в других местах уже зарубцевалась и огрубела. Видать, прошло немало времени, пока они в пути. Флорин сбился со счета, дни и ночи кажутся ему бесконечными… Он вздыхает, его охватывает печаль. Омега переоценил свои силы. Недостаточно одного стремления, если твой враг сильнее тебя во сто крат. Дальше их путь лежит к Мраморному морю и проливу Босфор. Направляются они ближе к столице, именуемой Стамбул, а в прошлом Константинополь. Флорин все чаще стал разговаривать с Али агой, янычар научил его основным фразам на турецком языке. На удивление, омега быстро их запомнил, так как до этого был обучен письменности и чтению. Теперь он стал лучше понимать, о чем говорят между собой янычары и сипахи. Пока Флорин находится в Румелийской империи, ему лучше притвориться одним из них: притаиться и слиться с окружающими. Только так он сможет выждать момент для побега. Он совершит его тогда, когда никто не будет ожидать. Но у судьбы, увы, другие планы. В итоге тропы все равно выведут его туда, куда должны. Или к вершине, или в пропасть.