Эльфинур Султан. Восхождение

Мурад не просто так приказал своему наложнику остаться. Теперь он внимательно смотрит на реакцию Эмира на то, что подосланный омега рядом с ним. А в том, что Флорин связан с его младшим братом, шехзаде почти полностью уверен. Он сам по себе мнительный, недоверчивый, он привык, что все вокруг хотят его смерти. «Птички» уже напели ему до этого, что Флорин некоторое время находился во дворце Эмира в Бурсе. И не нужно быть гением, чтобы догадаться, что к чему. Но даже это не заставит Мурада избавиться от Флорина, он чует, что не все так просто… К тому же, пока что омега не предпринимал попыток ему навредить. Альфе интересно, что эти двое задумали. Эмир подослал его просто следить, выведывать информацию, или же всадить ему нож в сердце? Что бы это ни было, их планы не осуществятся. Мурад сделает так, что его омега будет на его стороне. Шехзаде кивает братьям и прослеживает краткий взгляд Эмира, направленный на Флорина. И едва заметную улыбку на губах юного шехзаде… Мурад хмыкает себе под нос и кивает назад наложнику. — Ты можешь идти, Эльфинур, — он увидел подтверждение. — Слушаю, господин, — Флорин кланяется и тихонько удаляется, а сам поворачивается назад, высматривая среди принцев и стражи его, светловолосого альфу, похожего на греческое божество. Сердце омеги так и стучит усиленно — и долго не может успокоиться. Красота шехзаде сразила его, да и по глазам видно: Осман человек не злой, не черствый. Взгляд у него оживленный и светлый-светлый. Противоположность Мурада, чей взор выражает лишь черную ненависть и злобу… Флорин отходит, слуги провожают его в сторону гарема. А сам напоследок смотрит вдаль, но увы, отсюда шехзаде уже не видно. Мурад же в это время предлагает гостям обсудить дела прямо тут, а позже слуги подадут яства, разбив в саду шатер. — Что вас сюда привело? — Есть что обсудить, — отвечает Эмир с показной вежливой улыбкой. — Рад видеть тебя живым. — Не нужно формальностей, — цокает языком Мурад, посмотрев на братьев. Его взгляд останавливается на Османе. И если приезд Эмира был ожидаем, то что тут забыл Осман? Почему ему не сидится в своем санджаке? Раньше тот нечасто покидал вверенные ему территории, а уж тем более, с Мурадом не контактировал… Не желал его ни видеть ни слышать после того, что произошло с Османом. Это настораживает. Они проходят вглубь сада. Слуги остаются на расстоянии. Разговор должен быть без лишних ушей, о чем бы ни шла речь. Мурад спокойно себя чувствует в окружении тех, кто больше всех желает его устранить, он ощущает превосходство над ними: внутренняя надменность выражается в мимике, во взгляде. Альфа всем своим видом показывает, что он хозяин не только в Измире, но и во всей империи. И это раздражает его братьев, особенно эмоционального Османа. Эмир, напротив, более сдержан, младший дергает старшего брата за рукав кафтана, напоминая, что даже сейчас стоит держаться достойно своего рода и статуса. Сад при дворце уже привели в порядок, насколько это было возможно. Дорожки подметены, сломанные ветви убраны, но кажется, будто в воздухе еще держится запах гари. Вдалеке видны почерневшие крыши, кое-где — следы недавнего боя. Фонтан снова запущен, вода струится и журчит, как и прежде, будто ничего не произошло... — Город сильно пострадал? — первым спрашивает Эмир, нарушив минутную тишину. — Меньше, чем мог бы, — отвечает Мурад, сощурившись. — Пожары локализовали быстро. Порт цел, корабли тоже. Рынок и жилые дома вскоре будут восстановлены. — Из государственной казны, — недовольным тоном произносит Осман. А Эмир добавляет: — Мой брат говорит о том, что в это нелегкое время все деньги должны идти на укрепление армии и подготовку к походу, а не на постройку дворца, чье великолепие скоро превзойдет Топкапы, — шехзаде кивает в сторону дворцовых галерей. — Ты не скупишься тратить золото на убранство дома, но какой от этого толк, если дом твой могут разрушить за один день? Ты должен заботиться о защите в первую очередь. Мурад бросает на него короткий взгляд, полный презрения. — Ты меня не учи. Мои земли и я решаю, что на них строить и как защищать. — Эти земли принадлежат султану Баязиду Хану из великой Османской династии, не зазнавайся, — встревает вновь самый старший из шехзаде, обнажив увеличенные альфьи клыки. Его злость на брата все так же сильна, а ненависть и вовсе безгранична… — И ты не можешь в преддверии похода тратить государственные деньги на бесполезное строительство! — Осман, — осаждает его Эмир, выдвинув руку, помешав брату подойти ближе. — Мурад, мы приехали лично обговорить некоторые вопросы. Репутации империи нанесен урон. Враг смог взять Измир, и об этом будут говорить везде, слухи быстро разлетятся и по Европе, они достигнут Дальнего Востока. Это не должно повториться, — продолжает альфа. — Ни здесь, ни в других санджаках. Отец считает так же. — Они нанесли оскорбление лично мне, когда ступили за ворота моего города, — сквозь зубы говорит Мурад, он недоволен, что братья смеют общаться с ним в таком тоне. — И расплату они получат от Моих рук. — Будет по другому, — спокойно качает головой Эмир. — Султан приказал ускорить подготовку к походу, наконец к весне мы выдвинемся и покажем им нашу истинную мощь. У нас осталось несколько месяцев на подготовку... — Султан не сможет возглавить поход. Кто поведет войско? — Я, — отвечает Эмир, не колеблясь. — Он так решил? — поднимает брови Мурад с некой насмешкой. Кто бы сомневался, что ему такое не доверят? Даже учитывая то, что у него намного больше опыта в военном деле, чем у младшего брата, который меч в руках держал лишь во время тренировок… Да и молод он слишком, чтобы быть главнокомандующим. — Это не обсуждение, брат. Это приказ Падишаха, он мудро рассудил и решил, что я справлюсь с возложенной на меня ответственностью. — Тогда передай отцу, — Мурад делает шаг ближе, — что он ошибается. Вверять подобное в руки юнца, не знавшего вкуса вражеской крови, неразумно. В переговорах ты, может, и неплох, но в войне ничего не смыслишь. — Не превозноси себя, вспомни, что и из тебя стратег не вышел. Посмотри, Измир едва с землей не сравняли, а все потому, что ты неверно распределил янычар, послал почти всех к границам, купившись на их отвлекающий маневр. И пока солдаты выжидали нападения оттуда, враги напали на незащищенный город. С таким командующим наша армия тем более потерпит поражение или большие убытки. — И наш отец считает тебя ненадежным, думаю, ты сам это понимаешь, никто войско тебе не доверит, — говорит Осман, смотря Мураду в глаза уже открыто, словно почувствовав секундное превосходство. — Замолчите оба, — не выдерживает хозяин дворца, рявкнув на них угрожающим тоном. — Вы глупцы, раз думаете, что кто-либо из вас сможет командовать целой армией из сотен тысяч янычар. Думаете, это так просто? Или надеетесь на советы военных министров? Да только эти советники ни дня в своих руках саблю не держали. Их умные книжки с тактиками боя не пригодятся в реальном сражении, — продолжает Мурад, уже глядя прямо на Эмира, игнорируя при этом Османа, принижая его этим. — Управлять санджаком и управлять янычарами — это разное. И султан ваш умом тронулся, раз решил, что неопытный малец, у которого молоко на губах не обсохло, справится с такой должностью. — Я не так далек от поля боя, как ты думаешь, — отвечает Эмир, выдохнув неровно, выдавая буйство подавленных внутри эмоций. Темноволосый юноша дергает напряженными плечами, сцепляя пальцы рук в замок, сжимая их сильно. — И я понимаю всю возложенную на меня ответственность. — Недостаточно понимаешь, — отрезает Мурад. — Если кто-то и может возглавить поход —так это я. Осман улыбается нервно. — Конечно. Твой город, твоя обида, вот только солдаты не игрушки, и жизни их тоже чего-то стоят. Но тебе-то что? Ты хоть брата, хоть отца убьешь. Без повода. — Язык прикуси, пока я его тебе не отрезал, — рыкнул Мурад, нахмурившись еще сильней. Ступает на шаг ближе, еще шаг — и кинется на него, зажав ворот кафтана в крепкий кулак. — Мы не ссориться прибыли, — напоминает Эмир, вновь встревая между братьями. И опять вовремя. — В сложные времена мы должны держаться вместе. И готовить людей к великому походу тоже вместе. — Хватит притворяться тем, кем ты не являешься! Меня воротит от твоей лживой праведности, договариваться пришел? Так говори прямо о своих намерениях, или кишка тонка в открытую сказать мне, что хочешь моей смерти, а? — заводится хозяин дворца, испуская пропитанный ядом феромон. В саду становится нечем дышать, словно кислород вытеснил зловонный запах потерявшего контроль альфы. — Так может прямо сейчас сразимся и проверим, кто из нас достоин возглавлять поход?! Мурад уже почти вытаскивает саблю из ножен, и в этот же момент Эмир ступает назад, вытянув руку и нервно сжав губы в натянутой улыбке, в глазах его блеснул страх. — О, что ты?.. Успокойся! Я не подниму оружие на брата! Ты не в духе, я понимаю, тогда я навещу тебя завтра, а ты пока привыкни к мысли о приказе нашего отца, — альфа отходит еще дальше, а стража спешит вмешаться, янычары подбегают к своим господам, чтобы защитить их и сопроводить прочь от недружелюбно настроенного «демона». Братья поспешно уходят, а Мурад так и стоит, зажав в руке рукоять золоченной сабли. Он едва сдерживается, чтобы не догнать их и не показать, кого тут стоит бояться. Похоже, они забыли, кто он, раз позволят себе так вольно выражаться в его присутствии. Пусть лучше боятся его и считают безумным, чем возвышаются над ним, как над ничтожеством. Мурад и так натерпелся от них в детстве, он всегда был для них лишним и чужим, и он не допустит, чтобы они вновь посчитали его слабым. Да, было ожидаемо, что султан Баязид не доверит будущий поход ему: тому, кто может направить это же войско обратно на столицу и без препятствий захватить трон. Отец не настолько глуп, его старческий маразм крепчает, однако он пока при своем уме. И если бы случилось такое, что Баязид бы отдал титул главнокомандующего ему — после несомненно успешной битвы против анатолийцев Мурад бы вернулся и свергнул отца. Он бы не упустил такой шанс, и никакие укоры совести бы его не остановили. Потому что она у него, собственно, почти отсутствует. Но все равно шехзаде злится. Он чувствует, что им пренебрегают, всерьез считая, что он рано или поздно умрет, не добравшись до трона. Это сильно задевает его гордыню. В этом негласном бою за трон лишь один победитель. Или ты на вершине власти, или гниешь в земле, пожираемый трупными червями. А жить он хочет, вопреки всему, жить долго назло всем тем, кто хотел и пытался его уничтожить.

***

Флорин, чтобы унять наваждение, навестил Ясмина, а теперь идет обратно. Но разговор с другом не помог ему забыть образ Османа, тот все равно всплывает перед глазами, и неважно, открыты они или закрыты. Он понимает: права на чувства нет. Тем более, на чувства к шехзаде, который, скорее всего, умрет. Если Флорин вмешается в это, он сам себя обречет на гибель. Умом он осознает, но сердце продолжает стучать быстро. Это пройдет — думается ему. Нужно занять голову другими вещами, например, почитать… Он меняет маршрут, направляясь к обширной библиотеке, куда ему ранее разрешили вход. Омега предчувствует запах старой бумаги вперемешку с благовониями ладана, мысленно он уже там, в окружении древних свитков и трактатов великих мудрецов… И вдруг он слышит быстрые шаги. Маленькая фигура выныривает из-за поворота. Прежде чем Флорин успевает что-то понять, ребенок бросается к нему, вцепляется в ткань его одежды, утыкается лицом в живот и начинает плакать — резко, надрывно, будто долго сдерживался. — Братик… — шепчет малыш сквозь всхлипы. — Братик, ты вернулся-а-а… Флорин замирает. Брата у него отродясь не было. Он смотрит вниз на темную копну волос. Руки сами поднимаются, нерешительно ложатся ему на плечи. Ребенок худой — это чувствуется сразу. Даже сквозь плотную ткань он ощущает острые лопатки. Одни кости да кожа… Омега осторожно отстраняет его, чтобы посмотреть в лицо. Мальчику лет пять. Кожа бледная, почти прозрачная, с легким серым оттенком. Под глазами тени, как у взрослого, который долго не спал и изнурял себя физически и душевно. Губы сухие, чуть потрескавшиеся. Волосы черные, спутанные, словно за ними давно не ухаживали как следует. Глаза — большие, слишком большие для этого худого лица, и сейчас они залиты слезами. Ребенок смотрит на него с надеждой. Потом что-то в его взгляде меняется. Он моргает, отступает на шаг, но не отпускает его одежду. — Ты… не он… — голос ломается, малыш всхлипывает надрывно. — Прости… ты… очень похож… Слезы снова текут по его щекам, и ребенок опускает голову, словно ему стыдно. Флорин приседает перед ним, чтобы быть на одном уровне. — Где твой брат? — тихо спрашивает он. — Кто тебя привел сюда? Кроме тебя тут детей нет… Как тебя зовут? Но мальчик не отвечает, лишь сильнее сжимает ткань его наряда, будто боится, что если отпустит — останется совсем один. Плечи его вздрагивают от беззвучного плача. Позади раздается шаг. Флорин поворачивается на звук, заметив евнуха. В тени коридора стоит помощник Джана, Бехруз ага. Высокий, худощавый, с выпрямленной спиной. Его лицо строгое, лишенное выражения каких-либо эмоций, кожа темная, натянутая на острые скулы. Одежда на нем простая, без украшений, подчеркивающая его положение слуги. — Кто он, откуда? — Ребенок — сирота, — отвечает Бехруз строгим, однотонным голосом. — У него был брат, но он умер недавно. Мальчик всхлипывает громче, словно услышал приговор заново, и снова прижимается к Флорину, пряча лицо. Омега же сочувственно гладит его по волосам, распутывая пряди пальцами. Ему жаль бедную сиротку, но опять же, кто привел это дитя во дворец без разрешения свыше? Флорин поднимается, подхватив ребенка на руки, тот совсем легкий. Но на удивление, хватка у него крепкая: малыш так в него вцепился, словно от него зависит вся его дальнейшая жизнь. Омега несет его в сторону своих покоев. Там он успокаивает его, дает ему музыкальный струнный инструмент, чтобы тот отвлекся на перебирание струн. Омега кормит его фруктами, поит щербетом, и уже позже от одного слуги-омеги узнает, что же это за дитя. — Шехзаде наш сам приказал забрать его во дворец, как только он поправится. Болел он долго, безнадежно, кашлял тяжко, жар у него был, — рассказывает гаремный прислужник. — Я сам родом с той же улицы, где жил он и его семья. Я помню его маленьким, еще до того, как меня отдали на работу сюда. — Но почему нашего господина вдруг взволновала судьба ребенка? Это на него не похоже, — качает головой Флорин. — Как так вышло, что он остался без родни? — У него были родители и старший брат моего возраста. Семья была не бедная, но и не богата. Но вышло так, что сначала заболел омега-папа. Его муж все деньги отдал, чтобы его вылечили, но тот умер, а позже сгинул от горя и сам альфа. Дети остались сиротами… Уж не знаю, помогал им кто или нет, но жили они почти впроголодь. А потом младший из братьев тоже заболел, тяжко, долго лежал он в горячке, не приходя в себя… А одним утром родные мои, зашедшие их проведать, увидели омегу старшего мертвым на полу. Голый был, в крови весь, ему перерезали горло и, похоже, перед этим воспользовались его телом… — О, Аллах, — Флорин прислоняет руки в лицу. Тяжело вздыхает, он слишком ярко представил эту ужасную картину, изнасилованного омегу в луже крови. — А потом ребенка приказал кто-то перевести в городскую лечебницу. Как только вылечился он, привели его сюда. Вырастет — слугой будет. Омежка он, зовут Каиль. — Каиль, — повторяет Флорин, задумавшись. Он хмурится, опустив взгляд себе под ноги, потом снова смотрит на собеседника. Ребенка очень жалко, в таком возрасте потерял всех, кто у него был. Все умерли, а он выжил. — Говоришь, сам шехзаде его сюда взял? Как он узнал о нем, где встретил? Кроме Каиля тут нет детей. — А этого я не знаю, хатун, — разводит руками слуга, слабо улыбнувшись, смотря куда-то в сторону. — Мне неведомо, его привели утром и сказали, что жить он будет тут, да и все… Мне нужно бежать уже, работы много. К вечеру будет пир в честь победы... — Хах… Иди тогда. Флорин возвращается в покои, посмотрев на уснувшего прямо на полу ребенка. Рядом с ним уд, маленькая ручка так и замерла на струнах. Омега берет покрывало и несколько подушек с низкого дивана у стены. Он укутывает ребенка и присаживается рядом на мягкий ковер. Проводит пальцами по узорам на нем, а сам вздыхает. У него ясное предчувствие, что его ждут новые трудности. Мог ли мальчишка родом с деревни знать, что попадет в гарем к шехзаде, что будет объектом его пламенной страсти?.. Флорин вновь вспоминает безоблачное детство. Прикрывает глаза, и словно наяву чует запах горячего хлеба — только из печи. Слышит пенье соловья, вой ветра, гуляющего средь ветвей многолетних ив. Он помнит, словно это было вчера, как носился босиком по травам, сбивая пальцами утренние росы. Помнит, как ловил карпов руками, когда те нерестились у берега реки. Помнит как смеялся, как плакал, как дышал полной грудью и жил. Жил по настоящему, а не выживал. Флорин распахивает глаза, заметив, что взгляд затуманился непрошеными слезами. Он смотрит в расписной потолок и смахивает пальцами влагу. Тоска пронизывает его до костей, она его выворачивает. Ни на миг он не забывал о том, кто он. И он Флорин, сын Гаврила и Александера. Не Эльфинур хатун, не мусульманин, не наложник шехзаде Мурада. В душе он все еще вольный. И воля его несгибаема — она зачахнет лишь тогда, когда душа покинет его тело. Флорин не смирился со своим положением. Он отрицает, что это его судьба, запрещает думать себе о физическом притяжении к Мураду. Если понятие истинности в самом деле не выдумка, то как так может выйти, что из всех людей в мире его парой оказался один из наследников трона Румелийской империи? Не могло ему так не посчастливиться… Он не верит, и будет отрицать до последнего, что между ним и Мурадом может быть предначертанная свыше связь. И все же, ему тревожно. Осталось дождаться, когда Ясмин сможет ходить, а потом они уйдут из этих мест, найдут способ. Флорину кажется, что его друг все же согласится на побег, а если нет, то он его переубедит. А пока что остается притаиться и послушно склонить голову перед обстоятельствами — настолько, насколько это возможно. А сердце, неугомонное, стучит и стучит усиленно. И чтобы не думать о Нем, о запретном, Флорин опускает руку на голову ребенка, поглаживая по волосам, и задумывается о его горькой судьбе. — Братик… очнись… — сквозь сон хнычет Каиль. — Очнись, вставай, не покидай меня одного! Флорин тут же прижимает малыша, вытянув его из кошмара. Каиль распахивает глазки и вновь ищет в его лице похожие на покойного брата черты. — Ну все, все позади… — пытается успокоить его омега. — Тогда, в тот день… братик долго не приходил, я встал, я вышел в его комнату, а он… он лежал… холодный, — лепечет ребенок, сбиваясь и делая паузы. — И в руке зажимал монеты… он говорил, что заработает мне на лекарство, мы так давно не ели хлеба, а он… он лежал и не двигался, а потом пришли соседи-и-и… и забрали-и… они так и не смогли… разжать его руку... И Каиль снова плачет, а Флорин снова, как может, утешает его. Кто же так жестоко оборвал жизнь молодого омеги? Видать, тот продавал свое тело, ведь больше никак не мог заработать. А деньги нужны были срочно, ведь младший брат болел и был голоден. Неужто один из клиентов, попользовавшись, лишил его жизни?.. Альфы бывают жестоки, иногда им и повода не надо, чтобы ударить или убить. Они это делают забавы ради, а потом находят оправдание и в религии, и о законах. Мир вокруг может показаться светлым, но на самом деле это не так. Что век назад, что теперь, что в будущем — темнота, порожденная людскими грехами, не исчезнет. Властолюбие, похоть, слепая вседозволенность погубит не одну невинную жизнь. Флорин не знал брата Каиля, но проникся болью его потери, его трагедией, крошечной для общества и огромной для ребенка. Каиль видел изувеченное тело своего брата, и увы, теперь эти картины с ним до конца. — Пройдут годы… станет легче. Время притупляет боль, — говорит Флорин, а в голове эхом звучит крик его папы, когда янычары тащили его вместе с другими детьми на чужбину. Он так и не смог забыть, ни его лицо, ни голос, ни пламя, что пожирало несколько деревенских домов… — Время притупляет, — повторяет Флорин, прижав к груди маленькую жизнь. Каиль всхлипывает все реже, а омега смотрит в потолок, думая о своем. И так горько ему давно не было…

***

Рыночная площадь Измира уже оживает, бурлит, наполненная людьми. Повсюду слышен стук молотков. Деревянные балки поднимают на плечах рабочие, кто-то заливает трещины раствором, кто-то разбирает обугленные остатки лавок. Воздух пропитан запахом свежей древесины. Где-то спорят купцы, где-то кричат подмастерья, перетаскивая новый товар с кораблей на сушу. Осман и Эмир идут через площадь без свиты, только с парой людей на расстоянии. Жители города не узнают их, ведь они одеты по простому и выглядят как среднего сословия купцы. Осман оглядывается по сторонам, хмурится. — Быстро они оправляются, — говорит он. — Как будто ничего и не было. — Пусть. Это важный портовый город, потери которого мы не должны допустить, — негромко отвечает Эмир. Рядом рабочие ставят новую крышу на сгоревшую лавку. Один из них срывается, чуть не падает, его ловят за руку. Кто-то смеется. Жизнь идет своим чередом. Осман замедляет шаг. — Мы теряем время, — говорит он тихо. — О чем ты? — О Мураде. Пока он жив — он угроза, — продолжает Осман. — Ты сам это понимаешь. Тогда зачем ждать? Эмир смотрит на стройку, на людей, на шум вокруг. — Потому что сейчас не время, — отвечает он. — И это не то место, где мы можем обсуждать подобные темы. Осман сжимает челюсть. — Мне плевать на все, я хочу, чтобы он перестал дышать, — скалится. — Этого желаешь не ты один, брат. — Тогда почему ты медлишь? Эмир вздыхает едва заметно, он уводит брата в глухой переулок, где нет лишних глаз и ушей. И отвечает ему негромко: — Потому что это надо сделать правильно, так, чтобы ни меня, ни тебя никто не заподозрил. Осман фыркает, скривив губы. — Правильно? — он качает головой. — Еще скажи, что суд над ним устроишь. Я не буду ждать, пока он уничтожит всю нашу династию. Если ты не со мной — я сделаю это сам. — Что именно? — Проникну во дворец, — тихо отвечает Осман, его голос почти тонет в окружающем шуме. — Ночью. Я знаю, где слабые места. У него сейчас половина стражи на восстановлении города. — Это самоубийство, — качает головой Эмир. — Я не хочу потерять еще и тебя, брат. Не поддавайся эмоциям. Знаю, что скорбь твоя по Ахмету велика, знаю и то, что ты не забыл Орхана. Но поверь, не время для мести. После нападения на Измир он будет настороже. Ты не дойдешь до его покоев. Просто жди. — Я не умею ждать. Меня разрывает ненависть к нему, как только вспомню, сколько зла, боли он причинил невиновным людям, скольких казнил без суда… А наши братья, да разве заслуживали они смерти?! — Поверь, Аллах его и без тебя покарает, он видит все его прегрешения и воздаст вдвойне. Твоя чувствительность к несправедливости тебя погубит, не давай Мураду повода от тебя избавляться, лучше притаись. Есть у меня против него одно оружие, и оно самое точное. Потому что это… любовь. Омега это. Помнишь того наложника, который сопровождал брата в саду? Это Эльфинур, порабощенный в Валахии. Он получил хорошее образование, он умен и рассудителен, и его так же волнует судьба империи, как и нас с тобой. Он на нашей стороне. — Ты уверен, что он не предаст? Омеги… они излишне эмоциональны, не стоит рассчитывать на него. — Стоит. Поверь, стоит, я чувствую, что он будет нам полезен. И особенно потому, что Мурад к нему привязан, я видел, как он на него посмотрел, какой одержимостью горели его глаза. Этот омега может стать его слабостью, он его и погубит. Осман кивает, задумавшись. Он слишком много раз устраивал покушения на Мурада. Были нападения, яды были, в ход шли любые способы, но ненавистный шехзаде каждый раз выбирался живым. Бывали времена, когда покушения на его жизнь происходили едва ли не каждый день. Осман хотел изнурить его, сделать так, чтобы Мурад забыл обо сне, чтобы боялся собственной тени. Альфа хотел не просто мести, он хотел причинить ему страдания, такие же сильные, какие испытывали те люди, коих он несправедливо погубил. Осман жаждет устранить его не лишь потому, что тот виновен в смерти его любимых братьев. А и по той причине… что боится его сам. Он хочет жить. Хочет любить, спокойно дышать, не опасаясь, что вот-вот нагрянут палачи. Осман не создан для борьбы за трон. Слишком ранимый. Он лишен амбиций, он никогда не хотел править, не видел себя в роли султана. Альфа наоборот считал, что недостоин подобной чести. Ранее он видел на троне Орхана, теперь — Эмира. Он прямо говорит своему брату, что если наступит день кончины отца, то он без колебаний уступит место Эмиру, конечно же, взамен на жизнь. Пока его братья тянут руки к столице, строя друг против друга планы, Осман жаждет сбежать подальше. В тихое место, где он сможет прожить до старости, где заведет семью, детей, отказавшись от титулов и рода ради их безопасности. Он не выбирал, где и кем родиться. И если бы мог выбрать, ни за что бы не согласился оказаться на том месте, где он есть теперь. Быть сыном султана — большая ноша. И она для него слишком тяжела. Шехзаде Румелийской империи должен иметь другой характер. Он должен быть смелым и справедливым, чтить закон, Аллаха, защищать подданных. Быть мудрым, сильным духом, рассудительным. Таким Осман видит Эмира, но не себя. Он желает одного: отмстить за братьев, а потом спокойно отойти от дел, обретя внутреннее равновесие. Он не может ни спать ни есть, пока Мурад ходит по земле, продолжая творить бесчинства. Альфа считает его сущим злом, а себя — добродетельным, тем, кто избавит мир от тирана. И Осман избавит. Или он, или его. Игра на выживание, где третьего попросту не дано.

***

Флорин рад, что этим вечером ему не придется развлекать шехзаде. Мурад занят, он принимает гостей, важных чиновников, духовенство, тех, кто имеет большое влияние или денежное состояние. Они празднуют освобождение города и его восстановление. Устроили пир на костях… Омега слышал, что казнили не только захватчиков, но и многих стражей, которые защищали Измир. Их обвинили в измене, и некоторых незаслуженно. Что могла сделать кучка солдат против армии врагов, разве могли они их остановить? Или они виновны в том, что выжили, что не отдали жизнь в сражении?.. Флорин понимает, что Мурад это сделал в назидание остальным янычарам: чтобы боялись и знали, что их ждет в следующий раз, если они еще раз позволят городу пасть. Конечно же, это возмущает. Но никто не посмел выступить против жестокого решения шехзаде: каждый боится за себя, за свои семьи. Флорин же вздыхает, он находит способ правления Мурада неправильным. Запугивание работает до поры, до времени. Однажды озлобленные люди, коим альфа навредил, восстанут. И тогда лавину будет не так-то просто остановить… — Подайте мне вон ту накидку, — приказывает омега слуге, который в это время убирал у него в покоях. — И головной убор. — Куда вы? — В сад пойду. Мне разрешено, — напоминает. — Не лучшее время… Во дворце будут гости, что, если вас увидят? Нельзя ведь, вы фаворит шехзаде… — Я буду гулять в той части сада, которая ближе к западной стене. Там и при свете дня никого нет, кроме стражи. Сказав это, Флорин пожимает плечами, принимая из рук прислуги убор в виде невысокого тюрбана, украшенного несколькими перьями и зеленым драгоценным камнем по центру. К нему прикреплена легкая непрозрачная ткань, которая закрывает волосы. Ее можно закрепить так, чтобы прикрыть лицо, но Флорин не любит этого делать. Он привык быть открытым, ему неудобно скрываться за слоями тканей. В самом деле, зачем? Красоту прятать? Так ее у него отродясь не было… Омега решает взять с собой Каиля. Ребенку нужно чаще бывать на свежем воздухе, он и так провел много месяцев прикованным к постели. В саду сгущается сумрак, солнце уже спустилось за горизонт, а воздух наполняется колючим осенним холодом. Кончаются теплые дни, все ближе зима, хоть в этих краях она и не столь сурова, как в Королевстве Валахия. Тут, у воды, она сырая и противная, похожая больше на затяжную осень, которой конца и края нет. Омега проходится мощеными дорожками, наслаждаясь чистым воздухом, коим очень приятно дышать. Он слышит крики чаек, доносящиеся с моря. Слышит приглушенную музыку. Пир в разгаре, а у него появилось несколько мгновений свободы, пока его хозяин занят гостями. — Как тут красиво! Фонтаны, пруды! — Каиль бегает вокруг, то убегая вперед, то возвращаясь, носится повсюду, раскрасневшийся. Его звонкий смех разливается по саду. Как мало надо детям для счастья… Что же для счастья надобно ему? Достаточно ли глотка призрачной свободы? Сердце его словно не на месте. Флорин прижимает руку к груди, стараясь унять странное ощущение в груди. Он вдыхает шумно воздух, потерявшись, как тут слышит плеск воды и детский вскрик. Каиль?.. Темно ведь, неужто в пруд упал?! Омега бежит на звук через травы, через кусты колючих роз, которые цепляются за кафтан, словно пытаются остановить. Слуги — за ним. — Каиль! — Флорин подбегает к искусственному водоему, в полутьме едва ли различая силуэт. Это взрослый… Стражник-янычар, забравшись в воду, вытаскивает ребенка. Выносит его на руках, укладывая на землю, пытаясь привести в сознание. Каиль начинает кашлять. А Флорин подбегает, сразу прижимая его к себе, поглаживая по лицу. — Каиль, о, как же ты меня напугал! Слуги с лампами в руках подбегают следом. Они хоть немного освещают пространство, и Флорин рассматривает перепуганного Каиля, а потом переводит взгляд на альфу в одежде стражника. — Спасибо тебе… — запинается, всмотревшись в его лицо. Это ведь… быть не может! Почему этот янычар так похож на… Османа? Альфа в свою очередь не сводит с него взгляда. Спрашивает глубоким голосом, от которого по коже мурашки: — Ты Эльфинур хатун? Омега кивает, у него сомнений нет, что перед ним шехзаде. Он видел его раз, но запомнил четко. Его красивое лицо не так-то просто забыть… В груди снова стучит, да так сильно, что Флорин сам не понимает, это от испуга или от неожиданной встречи. — Ты узнал меня? — вдруг шепчет альфа. — Я никому не скажу, — омега делает едва заметный поклон головой и шепчет: — Мой господин… — Хатун! Нам нужно уходить, ребенок снова простудится! Нужно растереть его и напоить теплым молоком! — вмешиваются слуги. — Да и вы захвораете, холод какой… — Да, идем быстрее, — он передает Каиля в руки прислуги, а сам мимолетно поворачивается на вставшего следом Османа. Снова смотрит ему в лицо и сожалеет, что света масляной лампы недостаточно, чтобы детальнее рассмотреть. Флорин проходит мимо, в последний момент ощутив, как его руки коснулись холодные влажные пальцы. Он еще раз поворачивается на него, поджав губы, и быстро уходит.