Эльфинур Султан. Восхождение

Флорин выдыхает сквозь зубы. Нужно держать себя в руках, нельзя сквернословить, нельзя бросаться на шехзаде, как на простолюдина. Перед ним человек, который властвует над его жизнью. Надобно послушаться советов Али аги и здравого смысла, но юноша пока подвластен влиянию эмоций. Ему едва удается сдержать колкость в себе. Да, он молчит, но его выдает взгляд: глаза прищурены, губы сжаты в полоску. Мурад же другой реакции и не ждал: его бы точно не встретили с распростертыми объятьями и улыбкой. Альфа сам подходит к нему, вальяжно, всем своим видом демонстрируя самодовольство. Он победил дважды — отвоевал Измир и взял неприступного омегу. Но ему мало этих побед. Он ненасытен. И Флорина ему тоже мало, поэтому он подходит вплотную и прижимает его к себе, утыкаясь носом ему в висок, после этого зарываясь им в волосы. Запах омеги стал ярче, точно как и его протест. — Неужто не смирился со своим положением? — Я не смирюсь, мой господин, — отвечает ровным тоном Флорин, переводя взгляд на его лицо. — Я всегда жалел омег, проживающих в гареме. Да, сыты, да, одеты, крыша есть над головой. Но счастливы ли они? Отнюдь… Большинство всю жизнь может прожить, ни разу не удостоившись внимания повелителя. А те, кто достоин, вступают в жестокую борьбу, в которой в ход идут любые средства: яды, заговоры… Неужто я могу считать, что быть омегой шехзаде — великая честь? Для меня это великая трагедия, уж простите мне мою дерзость. — Продолжай, — кивает Мурад, рассматривая внимательно его лицо. — Теперь моя судьба печальна. Да, пока вы живы, у меня будет все, и дети, которых я рожу, ни в чем не будут нуждаться. Но... что случится, когда вас убьют наемники? Или когда на трон взойдет ваш брат? По закону он имеет право казнить всех ваших детей, и он непременно это сделает, а меня сошлют в Холодный дворец доживать свой недолгий век в одиночестве и вечной скорби. — Я не рассматриваю вариант, в котором на престол взойдет один из моих братьев. Это место — мое, будь уверен в этом, Флор. И если ты родишь мне сына-альфу, он в будущем будет наследовать трон, а ты — будешь управлять гаремом и делами целого дворца. Станешь самым могущественным омегой во всей империи, — прижимает его ближе, спустившись губами к шее, коснувшись ее у изгиба. — Я стараюсь реалистично смотреть на мир… это… не моя цель, я власти не желаю, быть на вершине — значит, пребывать в вечной борьбе с теми, кто хочет тебя свергнуть. Это значит спать с открытыми глазами, боясь нападения, отказываться от еды в страхе, что она отравлена, власть имеет свои недостатки, вам ли… не знать… господин, — Флорин пытается оттолкнуть его, потому что Мурад совсем его не слушает, увлеченно целуя в шею и спускаясь руками все ниже. — Прошу! — Ты необыкновенный, — хрипло говорит альфа, впившись губами в манящую шею и оставив свежий след. Сам не понимает, почему ему все прощает, почему позволяет говорить с собой практически на равных… Этот омега сводит его с ума. Запахом, взглядом, поведением, он цепляет всем. Мурад зациклился на нем так же, как зациклился на Измире. И теперь не отдаст его. Возможно, никогда. — Я не буду заниматься этим с вами, я не смогу, — заявляет в порыве Флорин, густо краснея и виня себя за это проявление смущения, которое считает слабостью. — Ты привыкнешь, сам будешь просить и ждать, когда я тебя навещу. — Я не желаю бороться с другими омегами за стержень альфы! Это унизительно, — продолжает противиться, но это смешит Мурада. — За что? Стержень? — смеется громко, искренне. — Но по сути так и есть, — Флорин сам невольно улыбается. Его наконец отпускают, и он отходит на шаг, поправляя одежду. — Я понимаю, что у меня нет выбора, что я сам себе не хозяин, что жизнь моя по ценности приравнена к жизни раба. Но… может быть, однажды вы смилуетесь надо мной и даруете шанс? Мне и моему другу, Ясмину. — Отсюда ты не уйдешь, — твердо произносит альфа, окинув его взглядом. — Тебя не радует то, что ты будешь чахнуть в четырех стенах? Хах, допустим. Я могу дать тебе привилегии, будешь выходить в сад под присмотром, в город — только со мной. Весь дворец в твоем распоряжении, в том числе моя библиотека. Ты же взамен должен оставаться мне верным. Верность — главное, что я ценю в человеке. — В ином случае меня ждет казнь? — Жестокая, — хмыкает альфа. — В этом я и не сомневаюсь, — омега смотрит в его глаза, и они его в этот момент не пугают. Флорин чувствует, насколько желанный. Чувствует его страсть. Омега надеется, что это пройдет: страсть не может длиться вечно. Она как пламя — гаснет, когда кончается сырье. И когда угли дотлеют, останется лишь пепел, который сам по себе развеется по ветру. Но пока что… костер пылает так, что способен поглотить не только дворец — он способен выжечь половину мира. Флорин никогда не хотел становиться чьим-то объектом желания. Это вовсе не романтично, наоборот, в какой-то мере жутко. Он не знает, чего ожидать от своего властелина, он не может пока понять его, прочувствовать, какой он человек, можно ли говорить ему все, что хочется сказать… Мурад же осматривает его, останавливая взгляд на небрежно застегнутом кафтане. Волосы у омеги взъерошены, на щеках румянец, дыхание быстрое и поверхностное. Его взгляд постоянно ускользает куда-то в сторону. Видно, что омеге не по себе после секса с ним. А вот альфа наоборот после близости ощутил между ними более сильную связь, он убедился тогда, что Флор — предначертанный ему природой избранник. Его тянет к нему на физическом уровне — и не только. С ним хочется обращаться по-другому, более бережно, выслушивать его, терпеть его крутой нрав. Он чувствует острую потребность постоянно его видеть рядом с собой, это давно переросло за рамки «нормального». Но ему все равно, даже если потеря Флорина оставит на его душе такую же глубокую рваную рану, какую оставила смерть Икрималя. И даже когда альфа присутствовал на казнях предателей на главной площади, даже когда сам отрубил голову начальнику стражи врат, он мысленно оставался в постели с Фло. Да, эта страсть может оказаться губительной для него. Государственные дела и цели должны оставаться на первом месте. Сначала долг, потом — любовь. Он выбрал себе ненадежного омегу, загадочного и скрытного, но, чего таить, безумно интересного. Спокойный, кроткий ему бы не подошел — быстро бы наскучил. А вот Флор — другое дело, с ним не заскучаешь, он для него настолько неординарный, что Мураду порой сложно предугадать его следующий шаг или реакцию. Омега довольно умный, хоть и по натуре своей, как и он сам, импульсивен. Импульсивность угаснет с возрастом, но превратится ли своевольность в покорность? Или стремление к свободе не угаснет в нем никогда? Возможно. В некой мере, Мурад находит Флорина похожим на себя. Частично, но что-то общее у них явно есть. Как минимум, это воля, которую не так-то просто сломить. — Я отбуду на несколько дней к границам, — сообщает Мурад, не сводя с него взгляда. — По возвращению будь готов. Посетишь мои покои. — Как пожелаете, господин. Альфа подходит и целует его в губы, не встретив препятствий. Омега прикрывает глаза, чтобы не видеть его, и неумело, нехотя отвечает: потому, что так надо. Но он все равно напряжен, и Мурад это замечает. Он еле отрывается от желанных губ, еще раз скользнув взглядом по лицу Флорина, которое считает для себя привлекательным. Шехзаде уходит так же внезапно, как и появился, а Флорин сползает вниз по стене, прижав ладонь к влажным от его слюны губам. Вытирает и щурится. Он не может принять, что это и есть его судьба, он не хочет, о, нет. Он все равно сбежит. Рано или поздно Флорин вернется к родным, милым сердцу водам Дуная, и там он очистится, начнет новую жизнь. Но сможет ли он забыть все, что пережил? Получится ли вырваться и вновь обрести покой?.. Омега качает головой, сжавшись в комок у стены. Точно так же, как Мурад уверен, что станет султаном, Флорин верит, что вернется домой. Главное, чтобы к него возвращению от «дома» хоть что-то осталось…

***

Утро в гареме начинается с рассветом. В узких коридорах тихо, слышен только мягкий шелест шагов — это евнухи обходят покои. Сначала встают слуги, работы у них полно. Пока одни заняты уборкой, приготовлением пищи, другие обхаживают наложников шехзаде. После омовения — обязательного, ритуального — наложники надевают более скромную одежду, чем для приемов: легкие шаровары, простые рубахи, без лишних украшений. Волосы убраны, заплетены в косы, лицо без макияжа. Часть наложников, в том числе Флорин, до сих пор проходят обучение. Они сидят на подушках в прохладных комнатах, где пахнет чернилами и свежей бумагой, и учатся читать и писать — для начала на османском и персидском. Им читают стихи, учат запоминать строки, понимать ритм и скрытый смысл. Поэзия тут ценится. Но увы, для Флорина это довольно скучно, ведь он учил все это несколько лет назад, ему не хватает более мудрых учителей рядом, с которыми можно было бы поговорить о духовном или мирском; он бы с удовольствием послушал их речи. В Эндеруне или в доме Юсуфа эфенди было намного веселей. Здешние же учителя-евнухи умом не блещут. Нет в их глазах жажды к знаниям: они просто выполняют свою работу, но без энтузиазма. Практически все наложники занимаются музыкой. Звук уда, кануна, тихие удары бубна — все это наполняет гарем днем. Омег шехзаде учат не только играть, но и слушать, держать ритм, чувствовать настроение мелодии. Есть кроме этого занятия танцем: движения рук, повороты корпуса, шаги, которые подчеркивают гибкость и грацию. Это скорее искусство управления телом, а не развлечение. И вот как раз умение танцевать Флорину не дается. Грациозность — вовсе не о нем, его тело словно из дерева, скрипит при поворотах, и вместо плавных линий у него получаются резкие движения не в такт. Помимо этого, их учат манерам: как входить в комнату, как опускать взгляд, как говорить, что говорить и когда молчать. Смех тоже должен быть сдержанным. И, конечно же, не обходится без искусства ублажения господина. А вот эти занятия Флорин предпочитает пропускать мимо ушей… Вместо того, чтобы слушать и смотреть, он утыкается в очередную книгу или рукопись, не реагируя на слова недовольных евнухов. «Я все равно тут не надолго, не тревожьте меня понапрасну», — отвечает им Флорин, неизбежно слыша в ответ, что если продолжит плохо себя вести с господином, то долго он в этом мире не задержится. Покорность — вот, что от них требуется. Быть вежливыми, молчаливыми, взгляда не поднимать. Быть усладой для глаз господина, его отдушиной. Исполнять приказы, не колеблясь. Но главное, что ожидается от любого наложника, это рождение ребенка. Династии нужно как можно больше новых шехзаде, с условием, что большинство из них не доживут до взрослого возраста: дети умирают часто, и не только от болезней. У Мурада гарем не такой уж большой, но из десятка отобранных любимцев никто пока не понес. Может, дело в том, что шехзаде не так уж часто вызывает к себе омег? Продолжением рода Мурад явно не озабочен, и это дает Флорину надежду, что беременность и его обойдет его стороной. Он не представлял себя в роли омеги, а в роли папы уж тем более. Каково это — носить под сердцем новую жизнь, ему узнавать не хочется. Флорин думает, что забеременеть ему будет трудно. Он очень поздно созрел, его первая течка случилась на несколько лет позже, чем у обычных омег. Запах — это первый признак крепкого омежьего здоровья, а он у него все еще плохо чувствуется. Поэтому Флорин почти не переживает. Ему не придется вынашивать наследника Мураду. Пусть другие рожают, все равно будущих детей шехзаде ждет казнь. Почему-то Флорину хочется верить, что Мурад до трона не доберется… Он размышляет, сидя за столом. Питание тут тоже регулируется. Еда подается в определенные часы, блюда легкие, но питательные: рис, фрукты, немного мяса, сладости — лепешки с медом, запеченные яблоки... Флорин чувствует себя тут чужим. Другие смотрят на него с непониманием, шепчутся между собой, обсуждая его недостатки. Каждый из этих однотипных омежек жаждет пробиться наверх, родив господину ребенка. И они готовы на все, лишь бы повысить свое положение: получать еще больше золота, привилегий и слуг. Флорин драться с ними не намерен, поэтому сидит поодаль, не влезая в это гнездо гадких шипящих гадюк. Но те сами к нему лезут. — Так откуда ты? Как там тебя… Эсманур? — обращается к нему один из омежек, худощавый черкес с большими, темно-карими глазами. — Эсмерхан? Флорин невольно закатывает глаза, занимая рот лепешкой, и давая понять, что на диалог он не настроен. — Эй! Какой невоспитанный… С улицы подобрали, что-ли? Деревенский, видно сразу, ни манер, ни грации, с рынка рабов и сразу сюда, — хихикает все тот же лупоглазый. — Не видишь, он глухим притворяется, а сколько в нем напыщенности, ты глянь, как будто уже супругом султана себя возомнил, — негромко говорит второй, наклонившись к первому. — Такому бы в конюшнях за лошадьми убирать, а не в шелках сидеть да щербеты распивать… Флорин бросает на них пренебрежительный взгляд. О, как же ему надоело изо дня в день слушать подобные речи! Он бы заткнул их всех, руки так и чешутся разукрасить их лица, но омега сдерживает себя, продолжая смотреть на них свысока, слегка приподняв брови и сделав вид, что они — надоедливые мухи. Флорин понимает, что они пытаются его унизить лишь потому, что видят в нем серьезного соперника. Они бы не трогали его, если бы считали никем. «Если хотят устроить драку за стержень шехзаде, пусть делают это без меня. Я с радостью отдам приз победителю, лишь бы этот носитель стержня сам от меня отвязался», — думает раздраженно омега. — А что, папа не научил тебя, что когда спрашивают, отвечать надо? — опять дергают. — Или твой папочка тоже был глухой и немой? — А вот про папу ты это зря, — не выдерживает Флорин, медленно поднимаясь и разминая руки. За себя ему не обидно, он сам знает, что красотой не блещет, но папу за что? — И что ты мне сделаешь? — фыркает омежка, явно желая вывести его на конфликт. Флорин направляется к их столу, но евнух вовремя вмешивается, возникнув перед ним преградой. Смотрит на него грозно, хоть сам ниже на голову. — Эльфинур хатун, за мной. Шехзаде наш вернулся, он желает видеть тебя этой ночью. Приготовься, и не вздумай проявлять неуважение, — это Джан ага пришел по его душу. И любой другой наложник бы от счастья запрыгал, но Флорин тяжело вздыхает. — Он что, не мог помереть где-то в бою? — шепчет себе под нос. — Хатун, типун тебе на язык, ну что за речи! Как ты смеешь сквернословить в сторону нашего шехзаде? — ругает его евнух, но омега лишь вздыхает. — Учить тебя и учить! Читать ты умеешь, да толку, если ведешь себя как невежда? — Иди тогда вместо меня, я все равно занятия по ублажению пропускал, — язвит Флорин. — Хатун, не препирайся! Господин наш сказал тебя звать, значит, пойдешь, как миленький, да где это видано, чтобы омега так себя вел! О, Аллах, беду на нас накличешь, быстрее давай, чего стоишь?! — продолжает верещать Джан, топчась на месте от злости. — Господин мне голову снесет! Флорин идет. Приходится. Он был готов к этому, готовился каждую минуту, пока Мурад отсутствовал. Со дня его отбытия прошла неделя, но время это пролетело вмиг. Флорин думал и думал о предстоящей ночи. Даже когда учился, когда читал, ел, разговаривал с Ясмином — он все равно не мог избавиться от навязчивых мыслей о шехзаде. Сейчас он невольник тут, в этом дворце, и вынужден покориться правилам. Но протест в душе все равно не выходит придушить до конца. Не хочет он — и все. Боится, но не боли. Боится, что будет хорошо, что он снова начнет ластится, таять от его рук, реагировать на запах и действия. Это большой позор для него… И было бы намного лучше, если бы Мурад взял его силой, искалечив. Тогда было бы хоть какое-то оправдание перед собственной совестью. На что может повлиять один маленький омега? Способен ли он пойти наперекор судьбе? Он быстро моется в хаммаме, а двое слуг помогают ему, втирая в его тело и волосы пахучие масла. Потом он идет в свои покои. Сначала на него надевают тонкую рубаху — гемлек. Полупрозрачный, почти невесомый шелк цвета топленого молока касается кожи, скользит по плечам, словно прохладная вода. Рукава узкие у запястий и чуть расширяются к локтю, ткань мягко струится, она приятно касается кожи. Поверх — шаровары, широкие штаны из тонкого атласа. Они собираются у щиколоток складками и подпоясываются шелковым шнуром. Ткань переливается — изумруд, уходящий в темное золото, — и расшита крошечными узорами: виноградные лозы, гранатовые цветы, переплетенные в сложный орнамент. Затем слуга берет короткий приталенный жилет, который называется ентари. Он плотнее, чем нижние слои, сшит из бархата цвета спелой вишни. По краям — вышивка золотой нитью: тонкие арабески, завитки, почти как письмена. Жилет не застегивают до конца, он остается чуть распахнутым, открывая мягкие складки под ним. Обычно поверх добавляют еще легкий длинный кафтан, но для встречи с шехзаде выбирают более открытый наряд. Зачем много одежды, если вскоре ее все равно придется снять? Украшения подносят в отдельной шкатулке. Тонкие золотые браслеты звенят на запястьях, когда Флорин двигает руками. На щиколотки надевают легкие цепочки с маленькими подвесками. Серьги цепляют длинные, с каплями жемчуга. Часть волос слуги заплетают в несколько тонких кос, остальные оставляют распущенными. В косы вплетают золотые нити с маленькими бусинами. Несколько прядей намеренно выпускают у висков — они смягчают лицо. И пока прислуга вертит им, стараясь сделать из него достойного господина омегу, Флорин не прекращает думать о том, что его ждет. Он тяжело прикрывает веки. Чувствует себя так, словно его на казнь ведут, а не на ложе к шехзаде. ...И вот, дверь покоев закрывается за его спиной. Омега напряжен, челюсти сжаты. Он смотрит в пол, втягивая запах, но… не различает феромон шехзаде. Поднимает голову — а его тут нет. Флорин проходится по покоям, стараясь отвлечься на детали. Воздух здесь иной: прохладный, пропитанный сандалом, кожи переплетов книг и едва уловимой горечью чернил. Свет падает сверху, сквозь высокие окна с резными решетками, дробится на узоры и ложится на пол пятнами золота. Закат… Его взгляд поднимается выше — к куполу потолка. Там тонкая роспись, золотые линии на темном фоне. Они сходятся к центру, словно все в этом пространстве тянется к одной точке. Власть тоже такова, думает он, сам не замечая, как в его голове рождается эта мысль. Мурад сказал ему тогда — родишь сына, будешь править гаремом. Миром править будешь. Флорин не отводит взгляда от центра, все думая: а хочет ли он такой судьбы? И ответ очевиден. Не хочет. На столике стоят подносы с фруктами: спелый виноград, яблоки, груши. А рядом напитки, среди которых кувшин с вином. А может… стоит? Не долго думая, он отпивает прямо из оттуда, глоток, второй, третий… Горло жжет. И будет неплохо, если там яд, но увы, это просто крепкое вино. И вот, о, чудо, нерешительность испаряется. Раз так надо, то он пойдет на это, разделит ложе с шехзаде. Ему все равно не дадут выбора: да кто он такой? Раб? Как он смеет вообще думать, что у него может быть выбор? Он задает этот вопрос сам себе шепотом и иронично хмыкает. Даже там, в родном крае, выбора бы у него бы не было. Если бы Флорин остался в поселении, то судьба его была бы очевидной. Он бы вышел замуж за местного альфу, тяжело работал бы, все так же ублажал и рожал каждый год по ребенку. И повезло бы, если бы муж при этом не гулял и не бил. Он — омега. Нет у него иной судьбы, кроме как быть чьей-то обслугой. И почему ему так трудно с этим смириться? Почему так горько?.. Впрочем, минуты спустя становится все равно. Появляется легкость в теле, головная боль проходит. И даже когда дверь отворяется, омега не кривится в лице, он спокойно, с легкой улыбкой смотрит на вошедшего Мурада. Альфа же глаз с него не сводит, осматривает с головы до ног, оценивает его вид и остается доволен. — Мой Флор выглядит превосходно, — кивает Мурад, он на редкость в хорошем расположении духа. Встреча с омегой стала для него долгожданной. Он жаждал его увидеть, коснуться — и все эти дни думал о нем даже чаще, чем о иных важных делах. Его помешательство становится все глубже. Мурад сам себе признается, что увязает, как в трясине, и при этом не делает попыток выбраться, позволяет себе погрузиться полностью. — Господин… с возвращением, — запоздало кланяется Флорин. Мурад замечает, что омега слегка нетрезв. Подойдя ближе, он улавливает от него запах вина, а после притягивает его и целует, чувствуя уже вкус. — Не думал, что ты любишь подобные напитки, — альфа бегающим взглядом рассматривает его лицо, останавливаясь на блестящих губах. Сам сглатывает. — А что, мне стоило привезти тебе в подарок еще чью-то голову? — О, Аллах, помилуй, — смеется Флорин, расположив руки на его груди, почувствовав, как его прижимают сильнее. — Мне достаточно было головы Мерджана… Что вы сделали с теми, кого не казнили в городе на площади? — Выставил вдоль границ пики с насаженными полуживыми воинами, — вскидывает бровь Мурад, словно говорит о чем-то обыкновенном. — Пусть смотрят. Так будет с каждым, кто решится потревожить мою столицу. — Вы кровожадны, — глупо хихикает, не контролируя свой язык. Стыдится своего поведения он будет потом, а сейчас… Сейчас омега чувствует сильное притяжение, аж внизу живота ноет. Мурад наконец целует его уже дольше, глубже, шарит руками по телу, проходя вниз и сжимая ягодицы через ткань. Довольно сильно… — Почему на тебе столько одежды? — хриплым от возбуждения голосом спрашивает альфа, едва оторвавшись от его губ. — Нужно было сразу приходить голым… Знал же, куда идешь, — пытается стянуть с него хоть что-то, но пальцы путаются в застежках. Омега помогает сам, попутно отвечая на поцелуи. Но даже вино, даже жар желания не заглушает его рассудок полностью. И когда Флорин оказывается на постели, то резко вспоминает о Шаду. И тут же отталкивает от себя шехзаде. — Я передумал, я не хочу, — тараторит. — Ты меня не остановишь, — качает головой Мурад, снова наклоняясь к нему, касаясь губами такой манящей шеи, целует белесый шрам на ней, вспомнив, как прижимал Флорина к дереву, а тот сам напоролся горлом на нож, не желая иметь с ним дело… А теперь омега все равно в его руках. Принадлежит ему. Мурад хватает его руки и держит крепко, не позволяя своевольничать. Флорин выгибается, пробуя уйти от его касаний, но чувствует их уже на груди. И… да, сдается. Ласки быстро перерастают в полноценный секс. Мурад устраивается между его ног, прижимается, входит в него, нетерпеливо двигаясь. И снова боли нет — а дискомфорт быстро проходит. Флорин позволяет ему. Позволяет использовать свое тело, целовать страстно, вторгаться снова и снова. В этот раз течки нет, но жар разгорается нешуточный. Мурад изголодался — и после одного раза он его не отпускает, сажает на себя верхом и приказывает двигаться. Флорин делает это совсем неумело, но вскоре осознает, что так даже приятнее — он сам может контролировать процесс, угол, глубину проникновения. И омега начинает двигаться так, как приятнее ему самому. Сам не замечает, как закатывает глаза и поджимает губы, сладко мыча, задерживая дыхание. А Мурад наслаждается его видом, гладит руками то грудь, то бедра, в конце концов останавливает руки на талии, направляя омегу. От нетерпения альфа сам толкается навстречу. Член проникает глубже, быстрее. Снова и снова задевает приятные места внутри. Флорин запрокидывает голову, резко насадившись и издав невольный звук — и из его члена выплескивается белесая жидкость. Он весь дрожит, сжимаясь, пока Мурад продолжает двигаться, впившись пальцами в его бока до следов. Альфа изливается в него. После этого тянет к себе и целует, переворачиваясь с ним и снова подминая под себя. — Хватит уже, — тяжело дыша, Флорин упирается руками в его грудь. Он красный, ноги все еще дрожат от перенапряжения. Он даже думать не хочет о том, что он только что делал. — Вот видишь, — произносит Мурад ему в губы. — Тебе не приходится бороться с другими за мой стержень. Он только твой. — О, Боже, какой срам, — вспыхивает омега, пытаясь увернуться от его поцелуев, но деваться-то некуда… — Слезьте с меня уже! — Не сегодня, — качает головой альфа. — Раздвинь ножки шире…

***

Утром Флорин еле собирает себя по частям. Вчера больно не было, тогда почему теперь болит каждый участок тела, словно по нему проехались сотнями груженых повозок? И снова он в этих покоях, и снова после ночи с шехзаде, где предавал сам себя в его постели. Различие лишь в том, что у порога нет головы Мерджана… Мурад и правда беспощаден. Врагов полуживыми насаживает на кол, и его, получается, тоже, только в его случае кол не из дерева. От своих же мыслей хочется нервно рассмеяться. Ладонь сама собой прислоняется ко лбу. И в кого он превратился? В похотливое животное? Почему омежья природа именно такая, почему рядом с альфой он теряет голову и ведет себя так, как никогда до этого не вел? Чувство вины сковывает его изнутри. И как принять эту часть себя? Ему теперь до конца жизни не отмыться, даже если утопится в водах родной реки — все равно останется грязным и опороченным. Телу было хорошо, а вот душа мечется, израненная. Этот диссонанс заставляет мучиться еще сильней. К обеду Флорину разрешают выйти в сад. Ходит он с трудом, ноги дрожат, спину ломит. Но нужно освежить голову, да и солнышко хочется увидеть. Но вместо солнца он видит перед собой шехзаде. Тяжело вздохнув, Флорин кланяется, отводя взгляд в сторону. — Прогуляемся вместе, — кивает альфа, а сопровождающие слуги тут же отдаляются назад. — Этим вечером прибудешь ко мне. Развлечешь меня. — Смилуйтесь, — округляет глаза омега. — Напомню, у вас там другие наложники есть... Все красивы, как на подбор. И каждый желает попасть в ваши покои, уж поверьте, они мечтают об этом. — Мне интересен ты, — хмыкает альфа, это где такое видано, чтобы наложник просил вместо него позвать другого? Хотя, это в характере Флора. Мурад цокает языком, подмечая, что омега не расположен к нему, все еще не смирился. И если бы он разрешил, Флорин бы с радостью упорхнул из его рук. Это начинает раздражать. Ему мало просто победы в постели, он хочет большего: чтобы Флор смотрел только на него, любил его, был верен и бесконечно предан ему. Альфа может брать его тело хоть каждую ночь, но без души это пустая оболочка. — Мне доложили, что ты плохо себя ведешь и жалуешься учителям на скуку. И что же, в доме Юсуфа эфенди было веселей? — задает вопрос альфа, жестом руки указав направление дальше по тропе в сад, сам сдвигается вперед, омега же начинает идти рядом. — Не буду врать, мне нравилось у него жить. Это были лучшие годы моей жизни, не считая детства, — кивает Флорин, сейчас он не чувствует опасности, хоть и замечает, что альфа не так весел, как был вчера. Его лицо более хмурое, взгляд темный. — И в чем же дело? — Наверно… в относительном ощущении свободы. Там никто мне не указывал, не запрещал смеяться, разговаривать громко, чувствовать, быть собой. Там были интересные мне люди, у которых я мог поучиться, с которыми мог поговорить и послушать их размышления… — Ты можешь говорить со мной. — Простите, но это другое, — запнувшись, возражает Флорин. — Вы мой господин и выражаться вольно я не смею. Мне приходится подбирать слова. — А я думал, ты не сдерживаешься предо мной, — поднимает брови альфа. — О, поверьте, если бы я говорил обо всем, что думаю на самом деле, вы бы давно лишили меня жизни, — слегка улыбается омега, но улыбка его выходит напряженной. Он гуляет со своим хозяином по саду, как ручное животное: по крайней мере, именно так он себя ощущает. Даже прекрасные виды вокруг не радуют глаз: осеннее солнце слепит, кипарисы зелены на фоне желтеющих трав. День теплый, в воздухе парит паутинка и летают насекомые, но разве будет мила невольнику темница? Он и сыт, и одет, в шелках, в золоте расхаживает, а душа терзается, рвется куда-то вдаль… Не лежит его сердце к Мураду. Хочется чего-то другого… не верит Флорин, что этот альфа и есть его судьба. Омега опускает взгляд под ноги. Как тут к ним подбегает один из евнухов. — Простите… мой господин, к вам гости! Братья ваши приехали, просят о личной встрече! — Зови сюда, — кивает альфа, нехорошо сощурившись. Флорин думает, что пора удалиться, но Мурад жестом приказывает остаться. Тогда омега быстро прикрывает накидкой, что скрывала волосы, лицо. Он принадлежит к гарему шехзаде, никому постороннему нельзя его видеть не прикрытым, таковы правила… Вскоре в сад являются непрошеные гости. Шехзаде оба довольно высокие и крепкие, Эмира Флорин узнает сразу, а вот второго он прежде не видывал. Осман на удивление хорош собой. Светловолос, кудряв, у него волевой подбородок и ясные глаза… Не похож на своих братьев. Ничем. Флорин аж замирает, почувствовав, как сердце катится куда-то в пятки. И громко стучит, когда Осман тоже на него смотрит. В глаза. И на краткий миг омеге кажется, что это он. Его суженый. Но увы, рядом стоит Мурад, его альфа и господин. Флорину даже думать нельзя о другом. Но почему он не может заставить себя отвести взгляд?..