Эльфинур Султан. Восхождение

Стамбул, дворец Топкапы

Перед покоями султана стоит глухая тишина. Стражники немые и неподвижные, слуги общаются жестами вместо слов с придворным лекарем. Последний, выйдя из опочивальни падишаха, лишь устало качает головой. Уже никто не верит, что однажды султану станет лучше. Лекари и знахари каждый день приносят новые отвары, порошки и настои, но болезнь не имеет названия, а значит, не имеет и верного лекарства. Внутри покоев царит полутьма. Окна прикрыты тяжелыми занавесями, чтобы солнце не беспокоило больного. Возле ложа дымится бронзовая курильница с ароматом ладана и трав. На небольшом столике лежат не государственные грамоты, а чаши с лекарствами, к которым султан почти не притрагивается. Баязид лежит на высокой постели, опираясь на расшитые узорами подушки. За последние месяцы он сильно изменился. Когда-то крепкие плечи словно осели, руки стали тонкими, иссохли, лицо похудело. Ему тяжело даже подняться без помощи слуг. Несколько шагов по комнате превращаются в испытание, после которого он долго восстанавливает сбитое дыхание. Альфа смотрит в окно — там шумит дворцовый сад. Он невольно вспоминает совсем другой шум — грохот походных барабанов, ржание коней, боевые кличи и лязг металла о металл... Он вспоминает долгие переходы и холодные ночевки под открытым небом, победы, после которых народ встречал их радостными возгласами. Тогда ему казалось, что силы не иссякнут никогда. Что старость не наступит, что смерть он встретит в бою, а не на ложе, окруженный бессильными лекарями. Теперь же вместо сабли он сжимает в руке трость. И это для него худшее наказание. Хуже даже преждевременной гибели возлюбленного супруга… В этот момент двери открываются. Слуга объявляет: — Турхан Султан пожаловали, желаете принять? Баязид кратко кивает, наблюдая за тем, как в покои входит горделивый Турхан. Тот держит голову высоко, всем своим видом демонстрируя превосходство. Недопустимо, чтобы какой-то там омега так вел себя рядом с правителем — думается Баязиду, но вслух он ничего не говорит. Сам же выбрал когда-то Турхана. И он об этом жалеет, несмотря на то, что омега этот родил ему троих детей — Жамиля, Орхана, Мурада… Турхан кланяется ровно настолько, насколько требует дворцовый этикет. — Повелитель. Баязид уже знает, зачем он пришел, что будет говорить, о чем просить. Этот облаченный в темные одеяния, утонченной красоты омега слишком хорошо ему знаком. Альфа может просчитать почти любой его шаг наперед. Думает, что может. — Как ваше самочувствие, мой господин? — Ты пришел не за этим. Турхан сжимает губы в полоску, несколько секунд молчит, затем переходит к делу. — До меня дошел ваш приказ относительно будущего похода. Точнее быть, то, что его должен возглавить Эмир. — Да, такова моя воля. — Я считаю это ошибкой. Баязид спокойно смотрит на него, не меняясь в лице. Кто бы сомневался в том, что Турхан будет продвигать кандидатуру собственного сына? — На восточной границе долгие годы служил Мурад, — продолжает омега, на его лице отражается недовольство. — Он знает эти земли и знает противника, его люди преданы ему. Армия доверяет тому, кто сражался смело и побеждал. Такой человек способен вести янычар вперед. Победа укрепит власть династии. — Мое решение неизменно, — отвечает Баязид. Омега на мгновение останавливается, сжав в руке плотную ткань кафтана. Бусины впиваются в ладонь. — Я не понимаю, почему не Мурад? — Понимаешь. Баязид с трудом приподнимается. — Ты говоришь о военном опыте. Я же думаю о надежности, а Мурад недостаточно мудр, сдержан, ему не хватает самоконтроля, его поступки часто противоречат моральным устоям и порой закону. Вспомни, сколько грехов я ему простил, не будь он моим сыном — давно бы отдал приказ о его казни. И такому шехзаде ты просишь доверить армию? В своем ли ты уме, раз зная его, пришел оспаривать мой приказ? — Вы не доверяете собственному сыну? — Человек, которого безоговорочно слушают и боятся тысячи вооруженных людей, становится опасен не только для врагов. — Значит, вы видите в нем угрозу. — Я вижу в нем себя в молодости, и поэтому знаю, на что он способен. Если я дам ему власть, он обрушит этот дворец на наши головы. На мою и твою тоже, Турхан. Не думай, что раз ты родил его, то он будет тебя слушаться. Если ты хотел иметь на него влияние, ты должен был отправиться с ним в санджак и там контролировать его воспитание. Но ты потребовал оставить тебя тут. Теперь не удивляйся, что он с тобой не считается. Турхан отводит взгляд, скрывая недовольство. Больше всего ему не нравится, когда ему указывают на собственные ошибки. Он и сам понимает, что многое упустил. Турхан произносит сквозь сжатые челюсти: — Значит, ваше решение окончательное? — Да. — Вы не измените его? — Нет. Омега делает паузу, после чего выдавливает. — Как пожелает мой повелитель. Турхан поспешно выходит, в горле стоит ком, а в носу запах лекарств и ладана. Омега оглядывается кратко и направляется к себе. Он придумает, что делать дальше. Какой бы ни была преграда, он найдет способ ее устранить… Когда дверь закрывается, султан остается один. Он долго смотрит на потухающий свет в курильнице и понимает, что все труднее управлять не только собственным телом, но и будущим огромной империи. Он все эти годы боялся, что его сыновья будут бороться за трон точно так же, как он с братом, расколов и без того расколотую империю на части. Теперь его опасения оправдаются. И корень зла не Мурад, как он считал долгое время, корень зла — он сам. Потому что не научил детей братской любви, не показал примера. Он раскидал их по разных частях империи, думая, что они сами вырастут такими, как надо, поручив их воспитание пашам и старцам. Те, видимо, не сумели посеять в их сердцах зерно благоразумия. Все, что он строил, все, за что боролся, вскоре может пасть. И Баязид уже не сможет на это повлиять. Или?..

***

Румелийская империя, Измир

Мурад заходит внутрь мастерской, вдыхая дым от горения древесного угля. Работа вовсю кипит. Под сводами непрерывно гремят молоты, скрипят точильные круги, горны потрескивают раз за разом. Искры сыплются на утрамбованный земляной пол. Несколько десятков мастеров работают без устали, переговариваясь короткими фразами. Каждый знает свое дело и не отвлекается. С появлением шехзаде люди не прекращают работу, но друг за другом склоняют головы. Один поспешно вытирает руки о грубый фартук, второй отступает от верстака, освобождая проход. Никто не решается встретиться взглядом с вошедшим мужчиной. Мурада сопровождают вооруженные стражники, его верные псы. Альфа идет неспешно, не произнося ни слова. Репутация следует впереди него: многие знают, что он не прощает ошибок и привык устранять неугодных до вынесения приговора судом. “Бей своих, чтобы чужие боялись” — это как раз про шехзаде. Мурад останавливается у длинного стола. Там лежат стальные полосы, заготовки замков, деревянные ложи из ореха и бука — все это еще не обработанные до конца заготовки. Шехзаде берет в руку металлический ствол. Он тяжелый, внутри заметны следы обработки. Поворачивая его к свету, альфа проводит пальцем вдоль поверхности, будто проверяя, нет ли трещин или неровностей. Затем без слов возвращает деталь на место. Старший мастер осторожно подходит ближе. — Новый образец почти готов, господин. Мурад кивает. Они проходят дальше. За следующим верстаком несколько работников собирают ударный механизм. Мелкие детали одна за другой становятся на свои места: мощная боевая пружина и стальная пластина, полка для затравочного пороха и защитная крышка. Один мастер несколько раз взводит механизм, прислушиваясь к сухому щелчку. После этого разбирает его снова и начинает подгонять детали еще точнее. В глубине мастерской оружейник закрепляет длинный ствол на деревянной ложе. Железные кольца плотно стягивают конструкцию, а мастер тщательно проверяет, чтобы между металлом и деревом не оставалось люфта. Затем поверхность дерева покрывают маслом и полируют грубой тканью. На отдельном столе лежит уже готовое оружие. Оно напоминает аркебузу, но выглядит совершеннее: ствол длиннее и толще, приклад удобнее ложится в плечо. И сам замковый механизм изготовлен настолько аккуратно, что его движение практически бесшумно. Вес распределен иначе, поэтому держать его легче, чем старые образцы, привезенные из Европы и Китая. Шехзаде очень серьезно относится к этому тайному производству, его всегда интересовало оружие, пушки были его страстью. Но в современном мире, на современном поле боя одними саблями победу не одержишь. Нужно мыслить шире. В Испании не так давно изобрели аркебузы, а значит, скоро армии Европы получат сильное преимущество над турками, которые привыкли воевать по одному неизменному образу: брать количеством, запугивать кличами, рубить на скаку. Альфа берет оружие обеими руками. Несколько секунд он рассматривает его, затем прикладывает к плечу, словно выбирая невидимую цель где-то за стенами мастерской. Стражники неподвижно наблюдают за каждым его движением, боясь, что господин изберет целью одного из них. Но Мурад не настолько безумен, чтобы убивать лучших мастеров. Живыми они ему нужнее, от мертвых проку не сыщешь. Он спускает курок. Раздается сухой металлический щелчок. В помещении становится совсем тихо. Даже кузнец у дальнего горна перестает работать. Шехзаде опускает оружие и протягивает его мастеру. На его губах появляется подобие улыбки: он на шаг ближе к мечте. — Если оно подведет в бою, — говорит он спокойно, — виноват будет не металл. — Да-да, г-господин… Мастер низко склоняет голову. По его виску стекает капля пота, хотя у горна он сегодня не стоял. Напряжение в мастерской словно витает в воздухе, и пробудет оно до тех пор пока тут находится шехзаде Мурад. — Мои воины думают, что это новое оружие и аналогов ему нет, — произносит альфа. Старый мастер осторожно улыбается, сложив руки за спиной, но плечи его напряжены. — Для них — да. Но путь к нему начался задолго до нашего рождения. Мурад кивает в ответ и жестом указывает работнику пройти с ним. Они шагают вдоль длинного стола, где лежат детали будущих ружей. Мастер касается ладонью железного ствола. Старик изучил истоки не хуже самого шехзаде. — Много веков назад на востоке, в Китае, алхимики искали средство для бессмертия. Вместо него они получили огненный порошок — смесь селитры, серы и древесного угля. Сначала его использовали для фейерверков и сигнальных огней, но вскоре люди поняли, что силу взрыва можно обратить против врага, — кряхтит мастер, почесав короткую седую бороду. И продолжает говорить: — Самые первые образцы были просты. Бамбуковая или бронзовая трубка крепилась к древку копья. В нее засыпали порох и мелкие камни, железные шарики или осколки металла. При поджоге из отверстия вырывались пламя, дым... Они проходят к кузнецу, который выбивает на наковальне длинный ствол. — Потом появились ручные пищали и металлические стволы. Железо выдерживало большее давление, а значит, снаряд летел дальше и быстрее. Со временем мастера научились делать оружие надежным.. Вместо простого поджигания фитилем появились замковые механизмы, позволяющие стрелять быстрее и увереннее. — Каждое поколение оружейников исправляет ошибки предыдущего, — кивает Мурад. — Наша задача — сделать совершенную модель. Лучше, чем у европейцев. — Именно так, господин. Сначала была бронза, затем кованое железо и сталь... В мастерской снова раздаются удары молотов. Рабочие делают вид, что заняты делом, но каждый прислушивается к разговору. Мурад останавливается возле окна, на миг выглянув в обнесенный стенами дворик. Но его взгляд устремляется дальше, в небо. Туда, где парят птицы средь облаков. Но видит он там не красоту, а бездну, и во взгляде его отражается темнота. — На наших землях исход битвы обычно решают конница, лучники и рукопашная схватка. Быстрый натиск способен обратить противника в бегство, — произносит шехзаде, рассуждая вслух. — Но ружье меняет привычный порядок. Оно пробивает доспехи лучше стрелы и не требует десятилетий обучения, как искусство владения сложным луком или саблей. Хорошего лучника растят с детства, а стрелка можно подготовить значительно быстрее. — Конечно, господин, правда ваша. Но я считаю… что у такого оружия хватает недостатков. Заряжать его долго. После нескольких выстрелов ствол загрязняется пороховым нагаром. В дождь фитиль может отсыреть, а дым застилает поле боя. Пока стрелок заряжает ружье, ему нужна защита товарищей с щитами. Мурад хмурится. Подумав, произносит: — Если армия сумеет организовать строй, где одни стреляют, другие перезаряжают оружие, а третьи прикрывают их, противнику придется идти под непрерывный огонь. Конница потеряет главное преимущество — стремительный удар. Даже самые храбрые всадники не могут заставить лошадей спокойно нестись на стену дыма и грохота. Государство, которое первым наладит массовое производство таких ружей, создаст запасы пороха и обучит тысячи стрелков, получит серьезное преимущество. Оно сможет нести меньше потерь, при этом нанося больший урон противнику. — Вы смотрите далеко вперед, господин, на десятилетия вперед, — мастер немного расслабляет плечи, улыбнувшись в седые усы. — Это хорошее качество для будущего правителя и командующего войском… Ваши амбиции принесут нам много побед. Дай Аллах, ими будет устлан ваш путь. — Долгих лет шехзаде! — вскрикивает кто-то, а другие поддерживают клич хором. Да, люди эти его боятся, но при этом видят в нем будущее империи. «Возможно, запугивание — не лучший способ держать народ в покорности», — думает Мурад, вспоминая о Флорине и о его мыслях. Не единожды они спорили на этой почве. Их взгляды порой противоположны, но альфе все равно было бы интересно узнать его мнение насчет нового вооружения. Он бы сводил его сюда, он бы научил его стрелять, если бы не понимал, что Флорин может обернуть сей навык против него же. Нет уверенности, что омеге можно доверять. Флорин очень искренне умеет лгать. Убеждает, вплетая весомые аргументы, но при этом сам его ускользающий в сторону взгляд его выдает. Но… отказаться? Убить его, прогнать, выпустить на волю? Нет. Этот омега принадлежит ему. Чем дольше Мурад держит его в стальной хватке, тем сильнее в нем нуждается. В его голосе, запахе, в мягкости его волос. Он жаждет не просто обладать им, он жаждет словно поглотить его целиком, пропитаться им, срастись. Так, чтобы никогда не разлучаться. До этого его интерес состоял в охоте, в оружии, войнах, казнях. Если он чем-то увлекался, то уходил в тему с головой, изучая все до малейших деталей. Маниакально. Но теперь его объектом стал живой человек. Омега, чье тело слабо, а жизнь не защищена и хрупкая. Зато характер — чистое наслаждение. И Мурад чувствует, что если даст Флорину больше прав свободно выражаться и действовать — тот раскроется во всей красе. Нужно было поступить разумно и избавиться от привязанности, пока она была в зародыше, но вместо этого Мурад выбрал идти до конца. Покорные, безвольные омеги его не привлекают. Ему нужен огонь. Флорин — не просто наложник для развлечений. Он может быть собеседником и даже в некой мере советником. Слабого духом омежку Мурад бы никогда не выбрал. Возможно, он искал на подсознании кого-то, похожего на своего папу: такого же волевого, амбициозного, живучего и пробивного. Флорин чем-то напоминает Турхана, но в далекой молодости, когда Мурад был совсем ребенком и нуждался в родительской любви. Но все же, они разные. Флорин более чистый, его душа не запятнана грехом, а руки не тянутся к власти. Пока что не тянутся. Кто знает, во что его превратят реалии? Ведь быть избранником шехзаде или султана — действительно испытание… Мурад думает о нем все чаще. Даже в оружейной мастерской он вспоминает о Флорине, хотя, казалось бы, военное дело для него важнее. И как же разлучиться с ним на месяц, если он едва полдня выдерживает? А ведь Мурад задумал небольшой поход на врага в отместку за свою крепость… До пришествия зимы он планировал нанести им несколько ударов, опробовать силу их обороны, прощупать слабые места перед большим весенним походом, заодно испытать новое оружие. Это не главная причина, ведь первостепенная — все же месть. В нем ни капли не угасла ярость за то, что анатолийцы сделали с Измиром. Мурад успокоится лишь тогда, когда причинит им в сто раз больше боли. Но Флорина придется отставить в гареме на это время, ведь где это видано, чтобы командиры таскали своих супругов в бой? Хотя… кто ему запретит сделать то, чего он пожелает? Флорин не изнеженный омежка, который будет терять сознание от вида капли крови. Его этим не испугаешь. — Ваш приказ для янычар в силе? — спрашивает Шахид, подошедший ближе к выходящему из мастерской Мураду. Шехзаде кивает. — Ваши братья все еще вблизи от Измира, не стоит посылать к ним гонца? Примириться не желаете для виду? — Я с ними и не ссорился, — пожимает плечами Мурад, его взгляд становится острым, колким, когда речь заходит о братьях. — Пусть уезжают в столицу греться под юбкой у султана. Там им и место, а поле боя — моя стихия. — Вот именно, господин, стихия ваша. Так не лучше ли затянуть в гущу этих двух петухов и обезглавить их “рукой врага”? — Чтобы они прославились в народе, как герои, защищающие империю ценой жизней? — хмыкает иронично шехзаде. — А какая разница? Они будут мертвы. Мурад на миг задумывается. Это и вправду удобный случай. — Пришли вечером ко мне посланника нашего, я передам его руками письмо, — решает он. — И прикажи ускорить приготовления, выступать будем скоро. Перед тем, как отправиться во дворец, Мурад проходится по площади, затем по рынку, наблюдает за восстановлением города. Результат его удовлетворяет, порт снова ожил, торговые судна прибывают и отбывают, рынок кишит торговцами, рабами, жителями города. Словно и не было беды… Он заходит в корпус, где тренируются янычары. Их тут держат в особой строгости, тренировки регулярные, тут закаляют их выносливость, ловкость и жажду побед. Закаляют не только тело, но и дух. Наставники из духовенства регулярно проводят проповеди: вкладывают в головы воинов нужные мысли. Учат их отваге, покорности, бесстрашию перед лицом смерти. Мурад гордится своим янычарским полком. Его воины закалены реальными боями и действительно готовы отдать жизнь за страну. После визита шехзаде наконец прибывает во дворец. Его ждут бесконечные письма, бумаги, жалобы, отчеты чиновников. Бумажная волокита больше всего ему не нравится, хоть это и прямая его обязанность, как наместника санджака. После насыщенного дня нужно расслабиться… Хочется увидеть Флорина… желательно, голым. — Позвать Джана агу, — приказывает он. И как только евнух появляется в его покоях и низко-низко кланяется, едва не потеряв головной убор, Мурад произносит: — Эльфинур хатун. Желаю видеть его этим вечером. И не надо намыливать его в бане и наряжать три часа, пусть ведут уже, в чем есть, — ему и правда все равно, какую одежду с него сорвать, красивую или не очень. И даже все равно, что омега со вчера не мытый… — Господин, простите… по уставу гарема, наложника надобно… — Джан ага, — произносит Мурад сквозь зубы и темнокожий евнух сразу кивает головой в быстром темпе, раз за разом. — Да-да, да-да! Уже бегу! — и убегает мелкими шажками, путаясь в длинном кафтане и спотыкаясь за завернутый край ковра. — Приведу, простите!

***

Флорин вчитывается в книгу, пытаясь сосредоточиться на ней, но ему мешают звуки из общего гаремного зала. Там омеги устроили небольшой праздник, они играют на инструментах, поют, танцуют. И звуки их плясок, сопровождаемых бренчаньем струн, довольно сильно раздражают. Обитатели гарема развлекаются, как могут — ведь кроме этого и сплетен заняться им больше нечем. После появления в гареме Флорина ни одного из них так и не призвали на ложе к шехзаде. Если и посылали, то он не принимал, оставляя наложников стоять перед закрытой дверью своих покоев. Конечно же, подобная ситуация дает омегам почву для домыслов: Флорина обвиняют в колдовстве, в привороте. А он на это отвечает, что будь он ведьмаком, с радостью сделал бы отворот. Мол, ему внимание господина и даром не нужно… Омеги же думают, что он шутит, ведь им не понять, как можно не желать встречи с шехзаде, особенно когда он молод, силен и привлекателен? Мурад ведь не гнилозубый старик, от которого воняет. Он вполне хорош собой, несмотря на злое выражение лица и страшный взгляд. Наложники жаждут с ним скорее ради выгоды, потому что после ночи близости им дают подарки и золото. А если кто-то из них забеременеет, то и вовсе получит высокий статус и щедрые дары, богатые денежные выплаты. А коль шехзаде родят — получат шанс в будущем быть папой султана и управлять целым гаремом… Каждый из них стремится оказаться на месте любимца. А место это прочно занял Флорин. И он рад бы поделиться, но вот беда: сам Мурад желает его одного, тем самым нарушая вековые устои. Флорин раздраженно закрывает книгу, придвинув к себе старую карту созвездий. Рассматривает ее с интересом, но и тут его покой нарушают. В комнату забегает ребенок, он прячется за тафтой, присев пониже. — Что случилось, Каиль? — Флорин откладывает карту и смотрит на испуганного омежку. — Меня хотят переселить к слугам… не хочу! Я тут буду жить! Тут! — Будешь тут, — кивает он, вздыхая. Ребенок снова начинает плакать, сжимается от любого шороха, словно ожидает прихода палачей. — А если они и меня убью-у-ут… как убили братика-а… — Никто тебе тут зла не желает, — Флорин подходит к нему, чтобы успокоить, у него и так сердце сжимается каждый раз, когда он его видит. А смотреть на слезы сиротки и подавно больно. И снова его терзает вопрос: что же случилось с братом Каиля на самом деле, кто приложил руку к его погибели? И как во всем этом замешан шехзаде? Флорин спросит у него напрямую, он не промолчит. Он успокаивает Каиля, уложив его спать на диване. Как тут резкий топот — и в покои стрелой влетает Джан ага. — Вставай, хатун! — держится за бок, шумно дыша, переводя дыхание, чтобы продолжить говорить. Глаза у него круглые, а белки выразительно белые на фоне цвета его кожи, как и зубы, скрытые за полными губами. К экзотической внешности евнухов Флорин все еще не привык. — Не буди мне дитя, — шикает на него омега, поднимаясь на ноги. — Уложил ведь только. — Ишь какой! Указы раздавать будешь, когда шехзаде родишь! А пока ты подчиняешься мне! Приведи себя в порядок быстро и марш за мной! — Куда? — Куда-куда?! В мешок тебя зашьем да в море скинем, вот куда! — возмущению аги нет предела. — На дне морском тебе и место! — Да лучше уж там, — поднимает брови Флорин, сразу поняв, к чему такая спешка. — Шехзаде тебя ждет, о, Аллах! Уже ждет, поторапливайся, да он мне голову отрубит! — Ради такого зрелища я специально опоздаю, — не удерживается омега. — Ай-й, паршивец, язык бы тебе отрезать да шакалам скормить! И то есть не будут, у-у, негодник! Идти все равно приходится. Он наскоро расчесывает волосы, накидывает поверх ночной длинной туники накидку. Никаких украшений и головных уборов, формальности в этот раз не соблюдены. Относительно долгий путь к покоям кажется мгновением: клац — и он уже перед проклятой дверью. И слуги открывают ее, пропуская наложника к господину. На сей раз Мурад ждет его при входе. Увидев его такого, почти сонного, помятого, с распущенными длинными волосами, в одежде для сна, альфа зажигается вмиг. Притягивает его к себе и сразу целует. Без слов. Флорин теряется, не ответив, но по инерции шевелит губами, расположив руки на его груди. Омега попадает в плен его объятий и сильного феромона. От запаха и касаний у него кружится голова сильнее, чем от вина… Но как забыть о Каиле? О его брате? Как перестать думать о Шаду? Он помнит, кто перед ним. Тело, быть может, слабо, но дух противится. — Не говори “нет”, — шепчет альфа, целуя его горячо в шею, так, словно тысячи лет жаждал его коснуться. Омега мычит непроизвольно. По коже его прокатывается дрожь: а внизу живота скапливается напряжение от предвкушения. — А что, если скажу? Казните? — Казню, — низким тембром произносит Мурад, на миг отстранившись, посмотрев ему в глаза. — Сначала Джана агу, затем Али агу, а закончу Ясмином. — Вы кровожадны…— почему-то смеется, хотя угрозы эти вполне реальны. Флорин ведет себя нелепо, тело не слушается, дыхание уже сбито. С одной стороны хорошо, что разум поглощает похоть, а с другой… он снова предает сам себя. Лучше бы было больно, лучше бы он рыдал в конвульсиях, порезанный на части, чем… это все. Почему от одного лишь запаха становится так хорошо?! Словно человек перед ним — его пара и они предначертаны, связаны… не может ведь быть такого, чтобы он и шехзаде?.. Слово “нет” Флорин так и не произносит. В итоге Мурад берет его на ложе несколько раз подряд, не отпуская до глубокой ночи. И омеге еще труднее убеждать себя в том, что ему это не нравится. Потому что еще как нравится — именно сам секс. Чисто физически. Потому что душевно он далеко отсюда, он не тут, не с ним. Но разве бывает так, что тянет к тому, к кому нет чувств? Флорин, похоже, ничего не понимает в омежьей физиологии. И не может объяснить это никак, кроме как мифической “истинностью”: не доказанными наукой сказками. Омега лежит рядом с альфой, но внутри он напряжен. Не может смириться со своей участью — даже если она временная. Казалось бы, он уже не чист, какая ему разница, сколько еще раз Мурад его поимеет? Но нет, после каждого ему плохо морально, как впервые. И эффект этот накопительный. — Я собираюсь в поход, — делится новостью Мурад, задержав руку на его талии. Омега тут же выдыхает с облегчением, эти слова — как мед для ушей. Он расслабляет напряженные плечи, невольно улыбнувшись. — Надолго? — Достаточно. Омега улыбается еще шире, представив несколько месяцев относительной свободы. — А ты все ждешь, когда я слягу на поле боя? — хмыкает альфа, словно читая его мысли. — Если и слягу, то через десятки лет. Когда буду немощным и старым. — Вы так самоуверенны, будто наперед знаете свою судьбу. — А я ее создаю. Судьбу свою. Сам прокладываю путь. — Есть вещи, которые невозможно предугадать, которые от нас не зависят. — И опять ты занудствуешь, — усмехается альфа, меняя положение, опираясь на локоть и слегка нависая над ним так, чтобы видеть его лицо в свете свечей. Мурад тоже расслаблен, сейчас его вывести из себя трудно. Похоже, способ усмирить его гнев найден. — Тебе всего-то нужно было солгать, что будешь ждать моего возвращения и молиться днем и ночью за мои победы. — И вам так нравится моя ложь? — Порой она меня утешает, — альфа нависает ниже, словно хочет его поцеловать, но не целует. Почему-то в этот момент от него не исходит угрозы. Лишь покой. Умиротворение. Омега протягивает руку и накрывает его щеку, погладив по ней и спустившись ниже к колющей коротко стриженой бороде. Альфа перехватывает его ладонь своей, берет и прижимает к губам, поцеловав внутреннюю часть. Мурад прикрывает глаза, а Флорину кажется, что связь между ними крепнет. Она почти осязаема, и это пугает. И именно в этот момент единения он берет и сам же все разрушает. Один вопросом. — Зачем вы приказали привести в гарем сироту? Альфа открывает глаза, нахмурившись. — Скажите мне, что вы непричастны к смерти его брата… что это сделали не вы. Скажите. Это правда важно для меня. Но Мурад молчит, подтверждая худшие опасения омеги. Альфа вмиг холодеет, отстраняется от него, отпускает руку. Садится, запустив пальцы в волосы, откинув их назад. — Но зачем так жестоко? В чем его вина? — омега спрашивает тихо, он тоже привстает, зацепившись взглядом за четкий профиль в полутьме. — Жизнь шлюх коротка. Жадность к деньгам к добру не приводит. — А вы знаете, на что ему нужны были деньги?.. А сиротку вы забрали зачем, чтобы удовлетворяться его страданиями?.. — Эльфинур, — резко называет его другим именем. И уже по тону ясно, что дальше лучше его не донимать. Но Флорина не так просто остановить… — У меня нет права голоса точно так же, как у вас нет совести, мой господин. Можете убить меня за мою дерзость, я ведь уже отдал вам свое тело, выходит, я тоже шлюха, и жизнь моя точно так же стоит пять серебряных монет. — Выйди. Флорин быстро поднимает с пола надорванную тунику, надевая ее и подбирая накидку. Но обернувшись назад, он видит на его лице гримасу не злости, а… печали. И это очень не похоже на того Мурада, которого он знал. Омега кланяется и исчезает, а за дверью осознает, что за такие слова шехзаде действительно мог его убить. Или хотя бы ударить, избить. Приказать бросить в темницу или всыпать плетей за непокорность. Но ничего из этого не произошло, его попросту выгнали, и это довольно… великодушно. Флорин замирает, он вдруг осознает, что, возможно, значит для Мурада немного больше, чем может предположить. Он ему нужен. Живым. Альфа не наигрался им вдоволь. Но что будет, когда его интерес угаснет? Его ждет та же участь, что и брата Каиля? Или… для него уготовано нечто ужаснее быстро перерезанного горла? И с этим чудищем он недавно делил постель, отдавшись ему без сопротивления… Флорина словно помоями окатили. Он ощущает себя грязным. Даже понимание безвыходности его не оправдывает, он ведь мог сопротивляться, не даваться до конца, погибнуть, но зато чистым…И вместо этого он выбрал смиренно раздвинуть ноги. Ему мерзко от самого себя. Омега задыхается от кома в горле и подкативших слез. Он сам себя ненавидит за слабость, за то, что поддается каждый раз, когда Мурад склоняет его к близости. Как же ему плохо от этого… “Никчемный омега”, — шепчет, стиснув зубы. Флорин с трудом отрывается от стены, к которой, казалось бы, намертво прирос спиной. Он идет следом за слугами, которые дожидались его у покоев. А мир будто вертится… Одно облегчает его состояние: Мурад отправится далеко и, вероятно, больше не вернется. Никогда. Но облегчение длится ровно до утра. Потому что утром приходит Джан ага и сообщает о решении шехзаде. — Хатун, ты отправишься вместе с господином. Таков его приказ. Что, смотришь, как на шайтана лысого? Собирайся в путь…