Пока никто не видит

Сейчас... Сейчас-сейчас. Совсем скоро. Сначала Стив держался нормально. С жалкой дисциплиной, которой учат в приличных домах, по типу: не суетись, не топчись, найди себе дело, руки чем-нибудь займи, не превращайся в идиота, который вскакивает на каждый щелчок внизу. Сел за стол. Открыл учебник. Посмотрел в страницу, как в пустой аквариум. Закрыл. Поднялся. Прошёлся до шкафа, обратно, к окну, от окна. Взял кассету, покрутил, не вставил. Лёд в стакане давно расползся и плавал мутной водой, а он всё равно время от времени брал этот стакан, в поисках холода, способного вернуть чувства. Ничего уже не приводило. Комната стояла вокруг него чистая, прям вылизанная до скрипа. Здесь не живут, здесь хранят сына в коробке до особого случая. Здесь всегда воняет хлоркой. Белые стены. Мёртвый воздух. От него хотелось не дышать, а выбить окно локтем. Самое паршивое, ждать не получалось красиво, как в сказочках про любовь и подростковых сериалах на mtv. Не было в этом ничего такого, о чём потом можно думать романтично. Хуй там. Это выглядело унизительно. Позорно по-животному. Тело раньше головы срывало стойку. Где-то хлопнуло - он уже поднял лицо. Фары прошлись по потолку - сердце уже дёрнулось, уже рвануло к горлу, уже на секунду стало жарко в ушах, и только потом доходило: не то. Опять не то. Машина проехала мимо. Сосед вышел мусор выбросить. Лёд в холодильнике треснул. Дом скрипнул трубами. Робин периодически звонила и в какой-то момент просто начала этим раздражать. Она сбивала с толку, спрашивала его состояние, беспокоилось, а он, в упрёк себе самому - ждал вообще не её голоса. Он лёг. Полежал секунд сорок, может, минуту. Подушка под щекой сразу стала раздражать - как уже использованная. Стив перевернул её. Стало холоднее. Нормально ровно на две секунды. Потом опять. Тупой, неадекватный жар. Он сел, спустил ноги на ковёр, уставился в дверь. Да нет, не в дверь. В ручку. Просто потому, что ручка - это про вход, весомый звук, воображаемые шаги. Позорище. Он сам бы такого посмеялся, месяц так раннее. Если бы увидел со стороны какого-нибудь другого человека, сидящего ночью в своей дорогой спальне и таращащегося на грёбаную дверную ручку так, будто она сейчас ему жизнь вернёт. А тут не смешно. Тут во рту сухо. И под грудиной всё не на месте, всё будто кто-то взболтал, как паршивый коктейль в пластиковом стакане, и пузырьки поднимаются выше, давят изнутри. Жар. Он встал резко, мерзко от себя. Подошёл к окну. Дёрнул штору двумя пальцами. Их улица. Газоны под линейку. Машины спят как не запятанные младенцы. Фонари стоят через одинаковое расстояние, как зубы у чучела мёртвого зверя. На таких улицах не ждут никого до дрожи в пальцах. На таких улицах не липнут к окну лбом. Здесь надо быть вымытым, выглаженным, с хорошей осанкой, с правильной фамилией, с нормальной девушкой, с планом на колледж. Здесь вообще нельзя хотеть другого так, чтобы потом комната сужалась и казалась не помещением, а стеклянной банкой. Вся ровная до сантиметров планировка тратила последний смысл. Но Стив хотел. И именно от этого хотелось выть. Само по себе желание было терпимым. Но то, как оно его унизило, как быстро свело всю его красивую, собранную жизнь к помойке из чувств. Просто приди. Хоть на пять минут. Хоть мимо дома проедь. Хоть дай понять, что мир ещё не умер окончательно, что в нём всё ещё может что-то дёрнуть за нерв так, что кровь пойдёт быстрее. И он прислонился лбом к стеклу. Холодное. Постоял так, пока окно не запотело от дыхания. В отражении лицо поплыло - своё же, а неприятно смотреть. Никто не просил сидеть, как последний зависимый. Никто не шептал на ухо «жди, я приду».Всё между ними всегда шло через клыки, любое лишнее слово уже стыдно, уже катастрофа. А он всё равно ждал. Запястьями, где бился пульс. Коленями, где сводило от мыслей о чей-то шее. Челюстью, которую всё время хотелось сжать до боли. Пустыми ладонями. Даже зубами, блять. Как собака, которая уже слышит не шаги, а позорную одну возможность шагов. Стив отошёл от окна, прошёлся по своей вылизанной территории, где всё стояло на своих местах. Только внутри уже давно не комната была, а подвал, полный сырого, одинокого электричества. Потряхивало. Он сел на пол у кровати, спиной в матрас, ощущая холодок с пола. Потянул заусенец на пальце, сорвал больше резким движением и смотрел на тёмную каплю, выступившую на коже. Боль всегда имеет разные формы и способно к трансформации, как вода. А ожидание, оно бесформенное. Ползучее. Не сидит на одном месте. То то под рёбром, то в животе, то почему-то в гортани. И от него не спрячешься, потому что оно уже не рядом с тобой. Оно и есть ты. На этот вечер, на эту ночь - точно. Он пытался злиться. На него, конечно. На себя сильнее. На весь этот цирк. На то, что стоит только закрыть глаза - и всё, готово, понеслось. Куски. Шея. Усмешка одним углом рта. Пальцы, возящиеся с зажигалкой. Волосы на затылке. Этот раздражающий, невозможный способ стоять наплевательски, а тебе почему-то не безразлично. И сразу всё внутри оживало, будто кто-то врубил ток по проводке, которая уже дымится. Стив вскакивал, делал круг по комнате, едва не задевая тумбу бедром, опять смотрел на часы. Прошла минута. Всего одна. Он уставился на циферблат с такой ненавистью, будто это злой насмешливый, кривой рот. В ожидании даже минуты становятся уродами. Безобразно длинными. У них появляются кишки. Их приходится проживать по частям. Пять секунд - прислушаться. Ещё пять - представить. Потом отругать себя за то, что представил. Потом опять прислушаться. И на каждом таком круге надежда не делается тише. Она глубже врастает в кости. Хочется встретиться, но не скучал. Скучал - это слово для нормальных, у которых день прошёл и вечером стало по сладкому грустно. Тут другое. Костями хочется. До дискомфорта. До того, что собственная кожа кажется не той температуры. До того, что серость этой комнаты уже не просто бесит - душит. Вязнет на лице, лезет в рот. Ему нужно было не сообщение. Не объяснение. Не умное и ясное. Нужно было снова почувствовать этот удар по внутренностям, после которого весь мир из ватного становится резким, и кровь заново поняла, куда ей бежать. Внизу звякнуло. Он встал. Тело сорвалось. Сердце тоже. Настолько резко, что потемнело по краям зрения. Он стоял посреди комнаты, босой, злой, уже почти живой, весь натянутый в один слух, в один пульс, в одну идиотскую, невыносимую надежду. Тишина. Потом знакомый, тупой грохот. Холодильник опять сбросил лёд. Стив медленно сел обратно на край кровати. Ладони повисли между колен. Голова опустилась. И в этой позе он услышал самую мерзкую вещь в потоке сознания: ждать человека - это не когда время тянется. Это когда тебя самого растягивает по этому времени, как тонкую струю грязи по подошве. И ты уже не человек. Так. Остаток. Нерв. Плохо собранный силуэт, который держится только на одной мысли - ещё чуть-чуть. Ещё немного. Сейчас. Наверное сейчас. Билли проснулся от жара, что провалился глубже и не палил кожу сверху, не вываривал глаза изнутри, а ломал исподтишка. Горло першило. Нос был забит, одна ноздря почти не дышала. Мерзкий привкус во рту напоминает о том, что вчера нельзя было смешивать. Он полежал ещё, не открывая глаз до конца, только щурясь в серое утро. Из-под кровати тянуло холодом. Пол ли внизу или ледяная корка. Подниматься и проверять не хотелось. Хотелось лежать дальше, привалившись щекой к нагретой подушке, и не шевелиться, пока дом не объявит вердикт по тому, что с ним делать. Наказать или простить. В доме тихо и пусто. Эта тишина не убаюкивала, а вызывала раздражающую концентрацию на одном и том же объекте. Он всё-таки сел. Одеяло сползло с плеч, холод сразу полез по спине. Билли шмыгнул, потёр переносицу костяшкой, посидел на краю кровати с мутной головой и босыми ступнями, зависшими над полом, как перед прыжком в омут. Потом выдохнул сквозь зубы и встал. Доски под ногами оказались именно такими, как и ожидалось, сука, ледяными. Он перекосился, втянул живот, от этого не станет теплее, натянул через голову первую попавшуюся футболку и завернулся в одеяло, как в халат. Кухня смешна. Праздник отсюда съебался ещё ночью, споткнувшись о порог, и забыл половину своего мусора. На столе засохший соус стянулся тёмной коркой у края тарелки. Чаша с салатом, сверху взялся рыхлой белёсой плёнкой, гранатовые зёрна теперь не выглядели бодрыми, а наоборот, как глаза пьяницы после трёх суток без сна. Всё смешалось в кислую утреннюю помойку, которая бывает только после застолий: курица, соя, сладкий парфюм Сьюзен, сигаретный дым, хлопушки, какой-то фруктовый ликёр, рыжие волосы на расчёске, шампанское. О, шампанское. На древесине у края стола подсохла лужа. Вчера она, наверное, казалась забавной, праздничной. Под столом, приткнувшись к ножке, стояла недопитая бутылка. Билли наклонился, поднял её, подержал перед окном. Пена в ней умерла давно и капризно не притворялась живой. Он отвинтил крышку и сделал пару глотков. Шампанское было плоским, тоже кислым, с усталым и картонным привкусом. Пузырьки кое-как долезли до нёба и тут же сдохли. Горло неприятно дёрнуло, он сощурился, шмыгнул опять, но внутри всё равно стало чуть тише. Не в смысле здоровья. Здоровье уже пошло нахуй. По нервам. В углу стояла ёлка. Без праздника, обиженный кусок хвои, как ребёнок, которого поставили лицом в угол и наказали за слишком «провокационное» поведение. Мишура сползла набок. Одна бумажная снежинка висела на нижней ветке. Лампочки не горели. Под ёлкой лежали коробки-муляжи, яркие и пустые. Он посмотрел на всё это, зевнул в кулак. Билли сел за стол. Одеяло сползло с одного плеча, он не поправил. Пальцы по очереди постукивали по краю столешницы. Бешенства уже не было, но остались отголоски. Он посидел ещё немного, допил остаток из бутылки, потом встал и поплёлся в ванную. Душ сделал горячим, выше того, что можно назвать нормальным. Хотелось не освежиться, а добить озноб. Вода обожгла плечи, потом расползлась по спине тяжёлой жаркой ладонью. Пар забил зеркало белой кашей, смыл с кожи остатки дыма, шампанского, чужих запахов. Ничего великого. Просто стало легче не мёрзнуть. Когда он вышел в коридор, вытирая волосы полотенцем и второй рукой придерживая его на бёдрах, входная дверь шарахнула громко и неожиданно. – Святые боги... – Билли дёрнулся всем телом и судорожно перехватил полотенце. Через секунду на него уже навалились двое. Смех, касание улицы, две разные по ширине ладони по спине, по плечу, по мокрой шее. Один из этих дебилов чуть не сшиб его обратно в ванную. – С праздником, дорогой, – растянул Джейсон, уже хохоча, уже обняв его за шею и тряхнув. – Всех благ, всех благ, всем счастья, всем здоровья. Патрик рядом задыхался от бега и хлопал Билли по спине. – Да отъебитесь вы, – буркнул Билли, ухмыльнувшись раньше, чем успел этого не сделать. – И вас с тем же. МакКинни утёк на кухню, как к себе домой. Оглядел стол с искренним интересом, откопал на тумбе чистую ложку, заглянул в миску с салатом, где гранат, как сказано выше, уже выглядел подозрительно, и всё равно зачерпнул. – Мудень, не ешь. – сказал ему Билли вслед, по пути брызгая дезодорант на подмышки. Флакон бросил на диван, там и оставил. – Это вкусно. – промычал Патрик с полным ртом. Джейсон крутанулся в гостиной, взглядом быстро пересчитал пустые кресла, коробки под ёлкой, тишину, и лицо у него на секунду стало менее праздничным и более задумчивым. – А где все? – обернулся он. – Где мелкая? Билли почесал нос, придерживая полотенце пониже, чтобы оно не улетело. – Уехали, – зевнул он так, будто это вообще ничего не значило. – Я тут один всю неделю гнию. Пацаны переглянулись. Быстро. С явным намёком. Один уголок губ у Карвера дёрнулся. Тот самый сигнал. Билли этот язык знал хорошо и тяжело выдохнул простуженным смешком. – Ну не, пацаны... – Да ладно тебе, – Патрик уже высунулся из кухни с ложкой, салатом и абсолютным отсутствием брезгливости. – Неделя свободы, дом под тобой, грех не использовать. – Лишних звать не будем, – подхватил Джейсон, двигаясь за Билли по коридору, будто решение уже принято и обсуждать нечего. – Свой движ. Спокойно. Без каких-то там... – Каких-то там вас. Вы тут и есть лишние, – отозвался Билли. – Да мы не спрашиваем, чувак, – важно поправил Патрик и снова сунул в рот ложку. Билли ушёл к себе в комнату всё ещё в одном полотенце. Те, конечно, за ним, как два хвоста. – Я переодеваться буду. – Да что мы там не видели, – отмахнулся Патрик и уселся прямо на пол у стены. – И что мы там не трогали, – добавил Джейсон. – Завались. Через пару минут Билли уже сидел на застеленной кровати в футболке и джинсах. Волосы ещё влажные, на шее после полотенца покраснение, глаза сонные, но в уголках уже шевелилась искра, как только вокруг снова кто-то был, что-то говорил, двигался, лез. Патрик на полу в спортивках, между колен тарелка. Джейсон вертелся посреди комнаты, как в музее бардака. Поднял дисковод, посмотрел. Пнул носком кроссовок. Подобрал старую бейсболку с изображением чупа чупса, нацепил себе на затылок. – Фу, кислятина, – сказал он, всё-таки отобрав у Патрика ложку и попробовав. – Нормально, – Патрик забрал ложку обратно. – А вы отпраздновали как? – лениво спросил Билли, вытянув ноги и глядя на них обоих как на непрошеных питомцев. Снисходительно и безысходно. – Семейно. – Патрик закатил глаза. – Тётки, дети, салаты, тосты. Двоюродная сестра пришла. – О, любимая тема, – сразу оживился Джейсон. – Расскажи, как вы обменивались генетикой. А то я заметил, любишь ты про неё рассказывать. – Да она просто красивая, боже. – А ты гад. – А ты завидуешь, что у тебя не такие громкие семейные праздники. – Да, потому что у меня семья не хочет меня ебать, Патрик. Патрик задохнулся от смеха и швырнул в него мятой салфеткой. Та прилепилась Джейсону к груди и медленно сползла. – Дегенераты, – фыркнул Билли и тоже усмехнулся. Разговор родился на глазах. Где кто пил, кто блеванул, кто с кем сцепился на парковке у торгового. Они перебивали друг друга, заполняя всю пустоту своим громким присутствием. В комнате стало теплее. Тупая простуда на пару минут отступила в сторону. Билли слушал вполуха, вставлял едкие реплики, иногда просто смотрел на них и чувствовал, как дом, час назад пустой и потухший, снова оживает от голосов и грязных кроссовок на полу. Потом тема свернула к исходному. Подростковые сборы. – Крисси позвать... можно будет? – спросил Билли ровно, глядя на Джейсона. Карвер в этот момент ковырял ногтем коробку из-под кассеты. Ноготь застыл. Лицо треснуло по краю. Глаза дёрнулись, ибо он хотел посмотреть не на Билли, а мимо. Челюсть под кожей сжалась. Он вдохнул один раз, потом второй, медленнее, и поверх этого крошечного провала натянул обратно своё нормальное лицо. – Да, – кивнул он. – Путём всё. Патрик молчал. Билли тоже. Оба ему не поверили, так что даже не пришлось переглядываться. Но оба сделали вид, что поверили. Так проще. Так хотя бы разговор не начинает пахнуть кровью. – Ну и окей, – сказал Билли, откинувшись на руки. – Окей, – повторил Патрик тонким голосом. К обеду они рассосались. Патрик свалил «договориться» за травку. Джейсон ушёл к Тине, залечивать свои вмятины способами, которые считал взрослыми и полезными для мужской психики. Дверь хлопнула. Потом ещё раз. И дом снова опустел. Тишина после них. Билли немного посидел за приставкой. Пиксельные машины ездили по пиксельной трассе, тупо, бесконечно, без риска, без бензина, без искусственной кожи под ладонями. Он тыкал в кнопки, иногда выигрывал, но мысли всё равно съезжали в другое русло. Контроллер выпал из рук и ткнулся в покрывало. Билли сел, опершись локтями о колени, и уставился на ладонь. Цифр там уже не было. Паста от ручки Харрингтона окончательно смылась в душе, потекла в слив вместе с шампанским, дымом и остатками температуры. Но он ещё в ту ночь после бала переписал номер на клочок бумаги. Этот заветный клочок сейчас лежал между пальцами. Лёгкий, сухой. Почему-то тёплый, тоже успел взять его температуру. Он провёл подушечкой большого пальца по цифрам. И от этого мелкого прикосновения в животе поднялось знакомое странное чувство, как когда машина перелетает через лежачий полицейский. Медленно поднимается, идёт к телефону, будто коробка связей может укусить. Кладёт один палец на диск, проводит по цифрам, набирает неторопливо, вслушиваясь в каждый щелчок. Стив уже не ждал, по крайней мере пытался себя в этом убедить. Сидел на кровати, навалившись локтями на колени, и тёр лицо ладонями так долго, что кожа на скулах начала гореть. Робин ещё крутилась по краю головы, её имя, её голос, её попытка вытащить его на поверхность, но всё это уже не держало. Телефон молчал несколько секунд. Ровно столько, чтобы он успел поверить в тишину. Потом зазвонил снова. Гудки тянутся. Каждый – как небольшой толчок. Стив дёрнулся резко, всем телом, как от укола под ноготь. Первая мысль вышла раздражённой, усталой: опять она. Могла по пять раз за день звонить и за все разы ни сказать ничего конкретного. Он не схватил трубку. Посидел ещё, глядя в пол между тапок. Мысленно оскорбил гипотетическую Робин. Потом всё-таки потянулся. Пальцы легли на пластик без желания. – Алло? Голос на другом конце провода тёплый, немного хриплый от сна или от вчерашнего. Стив. – Привет, – Билли сам не замечает, как уголки губ поднимаются. Не контролирует это, и тон выходит мягче, теплее, чем он планировал. – Это я. Он прислоняется плечом к стене, свободной рукой крутит прядь волос на палец. Даже не осознает, как тупо он сейчас выглядит. Стив выпрямился так резко, что кровать под ним скрипнула. Плечи сами встали на место. Ладонь, ещё секунду назад тяжёлая и мёртвая, сползла к телефону и машинально провела подушечками пальцев по холодному диску. – Привет, - сказал он, и собственный голос прозвучал чужим. Живым. Слишком живым после того, что было раннее. – С Новым годом. Сказал быстро и жадно, пока это тепло не успело свернуться обратно. Пока не стало стыдно за то, как мгновенно всё внутри отозвалось на одно только "алло" по ту сторону. – Ну… как ты там? Ждал? – спросил вроде в шутку, но вопрос прозвучал честно. Он слушал цепко, без привычной рассеянности, которую обычно натягивал на себя как рубашку. Ловил шероховатость голоса, сиплость, паузы между фразами, тот лёгкий смешок, который Билли, кажется и сам не всегда замечал. В трубке у него всё звучало ближе и интимнее. Он стоял не в другом доме, а в паре шагов, просто в темноте. Слушает. Голос Харрингтона даже через провода лезет под вены, где у него обычно только шум. – А ты как? – Я тоже нормально, – фыркает Билли, хотя это «нормально» очень на любителя. – При встрече расскажу. Глаза машинально цепляются за бардак на столе: пустые тарелки, смятые салфетки, не до конца убранный праздник. Рука лениво ложится на пояс. – Слушай… – он чуть смещает телефон, откашливается тихо. – Хотели сегодня у меня собраться. Только наши будут, толпу поднимать не хочется. Делает паузу, проводит ногой по полу. – Ну. Ты как-бы … тоже приходи, – добивает, будто между делом. С той стороны – вдох, короткое молчание, и он почти видит, как Стив хмурит брови, прикидывает, взвешивает. – И… – Билли вдруг сам не верит, что говорит это так спокойно, – может, со мной в торговый сгоняешь? Я за тобой заеду. Возьмём там чего-нибудь покрепче. Выходит, что да. Они увидятся ещё до того, как дом окончательно остынет. Дом Билли. Люди. Шум. Чужие лица. Всё это обычно вызывало у Стива одно желание - держать спину прямо и искать выход глазами. Но сидеть дальше здесь значило сдохнуть поаккуратнее. – Да, - сказал он и сам услышал, как спокойно это прозвучало. Даже подозрительно спокойно. – Я согласен. – И сгоняю, - отозвался он сразу, и улыбка сама расползлась по лицу, такая открытая, что он бы её сейчас никому, кроме трубки, не показал. – Буду ждать у забора, Билли. Билли слушает его до последней фразы, потом медленно кладёт трубку, но ладонь какое-то время всё ещё держит её. Он слышал, как его имя произносят тысячи раз в совершенно разных тональностях. Но то, как его произнёс Стив, неприлично сносило крышу. А Стив после этого ещё пару секунд держал трубку у уха, хотя разговор уже кончился. Не хотел сразу выпускать из руки этот кусок пластика, через который несколько минут назад в него вернулась жизнь. Поднялся сразу. Без зависания на краю кровати, без тупого сидения в одной позе. Открыл шкаф, перебрал вещи не глядя, но пальцы всё равно выбрали нужное. Голубые джинсы, плотные, знакомые. Тёмно-зелёный свитер, чуть растянутый на манжетах, зато тёплый. Куртку он уже схватил на выходе, наполовину в руке, наполовину на плече. У зеркала всё же задержался. Лицо бледноватое. Под глазами тени, не драматичные, просто въевшиеся. Волосы в беспорядке. Он провёл по ним ладонью, убрал со лба, пригладил, но не стал выстраивать всё в свой обычный идеальный фасад. Рука замерла на затылке. «Я хочу чтобы он меня видел» Стоял, смотрел на своё отражение и чувствовал, как от этой простой, почти детской честности начинает сводить живот. Не дорогую, гладкую версию себя, которую все привыкли получать на входе. А просто себя. Он вышел из дома с раздражением, словно если задержится ещё на секунду, дом снова сомкнётся вокруг него своими правильными стенами. Холод врезался сразу. Сухой январский, с тонкими иглами по шее и запястьям. Стив понял, что с одеждой всё равно не угадал. Мороз уже лез под свитер, трогал кожу под рукавами, кусал там, где ворот куртки оставил щель. Пальцы начали подмерзать, но он упрямо не прятал руки в карманы. Хотел чувствовать всё. До конца. Мороз по суставам, сухой воротник на шее, дым в лёгких, как хрустит под ботинком подтаявшая корка у края сугроба. Холод пробрал сильнее, по ключицам, под свитер. Он втянул голову в плечи, выдохнул густой белый пар, но обратно в дом не пошёл. Туда не тянуло совсем. Там тишина была вредной. Здесь она ждала вместе с ним. Слушала улицу. Слушала снег. Слушала, как он снова и снова поднимает голову на любой звук. Билли припирает дверь плечом. Брелок баскетбольного мяча на ключах звякает и прячется в кармане. Поправляет косуху за края резким рывком и запрыгивает в машину. Тело отзывается лёгкой вибрацией – заводится не только мотор. Резкий поворот, удар в грудную клетку, выезд из центра. Он рубит водителя с правой полосы, мельком ловит недовольную морду в зеркале и усмехается, заранее представляя набор пожеланий в свой адрес. Силуэт Стива засвечивается ещё на въезде. Сначала как пятно у ворот, потом как человек, которого всё равно мало – хочется ближе, вплотную, врезаться в его личное пространство. Билли не привык настолько кем-то интересоваться. И это любопытство обжигает. Тормоз. Короткий скрип. Открытая дверца. Стив наклоняется, садится, дверь захлопывается глухо. Взгляд Билли скользит по лицу – от переносицы до уголка губ. Как всегда завораживает. – Бэмби, – пальцы цепляются за пальцы, он не спешит отпускать, прожигает момент взглядом. Стив косится сначала на их руки, потом на него. Не дёргается. Только чуть сдвигает брови, как будто ему и смешно, и не смешно одновременно. – И тебе привет. Потом тот спохватывается, выдёргивает руку и возвращает ладонь на рычаг. Радио бубнит про усиление ветра. А стук носка ботинка по полу – про его несобранность и навязчивый контроль над собой. – Вообще… внеплановая тусовка вышла, – выдавливает, жуя изнутри губу. – Я не хотел, но Карвер с Патриком, как обычно. На этом фраза обрывается. Как будто речь репетировал, а ветер вытряхнул все заготовки. Стив спокойно, кратко отвечает, поворачивает к нему голову. Улыбается. И этим бьёт ниже пояса, даже не пытаясь щадить чужие лёгкие. – Кто бы мог подумать. Билли ловит улыбку краем глаза, тупеет в ответ, уголки губ разъезжаются шире, чем он себе обычно позволяет. Светофор вспыхивает красным, машина мягко тормозит. И хорошо, что есть формальная причина не жать газ, пока руки чуть подрагивают на руле. – В общем, да… – пальцы кругами идут по ободу. Одна рука на руле, другая зависает возле его колена, держит жалкие пару сантиметров дистанции. Он прищуривается, цокающе выдыхает и уже в лоб тянет указательный палец к его лицу. – Что это? – проводит по пустоте под глазом, не касаясь, очерчивая тёмные круги. – Не спится, Харрингтон? – ухмылка выходит мягче, чем слово. Стив чуть ведёт головой назад. Не отстраняется до конца, просто следит за пальцем. За этим почти-касанием. – Видимо, да. Не спится. – Что же тебе так спать не даёт, а, – голос с подковыркой, но без иголок. Вопрос звучит как шутка, а сидит как реальный интерес. Стив молчит секунду. Смотрит вперёд. На красный. На серую дорогу. На всё, что не его лицо. Потом всё-таки отвечает: – Много чего. Дом. Люди. Голова. Сам выбери, что тебе больше нравится. Билли хмыкает. – Тяжёлая жизнь идеального мальчика? Понимаю. – Ещё бы ты не понимал. Он смотрит прямо, пару раз вскидывает брови и возвращает взгляд на дорогу, вдавливая передачу. Зелёный. На парковке Старкорта суета, как в вульгарном клипе: дети тянутся за руками родителей, родители тащат здоровенные пакеты с акции. Вход проглатывает толпу и тут же выплёвывает обратно уже с сумками. Билли идёт рядом. То ускоряется, то сбрасывает шаг, плечом легко задевает Стива, проверяя, насколько тот твёрдо держится рядом. Стив держится. Не льнёт, не шарахается. Просто ловит темп. Один раз поворачивает к нему голову, когда плечо снова цепляет плечо, но ничего не говорит. Только уголок рта двигается, будто он заметил проверку и не против подыграть. – Грёбаный Старкорт. Как всегда толпа, – лениво отмечает Билли, окидывая взглядом очереди в продуктовом. Руки в задних карманах, походка развязная и расслабленная, нос привычно чуть приподнят. – Не делай вид, что тебя это волнует. – спокойно отвечает Стив. – Точно, меня ведь волнует только алкоголь по скидке. – Через улыбку отвечает он и всё ещё старается уловить с ним зрительный контакт. – Ага. – Стив не может поднять голову. Смотрит в свою обувь и ненавидит свои слабости. Билли приглядывается, замечая, как тот старательно избегает его взгляда и закатывает глаза. Не понравилось. Хотелось заставить его смотреть. – Ой. Вот так ты меня видишь да? Алкашом? – Слегка сморщил нос, имитируя обиду. – Я не... – Тут же завёлся Харрингтон, также, как заводился когда кто-то из младших говорил слишком инфантильную дурь, и хмуро поднял голову, но опешил, потому что Билли засмеялся. Тихо и без злобы. Стив не смог договорить, и взгляд отвести тоже. Под таким светом глаза напротив были почти бирюзовые. На уголках морщинки. Голос звучал так обыденно, что было не по себе. Это же не тот смех, с которым он кричал на тренировках. Не тот, с которым крушил всё вокруг. Просто звук, который почему-то до ноющей боли отзывался в груди. Билли замолчал, но улыбаться не перестал. Слабо толкнул плечом по плечу и кивнул головой вперёд, чтобы продолжить идти. – Чего мух ловишь, бэмби? Пошли уже. Гул витрин, музыка из разных магазинов наползает друг на друга. Со стойки с конфетами шуршит фольга, пахнет сахаром и пластиком. Он нащупывает в кармане пластины "Trident", сворачивает к стеллажу, дёргает Стива за руку, разворачивая к себе. – На, – кидает в ладонь две подушечки жвачки, сам ловко распаковывает свою. Стив смотрит на жвачку у себя в руке, потом на него. – Это очень трогательно. – Жуй. Ротиком, Харрингтон, ротиком. – Вскидывает брови Билли и намеренно ведёт себя нелепо. Хочет, чтобы он расслабился. – Да иди ты на хер. – Нахмурился Стив, но через кривую улыбку. Он держится непринуждённо: движение, касание, мелочь в руку. На деле понятия не имеет, как с ним себя вести, когда вокруг не тёмный зал, не вечеринка и не драка, а обычный торговый центр и тележки. Стив что-то бурчит про мятный вкус. Билли вскидывает брови и облокачивается на поручень эскалатора. – Мятный мой любимый, если тебе интересно знать, – бросает он. Звучит почти обвинительно, хотя под текстом другое. Стив закидывает жвачку в рот, жуёт пару секунд и только потом отвечает: – Запомню. Смотрит на профиль. Усталость второго дня удобно на нём лежит. Хочется выругаться под нос от того, насколько ему это идёт. Мимо проходят знакомые лица из школы. Пара парней из команды тормозит, жмут руки обоим, кивают и уходят дальше. Вопросов вслух никто не задаёт, но они читаются даже сквозь дежурные улыбки. Билли рядом с ними сразу черствеет. Шутит злее, голос грубеет, жесты становятся резче. Возвращается в роль местного мудака, который никому ничего не должен. И не сказать, что Билли удивлён их взглядам – по ощущениям, слухи уже должны были сдохнуть, как прошлогодний декор. Но нет, жуют до сих пор. Он отталкивает эти мысли, как докучливого комара. Сейчас он чувствует себя свободнее и на подъёме, если не считать тёплое расползающееся ощущение в животе – странную форму тревоги, которую не хочется выгонять. А внутри Стива возникает давление - знакомое, неприятное: «нас видят вместе. Опять будут говорить». Мысль мелькает и сразу гаснет, потому что голос рядом резко сбил поток. – Вот чего им дома не сидится, а, – лениво протягивает и, едва касаясь его спины, подталкивает вперёд. Стив чуть поворачивает голову в его сторону. – Да... Тут всегда как в улее. Он смотрит по сторонам и вдруг вспоминает, как раньше, ещё до всего, иногда думал: а что если устроиться сюда? Не куда-то конкретно, а просто сюда. Кондиционеры, форма, смены, ощущение, что ты часть этого огромного механизма. Безопасного, яркого и предсказуемого. Тогда это казалось смешной идеей - король школы, и вдруг продавец или кассир. Сейчас эта мысль всплывает иначе, спокойнее. Как предчувствие, а не идея. Будто он уже однажды сюда вернётся, но уже другим. Длинный продуктовый. Стеллажи, холодильники, звон касс. Железные тележки стоят рядами. Он идёт рядом. На всё вокруг ему плевать, внимание держится там, где бордовый рукав мелькает у края зрения. – Надо по-быстрому тут всё взять. Ненавижу, бля, людные места. Стив, не споря, выдёргивает одну тележку из сцепки. Колёса визжат. Металл дёргается вперёд. Они заходят в нужный отдел. Становится чуть тише, звук глушится холодильниками. Тележки звенят, колёса постукивают по плитке. Стив жуёт жвачку, чувствуя, как мята остужает язык и горло. Алкогольный ряд длинный, прохладный, с ровными полками. Бутылки стоят, как солдаты. Он останавливается почти сразу - взгляд цепляется за знакомые этикетки. Jim Beam. Jack Daniel’s. Wild Turkey. Он тянется к Wild Turkey 101, взвешивает бутылку в руке, чувствует тяжесть стекла. – Возьмём это, – говорит спокойно и буднично. – Крепкий, как раз. Билли обходит тележку, но глазом держит не полки, а то, куда тянется рука Стива. Тот берёт не первое попавшееся. Читает состав, поворачивает бутылку, щурится, выбирает конкретные вещи. И, не дожидаясь возражений, ставит бутылку в корзину. Звук стекла о металл глухой, уверенный. Билли залипает у полки - стоит чуть боком, перебирает бутылки, прищуривается, будто правда выбирает, хотя по его лицу видно: мысли где-то не здесь. Свет из холодильников ложится на скулу неудачно, подчёркивает всё сразу - и рассечение, и тень под глазом, и то, как кожа там натянута. Стив замечает это. Конечно. Сначала - краем зрения. Потом взгляд цепляется, возвращается. И всё, дальше он уже не может не смотреть. В груди появляется вязкое раздражение, которое быстро переплавляется во что-то другое - тёплое и тревожное. Ему вдруг становится физически неприятно просто стоять и делать вид, что всё нормально. Будто этот маленький порез - его личная ответственность. Билли кивает слегка, уголки рта опускаются, осматривая то, что уже в тележке. Впечатлённо. – Дома то нормально всё было? – Спрашивает Стив, стараясь, чтобы звучало естественно. – В новый год. – А че? – Спрашивает он, упираясь об стеллаж и надувая пузырь из жвачки. Стив смотрит в глаза, потом на пузырь и задевает взглядом губы. – Да ничего. Интересно как встретил. – Сказал он под нос. Беспокойство сплелось с тупым напряжением, которое отзывалось дрожью в коленях. Билли заметил, как дрогнул у него кадык на втором слове и губы растянулись шире. Взгляд прищурился. – Жалею, что к твоему окну не подъехал. Стив сразу же поднял взгляд с рта на его глаза. Во взгляде было много тяжёлого и интенсивного, что сразу читалось, как тот собирается сказать что-то подобное и искреннее в ответ. – Надо было хоть кому-то праздник испортить. – Дополнил он и безопасно усмехнулся, сильнее прикусывая жвачку. Стив тоже не громко ухмыльнулся и пошёл дальше. – Не ссы. Там и без тебя справились. Обходя полки со снэками, Билли почти не смотрит, что именно тащит. Рука работает отдельно от головы. Пакеты летят в тележку один за другим, шуршат, задевают борта, падают на банки и коробки: острое, солёное, красное, зелёное, какое-то ядовито-жёлтое дерьмо с перцем на упаковке. Сам проход узкий, заставленный так плотно. Магазин мстителен. Если уж люди пришли сюда тратить деньги, пусть хотя бы локтями друг друга почувствуют. – Бэмби, а ты содовую любишь? – кидает он вперёд, не оборачиваясь. – Я бы за неё убил, честно. Голос уходит по проходу, царапает жестяные банки, цепляется за стекло холодильника. Тележка поскрипывает впереди. Одно колесо у неё живёт своей жизнью и ноет на каждом втором шве плитки. – Зависит от того, какая. Виноградную не люблю. Апельсиновая слишком липкая. А вот лимонную... ну, терпимо. Если не тёплая. Вообще не понимаю, как люди пьют тёплую газировку. Это мерзко. Билли на полушаге тормозит. Разворачивается, будто просто решил проверить полку позади. На деле вслушивается. Стив не замечает. Идёт себе, глядя вниз, в тележку, на кроссовки. Рука у него свободная, и он ею чуть ведёт в воздухе, неосознанно, когда говорит. Жестами обозначает мысль. – Вишнёвая вообще ужасная, – продолжает он уже ближе. – Как сироп от кашля. Ещё Джонатан. Да, да. Байерс курил вишнёвые Монте-Карло в каком-то классе, я помню. Отвратительно. Ну серьёзно. Он будто всегда пытался показать то, какой он необычный. Шаг ещё. И грудь врезается в чужую. Не сильно, никто не отлетел и тележка не ушла вбок. Один короткий, точный удар телом в тело. А ведь это и запомнится. Билли на автомате хватает его за локоть. Пальцы сжимаются крепче, чтобы Стив не качнулся. И чтобы самому не делать шаг назад. И всё. Улыбка медленно сходит на нет. Медленно, как тёплая вода с кафеля. Вместе с ней уходит и привычное желание тут же ляпнуть неуместное. Про неуклюжесть. Про глаза. Про то, что Харрингтон сейчас сам себе нос сломает на ровном месте. Ничего не выходит. Он только смотрит. Сначала ниже. На горло. Там под кожей идёт глоток, неуверенно, как будто Стив тоже ещё не понял, что именно сейчас произошло и почему от этого по спине так быстро пробежало живое. Потом выше. К губам. К переносице. К уставшим глазам, которые вблизи выглядят не слабее, а холоднее, больнее, красивее. Билли сам не понимает, чем дышит в этот момент. Воздух вроде есть. Торговый центр шумит, кто-то в конце ряда смеётся, упаковка чипсов хлопает о железный борт тележки, ребёнок ноет за соседним стеллажом, музыка сверху всё ещё давит своей праздничной пластмассовостью. Но всё это в стороне. Состояние идёт ровными волнами без паники. Просто рядом с ним вдруг стало слишком хорошо. Настолько, что тело делает короткую паузу, и забывает, зачем ему вообще двигаться дальше. Так хорошо, что сука больно. Стив поднимает взгляд. Упирается в него вплотную. Сначала – в подбородок, в рот, будто ещё не решается сразу в глаза. Потом всё-таки выше. – Осторожнее, – тихо говорит он, и голос выходит хрипловатее, чем секунду назад. Не то из-за магазина, не то из-за этой близости, которую уже поздно делать вид, будто никто не заметил. Нелепые люди вокруг. Нелепые декорации, которые только мешают стать ближе. Билли держит его за локоть, не отпускает. Рассматривает лицо под новым углом, с этого опасного расстояния, где всё приближено к мелочам. Уголки рта снова ползут вверх, но это уже не та ухмылка, которой удобно отмахиваться. Эта медленнее. Темнее. Такая реальная, точно не для обычной прогулки за бухлом. Стив косится на его пальцы у себя на локте. Потом опять на лицо. – Ты... меня держишь. Это неловко. Сказал спокойно. Но не дёрнулся. Не убрал руку. И этим испортил всё окончательно. Билли отлипает только затем, чтобы потянуться дальше. Мимо его шеи, мимо плеча, что Стив остаётся зажат между ним и стеллажом. Не впритирку, не настолько, чтобы это уже нельзя было списать на тесный ряд и ебаный магазин. Но достаточно. Очень достаточно. Харгроув на это и рассчитывал, когда тянулся за швепсом над его плечом. Холодный металл банки ложится в пальцы. Он вытаскивает одну, потом вторую, задевает рукавом край его свитера, чешет висок, утыкается взглядом в этикетку так сосредоточенно, будто правда всю жизнь мечтал изучить состав именно этой содовой. – Обязательно надо их попробовать... – пробубнил под нос, взяв два разных. – Умру, если не попробую. Новинка какая-то. Стив медленно выдыхает через нос. Почти смеётся, но всё ещё не знает как на происходящее правильно среагировать. – Трагедия века. – Наконец-то отодвигается и поправляет волосы. – Не язви. Я сегодня хрупкий. – Указывает Билли на царапину под глазом, которую Стив обеспокоенно заметил ранее. – Пожалеешь? – Боже. Хватит. Тележка снова трогается. Колёса взвизгивают на повороте. Билли идёт уже не впереди, а рядом. Чуть ближе. Это не для нормальных расстояний между двумя парнями из одной школы, если смотреть со стороны. И именно поэтому ни один из них это расстояние не правит, потому что без этого - не было бы общего, ещё не сказанного вслух секрета. Стив катит тележку пару метров молча. Потом всё-таки поднимает банку швепса, которую Билли кинул сверху на чипсы, смотрит на неё и спрашивает будничным голосом. – Почему тебе нравится химозная газировка? – Пузырики. – Прекрасно. – Шёпотом выдыхает Стив и негромко смеётся, глядя на него, как на ребёнка. Билли поймал это выражение лица и закатил глаза, проглатывая смешок. – Прекрасно. – Передразнивая интонацию более напущено. У касс всё уже по традиции напоминает лёгкую стадию массового психоза. Люди стоят в линиях, как на построении. Ругань и звон мелочи. Сканер орёт короткими писками, пакеты шуршат, кассирша с приклеенной улыбкой правдоподобно притворяется, что совсем не хочет убить каждого в этой очереди. Билли выкладывает выбранное на ленту с напускной уверенностью. На деле, старается не дрожать руками лишний раз, ещё с того момента, как ощутил присутствие Харрингтона между стеллажами так близко. Продавщица, девушка лет на двадцать пять с прилизанным хвостом и излишне выщипанными бровями, берёт первую бутылку, смотрит на штрихкод, потом на Билли. И задерживает взрослый взгляд. – Документы есть? Билли даже не сразу понимает, что она сейчас серьёзно. Смеётся в пустоту и смотрит на неё уже серьёзнее. – Ты издеваешься? – Я обязана спросить. – Глаза разуй, прелесть.– он криво улыбается, уже чувствуя, как в голос лезет родная дрянь. – Или ты так познакомится пытаешься? Не хочу разочаровывать, но не в моём вкусе. – Документы, – повторяет она, уже суше. – Не, реально, что за срань? – Билли склоняется чуть ближе к ленте. – По мне не видно, что я уже достаточно взрослый мальчик, чтобы купить выпивки? Продавщица поджимает губы. Стив молчит. Ровно до того момента, пока Билли не успевает ляпнуть что-нибудь ещё тупее. Потом просто, без предупреждения, без комментария, кладёт ладонь ему на талию и двигает в сторону выхода. Спор сразу теряет почву. Сам уже держит пакеты, чек, эту идиотскую содовую, всё сразу. С вежливой улыбкой показывает документы. Ему, к их общему счастью, уже есть 18 и вместо представления, достаточно просто показать доказательства. Билли по инерции ещё пару секунд сопротивляется корпусом, оглядывается на кассу, на эту бабу, на алкоголь, как будто его только что вытащили из драки, которую он почти выиграл. – Эй. Я вообще-то... – Да-да, – спокойно отзывается Стив, не глядя на него. – Тебя оскорбили, унизили, ужасно поступили. Пошли. Пожалуйста. На улицу они вываливаются вместе с холодом. Дверь хлопает за спиной. Билли дёргает плечом, морщится, забирает у него один пакет и уже на ходу продолжает ворчать: – Она больная? Пусть покажет своего муженька. Бьюсь об заклад, на моём фоне будет выглядеть как семиклашка. Стив косится, придерживая пакет повыше, чтобы тот не бил по ноге. – Ты серьёзно сейчас? – Он вскидывает бровь – Ты был в шаге от того, чтобы она позвала охрану. – И что? Им бы тоже ответил. – В этом я даже не сомневаюсь. Стив идёт рядом, и Билли только сейчас замечает, что ладонь на талии отпустила его не сразу там, у кассы, а через пару шагов позже. Он замолкает. Смотрит прямо перед собой, на парковку, машины, серый воздух. Потом всё-таки косится на него. – Ты меня там облапал. Стив даже не пытается оправдаться. – Зато ты заткнулся. Билли усмехается. Забирает из пакета банку, стучит ногтем по холодному металлу и чувствует, как внутри всё ещё ходит тот тихий сдвиг. Дорога обратно уже громче. И Билли, и Стив подхватывают смысл друг друга с полуслова. Мысли обрываются, второй заканчивает за первым. Смешки, переглядывания. Пальцы всё время возвращаются к гладкой поверхности руля – крутят, постукивают, держатся. – Заваливайся, красавчик. Эти балбесы тоже скоро припрутся, – бормочет он, прикусывая сигарету и открывая ему дверь. Боком толкает выключатель, освещая прихожую. Пакет на стол. На кухне уже нет ничего лишнего, кроме остаточного запаха пролитого полусладкого. Он сразу вылавливает из пакета банку с газировкой и падает на диван, закидывая одну ногу на другую. Выжидающе разглядывает Стива. Стив медленно зашёл в дом, дверь за ним тихо щёлкнула, но звук сразу растворился. Он снял куртку, почувствовав, как плечи освобождаются. Свет в зале Билли специально не включил. Так комфортнее и по-странному напряженнее. Коридор даёт чуть рассеянного жёлтого, хватает, чтобы не врезаться в мебель и при этом ничего не казалось до конца настоящим. Он молчал, когда Стив стягивал куртку. Ткань шуршит, молния звенит, плечи разгибаются. Молчал, когда тот закидывал волосы назад, пальцами прочёсывая, и упирался ладонью в подлокотник, устраиваясь поудобнее. Сдерживал дыхание, когда его пальцы сжали в руках своё же плечо. Стив ощущал на себе взгляд Билли. Конечно ощущал. Тот сидел на диване, спина ровная, сигарета в пальцах, взгляд внимательный, но без насмешки, и Стив старался не поддаваться желанию ощутить это внимание полностью. Сознательно не встречался взглядом, стараясь не выдавать себя. Остался в тёмно-зелёном свитере, в котором вышел на улицу, и сел на диван рядом, но чуть сбоку, сохраняя дистанцию. – Садись рядом, чего ты… – вылетело у него слишком тихо, почти мурлыканьем. Глаза расслаблены, но Билли знал: если сейчас попробовать встать, ноги пошлют нахуй. Колени честно держали на месте, как будто их привязали к дивану. Билли втянул дым, задержал, выдохнул медленно. Грудь поднялась, опала, снова поднялась – ровнее, чем внутри. С тяжёлым выходом откинулся назад, оглядывая серый потолок. Кадык дернулся. Стив сел. Не вплотную. Тень от ресниц легла на щёку. Держал руки на коленях, спину прямую, пытаясь выглядеть «нормально», чтобы никто не заметил вязкого желания просто упасть головой на колени Билли и остаться так, наплевав на всё – на скорый приход Джейсона и Патрика, на все правила приличия. Металл холодной банки газировки обжигал пальцы, но это не отвлекало: Стиву было важно держать себя в руках. Он медленно отпивает глоток, чувствует сладость, лёгкую шипучесть, но старается не показать, как всё внутри дрожит от близости Билли, от того, как его присутствие действует на него почти как антидепрессант. Огонёк сигареты ярко загорелся и в тот-же момент остыл, передавая клубок через его губы. – И как оно… быть со мной наедине, без свидетелей? – спросил Билли так же тихо, сохраняя это только между ним и тонкими стенами. На него не смотрел, но явно ощущал его присутствие без визуала. Если посмотрит, точно сорвётся. Стив замер не сразу ожидая такой прямоты. Глоток прервался, сердце колотилось, ладони слегка потели. Внутренняя паника смешалась с возбуждением. Потом, осторожно, ответил. – Хорошо. Наедине… ты не такой идиот, каким бываешь при людях. Билли молчит, просто наблюдает, кивает чуть заметно. Стив чувствует жар в груди, но держит вид спокойного, ровного, хотя пальцы на банке слегка подрагивают. Сигарета дотлела до фильтра, он придавил её в пепельнице. Вкус табака смешался с сладким запахом напитка, который Стив держал у губ. Билли вытянул руку, забрал банку из его пальцев, сделал глоток из того же места. Холодный металл, тёплый отпечаток. – Нормальная. У тебя вкуснее. – буркнул, возвращая. При этом не сразу разжал пальцы, задержав их на его руке. Секунда. Две. Отпустил, как будто ничего не было. Стив мгновенно ощущает, как жар разливается по коже, по спине. Живот замирает, сердце бьётся чуть быстрее. Пальцы машинально ищут пачку сигарет в карманах – нет. Раздражение накатывает волной: ему нужно что-то для контроля. С минутным чувством досады и с коротким внутренним вздохом схватил сигарету из пачки Билли, лежащей на столе. Зажал её между губами и вдохнул дым. Горькая. Намного горче, чем его привычные, но это даже лучше: горечь смешивается с приторностью газировки, лёгкая тошнота накатывает и тут же отступает, когда рядом сидит Билли. – Билли... – Задумчиво говорит Стив, который сидел как на иголках и напряженно сжимал челюсть. – А? – Ответил он и уставился в его профиль, поправляя волосы и удобнее откидываясь на подушки. Очевидно, он тоже нервничал. И то-же ощущал эту «взвинчевость» в такой тесной обстановке рядом. Только вот, скрывать это у него получалось лучше. – Я очень часто думаю о том, что... Через минуту врываются Патрик и Джейсон. Шумно, весело, громко. Они видят Стива, улыбаются, здороваются, хлопают его по плечу и кладут большой пакет на стол. – Ну, ещё некоторые из наших придут, – говорит Джейсон, залезая за пакетами. – Ага. Мы до Робин даже достучались, – добавляет Патрик. Тут же Стив чувствует облегчение: с Робин рядом будет спокойнее. Он откидывается на диван, курит, делает маленькие глотки газировки, даже когда сладость давит на желудок, и наблюдает за Билли. Тот перебирает пакеты, вынимает что-то, проверяет, кивает, губы шевелятся. Стал тем самым Билли по щелчку. Он всегда умел так естественно переключаться. Стив внутренне расслабляется, но глаза следят, ловят каждое движение, каждый жест. Свет в комнате мягко заливал стены, жёлтоватый, но не слишком яркий, отбрасывая на потолок длинные тени. Прошло уже минут пять – вроде бы немного, но внутри Стив ощущал, как тёплая, вязкая атмосфера медленно осела на всё тело. Дома пока только они вчетвером. Парни шумно что-то обсуждали на кухне. Приближающиеся праздники, густой снег в этом году, дурацкие шутки Патрика, на которые Билли то и дело реагировал подзатыльником. Они вертелись вокруг дивана, иногда хлопали Стива по плечу, чтобы убедиться, что он «не заскучал», но он почти не реагировал – просто слегка кивал, не спеша, стараясь держать дистанцию. Он сидел на диване с откинутой спиной, ноги широко раздвинуты. Взгляд чуть расфокусирован, но всё равно отслеживает, где Билли. Каждое движение кудрявого, даже случайное — как руки скользнули мимо стакана, как он наклонился за пакетами, или как плечо задело Стива, — заставляло внутренне дрожать, но Стив не выдавал себя. Чувствовал каждую деталь: тепло, лёгкое давление, запах волос, привычную уверенность, что исходила от него. Жар внутри поднимался и падал, как волны, то спокойный, то сильнее, когда Билли просто говорил или смеялся рядом с ним. А потом дом окончательно наполнился людьми. Смех, разговоры, перебивки, хлопки, звон посуды — всё это навалилось одновременно волной. Билли стоял рядом с Джейсоном, обсуждали и обменивались обрывками мыслей. Смешки разлетались по кухне, а Патрик пытался успеть захватить всех. Смотря на это, Стив почувствовал, как воздух становится плотным, но всё же домашним, знакомым — хаос был привычным и каким-то «своим». Он откинулся на диване, потом резко поднялся, чувствуя, что нужно уйти на кухню, прочистить голову. Колени почти сами повели его к стойке, к знакомой поверхности. Билли и шумные ребята остались позади, а Стиву вдруг захотелось хоть немного выключить внешнее и раствориться в своих мыслях. Он хватает бутылку виски, которую сам выбирал в магазине, сжимает стекло ладонью — тяжесть в руке ощущается остро, как якорь. Спешно наливает в стакан, чуть выше нужного уровня, давая себе шанс забыться хотя бы на сегодня, хотя бы на несколько минут. Крепкий запах поднимается к носу, резкий и сладковатый, острый и знакомый. Он подносит стакан к губам. Глоток, и тут же бьёт по голове. Лёгкое головокружение, сердце сжимается, слегка шатает. Стив инстинктивно упирается о столешницу, ладони упираются в холодный пластик и металл, пальцы напрягаются. Он давно не пил, именно поэтому тело сразу отзывается на каждый градус. Ещё один глоток — и внезапная, но краткая слабость проходит, оставляя после себя лёгкую пульсацию в висках и тепло в груди. Глаза сжимает на секунду, дыхание короткое, чуть прерывистое. Вокруг шум, смех, перебивка голоса Тины, Джейсона, Патрика, Билли, но Стив почти не слышит ничего, кроме собственного сердца и жара внутри, который не даёт забыться полностью. Он делает ещё один глоток, проглатывает, стараясь удержать себя в вертикальном положении. Ноги немного подкашиваются, но крепкая рука знакомого парня из команды придерживает за спину и помогает оставаться на плаву. Стив понимает, что алкоголь — это временное забытьё, короткая пауза, способ дать себе передышку. Но когда рядом Билли — забытьё кажется не таким уж и страшным. Крисси улыбается и обнимает Билли прямо на входе. Тепло, по-старому. Щека у неё прохладная с улицы, волосы пахнут чем-то мягким, аптечным, слишком аккуратным для этого дома. Из щели между дверью и косяком внутрь вместе с ней врывается январь: сухой холод, колючий, с запахом снега и чужих курток. – А я не одна, – говорит она тише, и улыбка у неё делается шире, уже с чем-то заранее виноватым. Из-за её плеча высовывается Робин. Тоже в растянутой куртке, с пакетом конфет над головой, которым она машет так, будто это не углеводная дрянь, а нечто дорогостоящее. – Я с ней как бонус иду, – трясёт пакетом. – Сахарный шок тоже со мной. На работе вместо аванса выдали, прикольно да? Она всегда влетает как лишний воздух в душную скотобойню. – По дороге у остановки встретились, – говорит Крисси, уже цепляя Робин под руку. – Ну хоть не заблудились. Проходите, красотки. – Билли захлопывает дверь ногой и взглядом провожает их внутрь: кеды по паркету, голые колени над чулками, мокрые края курток, тёмные следы на половике. В зале жёлтый свет лампы течёт по стенам густо и лениво. Музыка бубнит глуше, зато голосов уже больше. На столе между бутылками и пепельницей кто-то бросил хлопушку, из неё торчит блестящая кишка серпантина. В комнате пахнет красителями из голубой лагуны, табаком, травой с кухни и чем-то мясным, давно остывшим. На фоне нейтральных, постельно-бежевых стен, чьи обои выбирала Сьюзен, куча подростков выглядит несерьёзно. Однако, устраивать танцы, когда уезжают родители - стало почти долгом для каждого. Робин, уже через три секунды чувствующая себя здесь как у себя, отбивает всем по ладони, встаёт перед парнями, руки в карманах, подбородок выше, плечи шире, как инспектор на пост. – Чего там? Проблемы? Разобраться надо? – Сходу спрашивает она, улавливая последние слова. Итан и остальные парни растерянно на неё покосились. Кто-то выдал слабое – Неа. – Ну и правильно. Я всегда говорила, что насилием ничего не решить. – Она откашлялась и скрестила руки, огялдывая каждого стоящего. Девочка, сидящая на чьих-то коленках снисходительно посмотрела на Робин и издала сухой смешок. – Как говорил Махатма Ганди. – Уже громче начала она, – Ненасилие бесконечно выше насилия, а прощение мужественнее наказания. – Ты это к чему вообще? – Спрашивает Итан и неловко ей улыбается. – Мы просто балду тут гоняем, не напрягайся. Робин смеётся. Совершенно невпопад, от чего кто-то позади прикрыл лицо ладонью. – Точно. Я просто... – Выдыхает она и отбивает Итана по плечу. – Вспомнила анекдот. Поспорили два кулака. Один говорит: Давай бить! Второй: Не, давай словами. Первый: А если слов не хватит? Второй: Тогда возьмём синонимы. – Рассказывала она это с излишней драматичностью, озвучивая обоих разными интонациями с активной мимикой. В ответ смеха не было. Повисло то самое молчание, при котором дурацкие мультики и комедии вставляют звуки сверчков. Она издала последний хриплый звук и всё ещё с широкой улыбкой на всех смотрела. Её не задевала эта неловкость. Казалось, она была непрошибаемой к осуждению. – Смотри, смотри, – Джейсон толкает Патрика плечом. Подкидывает сигарету, ловит губами, но, увидев, кто стоит в дверях, тут же роняет. Бумажный цилиндр стукается о пол, крутится и замирает у ножки стола. Крисси чуть вздрагивает, но всё равно машет рукой. Взгляд Джейсона держать на себе тяжело. Прямой как вбитый гвоздь. Скулы сразу собираются жёстче. Он стоит, не моргая лишний раз, будто любое движение сейчас будет уже уступкой. И всё же выдавливает из горла: – Привет. Дальше он, конечно, не идёт. Ни вопросов, ни улыбки, ни этого фальшивого «как ты?», которым люди прикрывают неловкую дыру. Остальное застревает между зубами и гордостью. После этого Каннингем не отходит от Робин. Держится возле неё. Иногда буквально: пальцы цепляют ткань широкой куртки и замирают там. Билли отмечает это и уводит взгляд дальше. Стив у стойки. Слишком быстро опустошает стакан за стаканом. Локоть упирается в столешницу жёстко, будто он держит себя не хуже, чем стекло в руке. Движения уверенные, но торопливые. Он пьёт не со вкусом, а с задачей - как будто пытается догнать шум в голове, пока тот не убежал слишком далеко. Билли скользит туда, в более тёмный угол кухни, где под верхними шкафами жёлтый свет уже не достаёт нормально и лица режутся пополам на тёплое и серое. – Оленёнок, полегче, – выдыхает он без шутки. Лоб у него чуть морщится. Стив качается, совсем немного, как будто пол на секунду решил стать мягче, но Билли уже подхватывает его под локоть и держит ровно. Пальцы впиваются крепче. Ткань свитера под ними тёплая. На столе пачки попкорна, уже наполовину вывернутые, приползшая откуда-то пицца в красной коробке, соус в крышке стаканчика. На подоконнике дымится бонг. Рядом зажигалка лежит так открыто, будто специально, чтобы соблазн не искал дорогу. У Билли на лице не чистая тревога. Скорее узнавание. Совершенно знакомый ему самому способ выбить из головы лишний шум, пока тот не превратился в вой. Робин влетает к ним, повисает на плече Билли, как ну турнике. – Билли, ты гений, созвал всех местных уеба... – потом замечает Стива, отталкивается локтем от его спины и сразу переключается. – Вот, блин, лучший друг называется, – тараторит, тыча пальцем Стиву в грудь. – Почему я узнаю о вечеринке, где ты, от Патрика МакКинни, а не от тебя, Харрингтон? Звучит как предъявление, но смех сразу стачивает острые края. У неё даже злость всегда прыгает, а не режет. Стив оживает у неё на глазах. Это видно слишком ясно. Будто в лице, до этого чуть стеклянном, кто-то подкрутил свет. Рот дёргается в настоящую, не дежурную улыбку, плечи отпускает, и он отвечает что-то уже легче. Билли ловит это краем взгляда и тут же отворачивается. Чешет шею, ведь воротник вдруг стал тесным, и уходит обратно в зал, оставляя их вдвоём в этом уютном и домашнем шуме. Робин спорила у самого его лица, что-то доказывала, и Стив всё время влезал поперёк. Не назло. Просто не мог не влезть. Слова сами лезли наружу, толкались, мешались. Он цеплял её за рукав, за локоть, за плечо, притягивал ближе, сам не замечая, что уже виснет на ней. – Я вообще... – он вскинул стакан, плеснул на пальцы, даже не поморщился. – Я нормально. Смотри. Стою же. – Стоишь, – Робин кивнула с фальшиво-серьёзной миной. – Пока что. Рассмеялся и уткнулся носом в её плечо. – Ты такая крутая... Ты реально крутая, Робин. Она не пила, но всё равно было ощущение, будто она на третьем стакане. На его касания отвечала легко. Толкала в ответ, хлопала по плечу, когда он снова лез ей в лицо со своими сбившимися мыслями. Когда Стив пил слишком быстро, расстояние переставало быть чем-то обязательным. Ладонь легла ей на спину, просто потому что там было тепло и потому что иначе руки не находили подходящего применения и снова лезли за алкоголем. Он провёл по ткани вверх-вниз, почти рассеянно, смеясь уже над чем-то другим. Робин фыркнула, ткнула его в бок и обняла за шею, как обнимают не из сентиментальности, а чтобы друг не стек по стенке раньше, чем начнётся самое весёлое. – Ты опять в дрова, – Покачала головой без должного порицания. – Я опять в дрова. Крисси к алкоголю не прикасается. К еде тоже. Держит в руках стакан с соком только для вида, и пальцы у неё вокруг пластика белые. Она стояла у стойки и наблюдала, как другие растворялись. – Чего не пьёшь? – Джейсон встаёт рядом, размешивает лёд в своём стакане. Кубики нервно стучат о пластик. Она прислоняется лопаткой к тумбе, пальцы прячет в рукава, взгляд опускает на пол, где под ногами блестят конфетти, втоптанные в следы от ботинок. – Не хочу. Пока что. Между ними густо. Пахнет её шампунем, его одеколоном и старым, что давно надо было выдохнуть, а оно всё висит и висит, как табачный дым собранный на потолке шумной кухни. Какая-то девчонка в центре зала танцует прямо на столе под Cum On Feel the Noize из колонки. Стол под ней пружинит, бутылки подпрыгивают, парень снизу орёт ей, чтобы не рухнула, и тут же смеётся. Красная лампочка на магнитофоне мигает в такт басу, даже у комнаты есть пульс. Джейсон не остыл. Это видно без всякой расшифровки. Плечам у него тесно, шея держится напущенно прямо, голос ровный, но сквозь него уже пошёл надлом, подобно трещине под лаком. Крисси перебирает пальцами криво нарезанные фрукты и Джейсон борется с желанием притронуться к ним. Ещё раз вспомнить, каково было касаться её запястья. Ничего нового они друг другу не скажут. Всё нужное давно сказано. Лишнее тоже. Ему остаётся только наблюдать, как бледные кончики фаланг поглаживают уже сухое яблоко. Тина разрубает эту паузу, как топор по верёвке. Подходит вплотную и целует Джейсона при Крисси, явно зная, где встать и под каким углом. Губы влажные, духи сладкие до тошноты. Её ладонь ложится ему на шею, таким образом метит территорию. Даже жалко. Или потешно? Крисси не может определить, как это ощущается. Он отвечает на автомате: рука падает ей на талию, губы двигаются по инструкции, без задержки выученно. По лицу - ничего хорошего. Где-то глубоко дёргается жилка у виска, но наружу лезет только спокойствие. Глаза он держит закрытыми крепко, как будто это не поцелуй, а удар, который надо просто пережить, не отшатнувшись. Крисси сглатывает. Ком в горле не сдвигается. Она сильнее прячет руки в рукава и просто делает шаг назад, чтобы не стоять так близко. Чтобы не слышать это влажное, неловкое соприкосновение губ. Чтобы не смотреть, как Тина целует его с каким-то злым усердием. Билли замечает сразу. Подхватывает Крисси за плечи, ладони тёплые. Почему-то от них она сразу нелепо улыбнулась и пошла на автомате. – Пошли, – бурчит и уводит её к остальным девчонкам, где уже кто-то складывается пополам от смеха над неуместной политической шуткой. В центре зала какой-то присутствующий даже не из школы, складывает пустые бутылки и пачки от чипсов для «правды или действия». Горлышки позвякивают друг о друга. На ковре рассыпана соль с сухариков. Кто-то целуется, кому это удобно и можно. Других заставляют отжиматься, читать стихи с акцентом, поджигать газ из баллончика с дезодорантом, да, того самого который Билли беспечно оставил утром на диване, и голубое пламя на секунду выстреливает в воздух как маленькая авария. – Ага, давайте, спалите тут всё нахер, – комментирует Билли, особенно не вмешиваясь. Лениво гладил горлышко бутылки, что держал между широко расставленных ног. Слова летят мимо. Привычка комментировать сильнее привычки слушать. Большой палец круговыми движениями задевал влажное горлышко. Глаза всё равно по дуге возвращаются к кухне. Робин с серьёзным лицом о чем-то ему рассказывает и придерживает каждый раз, как тот намеревается упасть. Стив с трудом держит глаза открытыми. Потом её рука шутливо дала лёгкие пощечины и он только сильнее прижался к ладони. У Билли под столом дёргается нога. Ритм один и тот же. Выстукивает что-то своё, не попадая ни в музыку, ни в общий шум. Банка в руке нагревается от пальцев. Крисси прослеживает его взгляд до кухонного проёма. Видит их двоих оттуда. Но ничего не говорит. Просто молча подливает ему в стакан ещё, не глядя. Лёд стукается о край, тонкая струя льётся криво. Он тоже молчит. Берёт стакан на автомате. Сжимает пластик до хруста. Лёд внутри звякает, как зубы о язык. Переводит взгляд на Джейсона и снова на неё, поджав губы, удерживая во рту горячую жидкость. – Выпей тоже. Она не услышала сперва, из-за громкой музыки с колонки, что была на столе прямо рядом с диваном. Нахмурилась и наклонилась ближе. – Что? – Выпей тоже. – Повторил Билли, наклоняясь к её уху. Она кивнула и с безразличным видом залила в себя несколько массивных глотков. Слабо сморщилась и вытерла влажные губы, что-то тихо выругивая. Билли не сдержал смех от этого. Слишком противоричевое зрелище. Патрик в какой-то момент оказывается ближе, наклоняется почти к самому уху Крисси, потому что музыка уже съела половину слов. – Честно? – говорит так, будто признаётся в преступлении. – Я соскучился. Смотрит на неё открыто. Слишком мягко для этой комнаты, для этого дыма, для людей, которые сегодня прикрываются смехом, чтобы не лезло остальное. Она улыбается ему по-человечески, чисто. Очень старается не замечать прицела, который в этих словах всё равно есть. Легче сделать вид, что это просто доброта на фоне общего шума, где сегодня все кого-то «любят» и никому нельзя верить до конца. В комнате жарко и тесно. От запаха травы слегка мутит и расслабляет всех сразу. Дым всё также висит под потолком тонким серым слоем, лампа делает его золотым и объёмным. И на этом общем фоне Билли всё равно считывает центр тяжести совсем в другом месте – там, за кухонной стойкой, где Стив уже не так жадно тянется к бутылке. Своим он считает только то, что успевает выхватить взглядом и не упустить. Всё остальное - как салют: громко, красиво, а через секунду уже нет. Вокруг уже шёл настоящий подростковый шабаш. В гостиной кто-то стоял коленями на диване и орал текст песни в бутылку вместо микрофона. Колонка хрипела, бас подбивал пол под ногами. В коридоре разбили что-то стеклянное, но никто даже не дёрнулся, только кто-то крикнул «на счастье» и сам же закашлялся от смеха. Стиву в этом было почти хорошо. В таком шуме проще не думать о том, как ты выглядишь. Всё уже и так криво, уже и так орёт, уже и так никто не держится прямо. Потом его дёрнули сзади. Давно знакомые руки на плечах, голоса в уши, очень близко для срыва. – Погнали, Харрингтон! – Докажи, что ещё не сдулся! Это было зря, но его уже разворачивали, уже толкали в центр, туда, где стояли бутылки, стаканы, где всегда внезапно образовывалась сцена из ничего - из стола, чужих колен, пары криков и одного придурка, готового устроить из себя номер. Сегодня, на всеобщее удивление - этим придурком стал Стив. Робин резко оглядела каждого, кто к нему притронулся и встала следом. – Стив, нет, ты уже... Она не договорила. И не надо было. Он и сам знал, что уже. Смотрел на неё мутным, довольным взглядом и улыбался открыто. Шатался, но ещё не падал. – Всё нормально, – слова потянулись, слегка размазались. – Я в порядке. И выдернулся из её рук, просто как выскользнул. Тело уже решило, куда идти. Его втолкнули в центр комнаты. В руки сунули стакан. Потом ещё один. Патрик стоял напротив, красный, мокрый у висков, довольный до дебильности, улыбался так широко, что казалось, щёки сейчас треснут. Кто-то орал правила прямо над ухом. Пять стаканов. Кто быстрее. Виски с водкой. Или наоборот. Какая уже разница. Дом Билли к этому моменту перестал быть домом. Просто коробка, набитая дыханием, криком, телами и жаром. Свет на потолке дёргался от теней. На ковре под ногами липло. Ему наступили на ботинок, хлопнули по лопатке, уже заранее ржали, не дождавшись старта. И где-то под всей этой дрянью у Стива сидело другое. Не веселье. Не тупой конкурсный азарт. Такое упрямое, тяжёлое, неприятное. Желание доказать. Хоть чем-нибудь. Хоть этой идиотской выходкой. Что он ещё есть. Что его ещё видно. Что он не просто мальчик с правильной улыбкой и красивой фамилией, не только чья-то витрина, не только чужое мнение о нём. Хоть так. Хоть через этот сраный алкогольный цирк. Он взял первый стакан. – Раз! Толпа сжалась ближе. Голоса стали плотнее. – Два... Свет ударил в глаза. Патрик уже лыбился через край. – Три! Стив выпил сразу. Не задумываясь. Горло обожгло. Грудь тоже. Алкоголь прошёл вниз тяжёлой горячей полосой, и на секунду перехватило дыхание. Он даже не успел нормально скривиться, потому что следующий стакан уже воткнули в руку. Второй пошёл быстрее. Или хуже. На нём мир начал терять контуры. На третьем лица расползлись по краям, как потёкшая краска на дешёвом постере. Свет распался на пятна. Кто-то орал его имя. Кто-то смеялся прямо ему в ухо. И именно это толкало сильнее всего. Глоток. Ещё. Не тормози. Не дай им увидеть, что ты уже плывёшь. Билли безотрывно наблюдает, как в большом бокале намешано всё, что только влезло. Там же болтается и то, что Стив выбирал в магазине. Будто в продуктовом он заранее собирал себе этот вечер по ингредиентам. Ребята орут, подначивают, стучат по столу. Щёки у Стива краснеют, кончик носа тоже. Взгляд размывается, веки тяжелеют, глаза чуть прищурены – опасная стадия, когда человек становится красивее, чем полезно. Билли молчит. Такое он видит нечасто и не собирается себе в этом зрелище отказывать. Дно стакана стукает по столу. Стив допивает до конца – смело, без этих детских «фу, крепко». Как будто принципиально не оставляет ничего наполовину. Таким его запомнили? Таким его вообще видели раньше – или он обычно успевал затормозить раньше остальных. Билли отмечает, как отмечал всё остальное за последние месяцы. Как будто у него в голове своя таблица: Стив хмурый, Стив злой, Стив вымотанный после тренировки, Стив в форме, Стив в синяках, Стив сейчас – разогретый, раскрепощённый, чуть поплывший. И ни один вариант не хочется вычёркивать. Патрик где-то сбоку сдался первым. А потом всё взорвалось. Крики, хлопки, кто-то заорал «красавчик», кто-то вцепился ему в плечи, кто-то тряс его так, будто он только что выиграл олимпийское золото, а не напился до полумёртвого состояния посреди гостиной. Он улыбался в ответ широко, глупо, искренне. И в этот момент тело окончательно предало. Пол ушёл. Колени подломились ласково. Он попробовал встать ровнее, но уже не мог. Сел. Почти упал. Ладонь проехалась по ковру, нащупала липкую крошку, чью-то подошву, гладкую ножку стула. И вместо паники пришёл смех. Чистый, лёгкий, срывающийся. Совсем не под ситуацию. Он лежал, глядя в потолок, где свет размазывался жёлтым, и чувствовал, как весь дом тихо вращается вокруг своей оси, лениво, как шар с блёстками. А потом в этой плывущей башке всплыло одно простое, телесное знание. Где Билли. Маршрут. Как рука в темноте сама находит косяк, как ноги ночью знают дорогу в ванную. Стив не думал, не строил ничего в голове. Просто пополз. Неловко, цепляясь ладонями за ковёр, за ножки стульев, за чьи-то джинсы, за край журнального стола, за воздух. Люди смеялись, расступались, кто-то что-то комментировал, кто-то пытался поднять, но он уже шёл по другой траектории. Конечно слепой, но зато точной. Билли за вечер влил в себя пару шотов. Впервые чья-то чужая попойка интереснее собственной. Указательным пальцем он проводит по краю стакана. Стив, доползает, как по канату. Сначала через ножки стола, через чужие голени, чьи-то кеды, оставленные носками к стене. Потом уже к дивану, где сидит Билли. Останавливается у его колен, прислоняется спиной к подлокотнику. Смеётся – комнату сразу будто на пару градусов теплее делает. Поднимает голову, смотрит снизу вверх, его глаза светятся и от этого невыносимо. Билли смотрит тоже. Слишком серьёзно для лица с поднятыми уголками губ. Стив цепляется за его запястье. Пальцы горячие, тёплая хватка, в которой есть и сила, и размякшая небрежность. – Ты симпатичный, – вываливается у него прямо в воздух, без тормозов. Билли на долю секунды просто глохнет. Весь арсенал шуток и укусов раскладывается по местам и молчит. Его обезоружили. Он скользит свободной рукой по собственной ладони. – А ты чистое зрелище, Харрингтон – отвечает спокойно. Не подыгрывая, не сглаживая. Стив улыбается шире, глаза ещё сильнее блестят. Он явно хочет что-то добавить, но язык спотыкается. Слова сбиваются в горле. Билли в это время рассматривает мокрые губы, распушённые ресницы, линию челюсти. Как будто сверяет с теми же самыми чертами днём – те же, но в другой тональности. Крисси подходит ближе, глядя на Стива с растерянным смешком: – Почему он на полу как кот? – тихо хихикает и проводит ладонью по его волосам. Стив мычит, Билли лёгко шлёпает её по руке, не больно: – Иди давай отсюда, соблазнительница, – бурчит, чуть щурясь. Она ловит подтекст, смеётся и отходит, оставляя их в этом углу вдвоём. Руки у него сами тянутся обратно. Он заправляет мягкие волосы Стива назад, разглаживает темечко, большим пальцем задевает зону за ухом. Сжимает кожу чуть сильнее, как будто даёт негромкую команду «подними голову». Стив поддаётся, подбородок поднимается, плечи упираются в диван. Хороший угол: со стороны кажется, будто он просто опирается, а то, что делает Билли – прячется за его спиной, в тени. На кухне в этот момент другая алхимия. – Я не знаю, где-то в журнале видела, – бормочет Робин, сливая водку в большую миску. Закидывает туда мармеладных червяков, смачивает, как утопленников. Сверху наливает вишнёвый сок. – Если оставить на пару часов, должно быть… съедобно. Крисси поднимает бровь, размешивая ложкой это варево. И Робин, и Билли смогли её убедить выпить. Так, чтобы расслабиться. Крисси много не надо было, чтобы начать ловить вертолёты и странные мысли. – Выглядит как упущенное дество и не наставшееся взросление, – Комментирует она задумчиво и качается из стороны в сторону. – Вау, Платон. Так и назовём коктейль. Крисси оглядывается по сторонам, оценивая поле боя: – Наверное, надо завтра прийти помочь Билли убраться... Робин осматривает комнату из-за её плеча: – Убраться? – хмыкает. – Тут ещё прилично. Крисси делает лицо «ты, кажется, не туда смотришь» и расширенным взглядом кивает на тело в одних трусах, растянутое за стойкой, в окружении стаканов, фантиков и какой-то куртки. – Ага, – резюмирует она. Стив всё ещё сидит на полу у дивана. Колени упираются в край, одна рука раскинута по подлокотнику, другая свисает вниз, пальцы вцепились в обивку, будто от этой ткани всерьёз зависит, поедет он сейчас дальше или нет. Смотрит на Билли снизу вверх, не моргая. Во взгляде никакой игры, никакой задней мысли. Просто пьяная, тёплая убеждённость, что вот здесь и надо быть, вот тут оно и держится. Он снова тянется. Ладонь ложится уже на бедро Билли, медленно, без показной пьяной наглости, которой обычно прикрывают всё живое. Пальцы скользят по джинсам, задерживаются, большой палец начинает водить по внутренней стороне, там, где ткань теплее и под ней всё ощущается острее. – Ты... – Он наклоняется ближе, шепчет, и слова тонут в общем гаме, как окурок в пивной пене на другой стороне стола. – Ты знаешь, что ты... Дальше язык вязнет. Мысль есть, а рту уже плевать. Он просто улыбается, глупо, и вместо слов снова гладит. Рукой сказать чище, чем голосом. Билли не реагирует сперва, но когда отвечает, Стив проживает это всей кожей. Большой палец у губ. Медленное давление, уверенное, тихое, не созданное для провокаций. Нижняя губа подаётся, тепло под пальцем настоящее. И внутри у Стива всё вспыхивает сразу, бензином на то, что уже давно тлело. Музыка вдруг резко обрывается. Патрик по просьбе Тины жмёт кнопку, и дом оседает вниз: остаются голоса, стук стекла, сиплый кашель в коридоре, шорох одежды, смешки, уже не прикрытые колонкой. Тина тащит гитару волоком, подходит к Джейсону и кидает ему на колени. Сама падает рядом, липнет плечом, коленом, всем своим мягким телом, которое сегодня отчаянно старается быть уместным. – Малыш, сыграешь? Для меня. Она тянет слова, строит губы, хлопает ресницами. Карвер нехотя отрывает взгляд от кухни, где в жёлтом свете над раковиной смеются две девочки. Переводит глаза на Тину. На гитару. На собственные пальцы. На всё это сразу. Прошлое и настоящее у него сегодня сидят рядом, как два пьяных родственника за одним столом. – Да. Конечно. Он садится на диван, как раз рядом с Билли. Где-то в миске булькает мармеладный медведь, утонувший в спиртовом киселе. Именно сейчас Билли ещё обводил большим пальцем линию губ Стива, чуть нажимал на нижнюю, чувствовал подушечкой и мягкость, и то, что скрывается за дрожью. Наклонился ниже, уже почти забыв, где он вообще находится и сколько тут людей. Диван под ним вздрагивает - Джейсон сел, и этого хватает, чтобы реальность врезалась ребром в висок. Билли раздражённо выдыхает, отдёргивает руку, откидывается к спинке и смотрит на Карвера карательно, тот только что наступил ему на горло и отобрал нечто важное. Стив фыркает сразу. Громко, недовольно, по-детски. Закрывает глаза, запрокидывает голову назад, упираясь затылком в диван. В груди тупая, пьяная злость. Понимает, что слишком взрослый, чтобы устроить истерику и это понимание, к счастью, успешно борется с алкогольной тирадой. Пальцы Джейсона уже легли на струны. Первый аккорд - и комната слегка сдвигается. Он играет хорошо. Правда. Ровно, уверенно, чисто. Даже стекло в серванте отзывается, слабо дрожит от этой правильности. Крисси слышит знакомый ход, замирает, потом выходит из-за Робин в зал и остаётся в полутени у стены, не ближе и не дальше, она не имеет права подходить, но уйти тоже не может. Остаётся слушать в стороне. Робин обходит её стороной и плюхается рядом со Стивом на пол, ставит между ними миску с мармеладными червяками, пропитанными водкой до состояния лекарственного ужаса. – Стив, попробуй, это бомба, – бурчит она, толкая его плечом. Сама делает глоток из чужого стакана и тоже замирает, вслушиваясь в ритм. У неё даже это выходит как-то поперёк, по своему она одновременно и слушает, и как-то издевается над самим фактом слушания. – Этот мудак хоть что-то не умеет? – вполголоса бросает Билли. То ли Робин, то ли Стиву, то ли вообще себе. Стив в этот момент всё ещё держит его где-то внутри, как поводок, затянутый под челюстью. Руку Билли уже убрал, а ощущение нет. Джейсон берёт классику, из тех песен, что крутятся по радио весь год, пока не начинают сидеть в обоях. Wonderful Woman. Любимая у Крисси группа, конечно. Как будто и тут без этого было мало. Голос у него идёт не сверху, не для публики. Лезет изнутри, с надрывом, который он изо всех сил делает приличным. Даже пьяный, он всё равно попадает. Пальцы на струнах точные, злые, собранные. У Джейсона, если подумать, вообще всё хорошее всегда вырастает из злости и дисциплины. Остальному он не доверяет. Наверное, он вспоминает, что у него до сих пор валяется дома от Крисси. Расчёска на тумбочке. Пара её колец в пепельнице. Тетрадь с её снами, забытая на подоконнике. И собственное присутствие у неё за спиной, от которого физически он уже давно оторван, а оно всё равно стоит там, не отходит. Холодное, тусклое, как остановка в шесть утра. Крисси слушает молча. Руки по-прежнему утоплены в рукавах. По лицу почти ничего не видно, но голову она опускает ровно на той строчке, которую он тянет уже почти себе под нос: “But when she calls me, I do not walk, I run.” Билли тоже слушает. Не потому, что песня ему нравится. Просто любопытно, как Карверу удаётся держать морду ровной, когда его самого изнутри выдаёт голос. И параллельно краем глаза всё время цепляет Стива - как тот расплывается по полу, как кивает в такт, как у него от музыки отпускает плечи. Стив сперва и правда слушает. Качает головой, что-то бормочет под нос - не слова, обломки звуков. Гитара заходит в тело мягко, голос идёт следом. Ему нравится это сочетание - такая гладкая, красивая боль. Он тянется к миске, берёт червяка, насквозь пропитанного алкоголем, закидывает в рот. Жуёт. Морщится. Всё равно хвалит Робин за “новое открытие” и смеётся громко, будто пытаясь перебить Джейсона и эту сверлящую мелодию. Что-то срывается. В крови стынут все приятные импульсы и сменяются сырым. Голос Джейсона начинает раздражать. Становится противро чистым для этой комнаты, аккуратным для этого дома, приличным для его собственного состояния. Сладость песни цепляется во рту за сладость этого мармеладного дерьма, за водку, за виски, и к горлу подкатывает тошнота. Стив морщится, сглатывает раз, второй, тянет воздух глубже - бесполезно. Ненависть уже начала расползаться по пьяным вискам. От музыки мутит сильнее. От того, что она такая ровная и нежная. Он резко встает. Мир дёргается следом, всё сразу смазывается: лампа, люди, волосы, струны, чужие колени. Он даже не пытается ничего объяснить. – Стив. – Позвал Билли и в этот раз ответа не услышал. Тошнота приходит волной. Голос Джейсона всё ещё тянется из зала, липнет патокай, смешивается во рту с разжёванным мармеладом в водке. Робин смеётся где-то там, за спиной, и этот смех только сильнее подчёркивает, что всё вокруг стоит не на своих местах. Он сглатывает. Раз. Два. Горло сжимается. Знает, что надо бы в ванную. Холодная вода, зеркало, ладони на раковине. Но одна только мысль об этом бесит. Не хочется ни видеть своё лицо, ни наклоняться над фарфором, как старик после застолья. Он ведь тоже как они. Тоже полон тупой уязвимости, которая прорывается через фальшивое веселье. Вечеринка лицемерия и переломанного доверия к жизни. Мысли не радуют. Поэтому он просто остаётся на кухне. Спиной к залу. Спиной ко всем. Нащупывает бутылку, не глядя. Крышка поддаётся только с третьего раза. Пальцы скользят, цепляются не там. Он шипит сквозь зубы, наконец отвинчивает и пьёт. Долго. Жадно. Бутылка издевательски скользит в руке и грозит упасть в любую секунду. Но, наверное ему уже будет всё равно, если она разобьётся и тут останется очередной грязный след. Стив замечает, как в углу стоит Крисси, алкоголь смещает фокус в рандомный объект. В ее лицо. И оно сейчас кричит о том же, что и голова Стива. Всё это неправильно. И лучше тут не быть. Она тоже решительно опустошает то, что в стакане и отворачивается. Не ясно, чего хотелось сильнее, рассмеяться от того, как у Каннингем криво слетел дурашливый, даже детский хвостик, или плакать, от того, что первостепенным приоритетом стали губы одного из парней в зале. И этот диссонанс и убивал. Внутренние дети, которые в какой-то момент сломались грязным и порицательным. Весь дом Билли передавал это ощущение и ему казалось, что он пробрался слишком близко и всё еще недостаточно. Твердые пальцы на собственных губах остались фантомом и он тупо уткнулся в край стола, на поломанные секунды осознавая, что это вообще было. Близость? Горячая, опасная близость. К концу песни в комнате остаётся уже не вечеринка, а эхо. Голоса тише. Смех не катится уже сам, а спотыкается, ломается пополам. Кто-то всё-таки дотягивается до магнитофона, музыка снова включается, но уже не захватывает комнату целиком, а ползёт по полу, мешается с шорохом курток, с дребезгом бутылок, с чьим-то кашлем в прихожей. После гитары всё вокруг звучит будто с похмелья. Стив всё ещё у стойки. Стакан меняется, поза - нет. Щёки горят, глаза стеклянятся, но он всё равно улыбается каждому, кто проходит рядом, с запоздалой вежливостью, когда лицо реагирует на полсекунды позже. Пальцы то сжимают стекло, то отпускают. Робин застёгивает куртку на ходу. Одной рукой шарит по столу в поисках шапки, смахивает в стороны обёртки, крышки от бутылок, смятую салфетку, чью-то заколку, мокрое кольцо от стакана. – Мне его, наверное, забрать надо, – кивает подбородком в сторону самого пьяного в помещении. – Пока беды не случилось. Подходит к нему быстро, цепляет за локоть. – Поехали, Стив. Такси, автобус, слон - что угодно, только не ты один здесь в таком виде. Он глухо хмыкает, отвечает не сразу. Сначала добивает остаток из стакана. Горло дёргается. Стекло дребезжит о столешницу, когда он ставит его мимо, потом находит край, переставляет точнее. – Это всё... бессмысленно, Робин. Вы все. Я тоже. Слова выходят удивительно спокойно. Без драмы. Поэтому и звучат хуже. Джейсон с Патриком уже у двери. Куртки расстёгнуты, шарф висит неровно, Патрик в ботинках возится, наступает сам себе на шнурок и матерится вполголоса. – Мы вас подкинем, – машет рукой МакКинни. – Тут недалеко всё равно. – Ага, – поддакивает Карвер, затягивая шарф у горла. – Даже двух рейсов делать не придётся. – Идиоты, – шепчет Стив и укладывает голову Робин на плечо. Просто потому что оно ближе, чем стена, и пахнет сладким шампунем, дымом и улицей. Крисси терпеливо ждёт Робин, плавно покачиваясь и держась ближе к Патрику, чем обычно. Не из кокетства. Просто ноги уже не особо договариваются с полом. Все как будто поворачиваются к Билли, хотя вслух его ещё никто не позвал. Взгляд летит по комнате как пас - без имени, но в руки именно ему. Он пару секунд молчит, прикидывает. Стив в это время пытается попасть рукой в рукав куртки и промахивается. Стакан он уже поставил, но пальцы всё ещё помнят стекло, подрагивают, сжимаются в воздухе. – Да ну, – лениво выдыхает Билли, прислоняясь лопаткой к косяку. – Куда он щас поедет такой? Пусть остаётся. Сразу несколько голов поворачиваются к Стиву. Тот как раз в этот момент чуть качнулся, упираясь ладонью в стол, будто кухня на секунду под ним поплыла. Билли продолжает тем же тоном, почти скучающе: – Кровать одна свободная найдётся. – Да. Останусь. – Стив икает, услышав про кровать, и сам же с этого морщится. Крисси пьяно икает следом, с задержкой, и тут же начинает хихикать. – Может, и меня оставите? Джейсон бросает на неё взгляд сразу, жёстко, без слов. По лицу видно, куда именно у него рванула мысль. Робин пихает её локтем и многозначительно задирает брови. Кэннингем вздрагивает, прикрывается ладошкой, будто уже сказала лишнее. – Точно... Я лучше останусь у Робин. Иначе мать... меня убьёт. Говорит и тут же валится назад. Патрик ловит её обеими руками, как хрупкую вазу, еле прикасаясь. Джейсон не выдерживает, махает Билли рукой и резко выходит на улицу. Дверь распахивается, в комнату врезается холод, в один момент вытягивает из неё весь табачный дух и тут же обратно пропускает. Патрик тяжело вздыхает, покрепче перехватывая Крисси под рёбра. – Ладно, так реально проще. Без лишнего запара. Девчонок отвезём, да и всё. – Если что - звони, – бросает Билли. Дверь хлопает. За ней сыплются голоса, шаги по снегу, чей-то короткий смех, щелчок зажигалки, машина кашляет мотором со второй попытки. – Робин! Не хочу идти с Патриком, хочу с тобой, – ноет Крисси уже с площадки. Робин ещё пару минут ходит по комнате, добирает свои вещи, находит шапку под диваном, пакет конфет за абажуром, перчатку вообще у раковины. – Сможешь его уложить? – смотрит прямо на Билли. – Не впервой кого-то валить на свою кровать, – отзывается он неоднозначно, уже подходя ближе. – Иди уже. А то заревёт. Она обнимает обоих сразу - Стива за шею, Билли за плечо. – Стив, если завтра умрёшь - я тебя убью, – бурчит ему в ухо и уходит, оставляя вместо себя запах улицы и короткий сквозняк. Дверь захлопывается окончательно. Тишина не падает сразу. Сперва ещё скрипит лестница, хлопает снег, во дворе ворчит мотор, потом и это сходит на нет, будто дом медленно втягивает в себя всё лишнее. Потом всё. Тишина. Стив стоит посреди комнаты, держась за спинку стула так, будто это не стул, а поручень на качающейся палубе. Глаза блуждают, не задерживаясь ни на чём надолго. На лампе. На столе. На Билли. Снова в сторону. Билли молчит, рассматривает его, прислонившись бедром к стойке. В комнате теперь другой свет. Не вечериночный, не шумный. Просто домашний, жёлтый, от которого весь бардак после людей становится особенно заметным: куртка на диване, след от подошвы на ковре, чей-то стакан на полу, кеды у стены, смятая пачка из-под чипсов. Стив держится за бутылку уже двумя руками. Горлышко у губ, голова чуть запрокинута. Билли отлипает от стойки. Подходит вплотную, и запах спиртного, тёплой кожи, одеколона и чуть влажной ткани ударяет в нос. Одну ладонь кладёт ему на запястье, большим пальцем прижимает сухожилие. Второй рукой аккуратно вынимает стекло из пальцев. Без рывка. Мягко. Но так, что спорить нечем. Бутылка уходит в сторону и глухо стукается донышком о стол. – Хватит. Голос низкий, спокойный. Не просит. Просто срезает. Стив смотрит сперва на пустые пальцы, потом выше. На лице пару секунд пусто, как у человека, которому прямо из рук вытащили не бутылку, а направление. Потом дёргано смеётся. Плечи качаются, будто тело всё ещё помнит следующий глоток. Билли не даёт ему вернуться к столу. Сжимает предплечье повыше, проверяя, насколько тот вообще держится. Под ладонью жар. Не просто пьяный. Перегретый, как человек после температуры. – Ты перестарался, – выдыхает он. – Тебя ждёт постель, а не бухло. Давай. Тянет его от стойки. Стив послушно отлипает, чуть заносит, но ноги ещё слушаются. Плечом впечатался в Билли, всем весом, без осторожности, и тот удерживает крепко, чуть жёстче, чем, наверное, нужно. Комната проплывает мимо. Диван с чужой курткой, стакан на полу, кеды у стены, конфетти под ногами, тень от лампы на обоях. За окном всё ещё слышен какой-то поздний двор, приглушённый стеклом и снегом. Спальня сразу за поворотом. Дверь приоткрыта, изнутри бьёт жёлтый свет старого абажура. От него комната кажется меньше и теплее, чем днём. Билли толкает дверь плечом. Руку с его руки не убирает, наоборот, сжимает чуть крепче, пока тот переступает порог. – Садись. Стив падает на край кровати. Пружины глухо отзываются под ним, матрас прогибается резко. Пальцы цепляются за край, спина сползает к изголовью. Футболка на нём перекошена, воротник съехал набок, открывая ключицу. Дыхание тяжёлое, редкое. Глаза почти закрыты, но ещё пытаются приоткрываться, как будто он упрямится и здесь тоже. Билли приседает. Стягивает кроссовки - один, потом второй. Шнурки не развязывает, обувь просто летит в темноту под кровать, там что-то глухо задевает плинтус. Стив заваливается назад, затылком в подушку. Одеяло скомкалось у колен, одна нога наполовину открыта. Билли дёргает край покрывала, тянет его до пояса. С другой стороны подправляет подушку, ладонью скользит по шее, будто между делом проверяя, живой ли. Кожа горячая, влажная. Пульс частый. Веки у Стива опускаются до конца. Рот остаётся чуть приоткрытым, дыхание в тишине слышно отдельно, как ещё один звук дома. Билли ещё секунду стоит прямо рядом, глядя сверху. Потом резко убирает руку, точно его поймали на чём-то лишнем. Он выходит на кухню, оставляя дверь прикрытой, но не до щелчка. На кухне вечер всё ещё живёт запахами. Миска с мармеладными червяками, утопленными в водке и соке, стоит на столе как неудачный опыт, который никто не будет доводить до конца, но выкинуть всё равно лень. На столешнице липкие круги, в раковине чужие стаканы, на подоконнике крошки. Билли задирает рукав, включает воду. Струя бьёт по дну раковины с таким шумом, будто его самого сейчас отчитывают. Тарелки и стаканы идут под воду по одному. Стекло звенит о металл. Он двигается без пауз: сполоснул - отставил, сполоснул - отставил. Со стола сгребает крошки, чьи-то недоеденные куски, фантики, салфетки. Всё в мешок. Стол трёт до тех пор, пока тряпка не идёт чище. Будто вместе с жирными пятнами можно стереть и звук чужого смеха, чей-то насквозь лживый тост, свой собственный голос. Когда цепляться уже не за что, он выключает свет на кухне. Остаётся только коридор. Тусклый, жёлтый, с тенью от косяка на полу. Заскакивает в ванную. Курит там. Задерживается дольше, чем хотел. Вообще-то планировал просто плеснуть холодной водой в лицо, но зеркало, дым и тишина затягивают. Мысли не отпускают. И тело тоже. Внутри тупой зуд, ни в злость, ни в сон не собирающийся. Боится, что если вернётся в свою комнату, сделает что-то плохое. Очень плохое. Возвращается в спальню уже медленно. Внутри полутемно. Абажур светит мягким кругом на потолок, а у кровати тень лежит гуще, почти синяя. Рядом с тумбой ставит холодный стакан воды. Стекло сразу запотевает, капля ползёт вниз по боку. Одеяло опять сползло с бедра. Конечно. Билли автоматически поднимает край, накрывает, поправляет. Пальцы на секунду задерживаются на рёбрах через ткань - грудная клетка ходит ровно. Живой. – Ну ты и устроился, – тихо, почти в шёпот. Потом пальцы ещё раз проходят по волосам на виске, заправляют прядь назад. Движение простое, короткое, но чем дольше ладонь задерживается, тем хуже внутри. Он убирает руку, отодвигается. Потом вообще сползает на пол у кровати и ворчливо включает приставку. Утки крякают на минимальной громкости. Экран мигает тусклым болотным светом, по стене ползут слабые отсветы. Не хотелось его беспокоить. Но и руки каждый раз мысленно тянулись обратно. Стив лежал на кровати не так, будто его уложили, а так, будто он сам в неё съехал, медленно, по сантиметру, пока матрас под ним не принял его целиком. Чужая мягкость, чужой запах, глухой отклик пружин под спиной. Потолок над головой не стоял на месте, а плыл лениво с мерзким опозданием, которое бывает только у пьяного тела: ты уже моргнул, а белое пятно лампы всё ещё тянется за ресницами. Абажур размывало в тёплую лужу света. Углы комнаты поплыли. Голова тяжёлая, забитая ватным гулом, не болью, а именно шумом - плотным, набухшим. Руки отдельно. Ноги отдельно. Пальцы покалывает. Щёки до сих пор горят. Дышится чуть чаще, чем надо, и это уже раздражает, но не настолько, чтобы всерьёз шевелиться. Он знал, где лежит. Не в смысле адреса. Телом знал. Это кровать Билли. Его комната. Его воздух, который уже успел впитаться в подушку, в одеяло, в складки простыни. От одной этой простой мысли внутри мягко, нехорошо сжалось. Не ударило, не кольнуло - именно сжалось, медленно, глубоко. И Стив на пару минут просто позволил этому случиться. Не держать спину. Не быть собранным. Не быть удобным, приличным, вменяемым. Алкоголь растёкся по венам лениво, липко, и вместе с ним поднялось другое, старое, задавленное за день желание - подползти ближе, дотронуться, проверить руками, что Билли здесь, в комнате, не исчез, не оказался пьяной придумкой. Выпивка никуда не уходила. Сидела в нём тяжёлым жаром, заливала грудь, живот, спускалась ниже, делала тело странно покладистым и в то же время жадным. Мысли цеплялись одна за другую, но тут же рвались, не выдерживая собственного веса. Он моргнул. Медленно, с усилием. Пальцы разжались на простыне. Где-то далеко дошло, что он без обуви. Не сам снял. Сняли. Кто-то наклонился, развязал или не развязал, стащил, откинул в сторону. Позаботился. Эта мысль оказалась такой глупой и тёплой, что улыбка сама расползлась по лицу, сонная, пьяная, и уже не захотела сходить. Стив лежал и дышал. Попробовал считать вдохи, сбился на четвёртом, кажется, или на третьем. Сердце грохало слишком близко к ушам. И где-то на краю этого густого, вязкого опьянения уже был Билли. Стив почувствовал его раньше, чем услышал приставку, движение, пол под чьим-то весом. Тепло внутри тут же поменялось. Перестало быть просто тёплым. Потянулось. Стало липким, тянущим, как расплавленный сахар. Где-то рядом электронно крякнули утки. Тихо, глупо, однообразно. От этого Стив криво усмехнулся в подушку. Звук был до смешного не к месту и потому действовал почти убаюкивающе. Он перевернулся на живот медленно, без резкого рывка, потёк по кровати, как кот, который сперва делает вид, что ему вообще всё равно, а потом всё равно ползёт туда, где теплее. Простыня шуршала под ладонями сухо, почти бумажно. Он подтянулся ближе к краю - не вставая, не садясь, просто съезжая, скребясь локтем, бедром, коленом. Билли сидел на полу спиной к нему. Плечи натянуты, будто кто-то держал за нитки. Спина прямая. В руках геймпад. Экран мигал своим болотным светом, утки крякали на минимуме, и вся эта идиотская картина почему-то делала его ещё реальнее. Стив смотрел долго. На линию плеч. На шею. На русые кудри на затылке, чуть примятые, чуть растрёпанные. В груди опять свело - не больно, а сладко и муторно, до дрожи в пальцах. Он вытянул руку сначала почти вслепую, через воздух, проверяя расстояние. Пальцы подрагивали, но всё-таки нашли. Коснулись волос. И всё. Хватило этого одного касания, чтобы внутри щёлкнуло. Как если бы в доме до этого везде горели только ночники, а тут вдруг разом дали ток. Он провёл пальцами по загривку медленно, осторожно, пуская пряди между фалангами. Кожа под ними была тёплая, живая. Не воображаемая. Не воспоминание. Настоящая. Он погладил ещё раз. – Билли... – выдохнул он едва слышно. Голос поплыл, сладкий от выпивки, мягкий, совсем не тот, которым он днём говорил с людьми. Слова вывалились сами, без фильтра, без тормозов, в том порядке, в каком успели добежать до рта. – Я... я весь день... Он сглотнул. Язык тяжёлый, неповоротливый. Пальцы всё это время продолжали своё, будто жили отдельно. Большой задел кожу за ухом. Остальные мягко сжались в волосах. – Я скучал, – сказал он вдруг, слишком честно, слишком голо даже для самого себя. Билли не отрывается от геймпада сразу. Только шмыгает едва слышно и сам, почти не думая, подставляет затылок под пальцы, уводит голову назад, открывает шею. Из горла выходит короткое, довольное мычание, и он тут же мысленно шлёт себя на хуй за этот звук. Потом, конечно, можно будет сделать вид, что Стив просто чудил под градусом, полез ласкаться куда попало, но кожа за ухом уже вспыхнула, и это было слишком точное тепло, чтобы перепутать его с пьянью. А потом Стив говорит то, от чего внутри всё срывается с крепления. – Я держал себя в руках. Не только ему одному было нечем дышать весь день. У Билли по телу сразу идёт жар. Не волной, а быстрым приливом, как если бы кровь резко вспомнила, куда ей нестись. Он медленно поворачивает голову. – Я думал, ты уже спишь, – хрипло бурчит, отводя глаза обратно на экран. Только руки его выдают раньше лица. Большие пальцы всё ещё жмут кнопки, но по ним уже пошла мелкая дрожь. Не сильная. Достаточная. Стив сглотнул ещё раз, глядя на его спину, и понял, что больше не может просто лежать, гладить, дышать в чужой затылок и делать вид, будто этого достаточно. Он подтянулся ещё ближе, слишком резко для своего состояния. Комнату качнуло. Перед глазами на секунду почернело, но он всё равно не остановился. Съехал с кровати неловко, почти свалился, коленом задел край матраса, ладонью нашёл пол, сел рядом с Билли, чуть сзади, уже почти вплотную. Холодный пол ударил через джинсы, но это почувствовалось где-то на самой окраине тела. Близко. Уже без всех этих приличных промежутков, которыми люди спасают себя, когда хотят соврать, что между ними пока ничего нет. Рука снова легла на шею. Теперь ниже. Увереннее. Горячие пальцы пошли по коже медленно, настойчиво, будто запоминали. Стив наклонился. Запах Билли - одеколон, дым, что-то тёплое, своё, знакомое уже до боли - шарахнул в голову сильнее виски. – Обожаю твои волосы. – Стив закрыл глаза, вдохнул глубже, чем следовало бы, и поцеловал его в шею. Ухмылка только успевает родиться на словах про волосы, и тут же с неё сдирают кожу первым влажным касанием в шею. Поцелуй смазанный, горячий. Стив весь вечер мог тянуться куда угодно, болтаться вокруг, чудить, залипать на свет, на бутылку, на собственную дурь, а попал ровно туда, где у Билли под кожей колотится пульс. Воздух срывается из него кривым звуком, который Билли и сам у себя не признаёт. Второй поцелуй, третий. Кончик языка скользит по коже слишком уверенно для такого состояния. Там, где у него обычно лежит ладонь с сигаретой, теперь чужой рот. И от одного этого в голове уже творится беспорядок. Смазано. Мягко. Неумело не в смысле техники, а в смысле трезвости. Губы тёплые, влажные, до смешного искренние в этой пьяной распущенности. Он поцеловал ещё раз. И ещё. Где-то задержался дольше, чем собирался. Кончиком языка задел кожу, не потому что хотел сделать красиво, а потому что уже не успевал себя останавливать. След остался сам, тёмный, чуть влажный, почти детский в своей наглой беспомощности. Он улыбнулся прямо ему в шею. Глупо, довольно, совсем без защиты. – Ты хороший, – слышится у самого уха. Вместо смеха рот пересыхает. Язык липнет к нёбу. – Прекрати... – выдыхает Билли, и в ту же секунду, как последний кретин, запускает ладонь ему на спину. Рука медленно, но крепко идёт выше. Находит затылок. Волосы. Сжимает. Движения у него тяжёлые, будто через воду. Он разворачивается сам. Сначала аккуратно, потом уже не очень. Колено скользит по полу, ставит опору. Лицо Стива совсем близко. Глаза блестят. Ресницы тяжёлые. Губы тёмные, распухшие от всего, что уже было. На секунду оба просто зависают. Дыхание упирается в дыхание. Экран мигает где-то сбоку, отдаёт синевой в зрачки, и Билли успевает ещё раз быстро, жадно пробежать взглядом по этому лицу, которое, кажется, уже видел во всех состояниях, кроме вот этого. Не злого. Не закрытого. Не собранного до скрипа. Дёргается вперёд сам. Губы сталкиваются честно и спутанно. Без красоты. Без осторожности. Стук, жар, горячий выдох прямо в рот. И вот тут по нему бьёт уже по-настоящему. Не выпивкой. Не всем тем химическим мусором, которым всегда можно было потом объяснить лишнее. Просто чужим дыханием. Тем, как Стив держит его в руках. Тем, как сам тянется, не отступает, не ломается назад. Пальцы стекают с затылка под футболку. По позвоночнику. По рёбрам. К пояснице. Поцелуй не думает останавливаться. Он вообще ни о чём не думает. Только забирает всё, что дают. Жадный, долгий, почти злой от накопившегося голода. Билли ловит его нижнюю губу, чуть тянет на себя, потом всё-таки поднимает голову и смотрит. Секунда. Другая. Проверяет: Стив пьяный в хлам, это видно. Но взгляд у него чистый. Он не путает, кто перед ним. Сам тянется ближе. Сам остаётся здесь. Никаких намёков на слёзы. Этого хватает, чтобы остатки тормозов рухнули окончательно. Пол под ними скрипит, когда они снова сталкиваются в поцелуе. Уже глубже. Уже без той первой судорожности. У них даже ритм становится общий, сбитый, неровный. Стив подаётся ближе, коленом цепляет его бедро, и Билли от этого только крепче вжимает пальцы в его спину. Футболка собирается складками, под ней горячая кожа. Голова кружится уже не от алкоголя. Он сам отрывается первым и упирается лбом в его лоб. Оба дышат, как после бега. – Поднимайся, – шепчет он хрипло. – К чёрту пол. Встаёт первым, цепляет Стива за предплечье, тянет вверх. Тот поднимается послушно, покачивается, но держится. Сразу цепляет его снова, всем телом, и Билли едва не матерится от того, как быстро всё внутри отзывается. До кровати два шага. Стив падает на спину. Матрас под ним отзывается глухо. Он смотрит снизу вверх, глаза приоткрыты, расфокусированные, но всё равно держатся на Билли. Кровать прогибается, когда сверху ложится ещё один вес. Билли нависает и на секунду просто замирает. Следит за дыханием. За тем, как ходит грудь. Как пальцы Стива тянутся к его лицу. И когда тёплая ладонь сжимает ему скулу, он не мог остановиться. Уже не мог. Стив дёргает его футболку вверх торопливо, неловко. Первый раз тянет криво, только стаскивает ткань набок. Второй раз пальцы путаются, и он раздражённо морщит нос, будто это сейчас главная проблема в мире. На третий выходит, и от этого нелепого маленького успеха он вдруг улыбается - широко, пьяно, совсем по-мальчишески. Билли помогает уже сам. Футболка летит в сторону. Воздух меняется сразу. Он смотрит несколько секунд. Родинки. Тонкая кожа над ключицами. Лёгкое движение грудной клетки. Всё то, от чего он раньше отворачивался в раздевалке, чтобы потом ночью пялиться в потолок и беситься от самого себя. Перед ним лежит причина плохого сна, всей этой поганой одержимости, грязных мыслей, от которых не отмахнёшься ледяным душем. Руки у него чуть дрожат, но теперь уже плевать. Он наклоняется и впечатывается губами в шею там, где пульс, дышит туда тяжело, жарко, почти зло. – Блять, Бэмби, – выдыхает прямо в кожу. – Это даже не про сегодня. Снова туда же. Ниже. Медленнее. То жёстче, то почти бережно, сам уже не контролируя, чего в нём сейчас больше. – Я тебя постоянно хочу, – вываливается слишком честно. Он тут же кусает его сильнее, будто этим можно затолкать признание обратно, спрятать его под грубостью, под телом, под чистым голодом. Не получается. Чувства уже вылезли наружу и обратно не лезут. Он сползает к ключицам, задерживается там. Рот. Язык. Снова рот. Всё это уже не похоже на что-то привычное и отработанное. Не разовое. Не случайное. Слишком важное, слишком давно сидевшее под кожей. Стив под ним дрожит. Пальцы впиваются ему в спину, собирают кожу и мышцы в ладонь, держат так, будто без этого он сейчас уедет куда-то в темноту и не вернётся. Дышит рвано. Иногда просто жмурится, будто его и правда прошивает от каждого касания. – Билли... – бормочет он, запинаясь о собственный язык. – Ты... ты... И сам не договаривает. Не может. Вместо слов тянется ещё ближе, прижимает его к себе, сдвигает колени шире, ищет тепло, давление, опору. Билли сам его туда уложил. На кровать, на спину, как надо. Сверху всё ясно: вес под тобой, дыхание под тобой, сердце под тобой. Матрас скрипит, пружины жалуются, но держат. Удобная позиция, чтоб контролировать. Пальцы медленно гладят его по талии. Холодный воздух пытается остудить накалённую кожу - выходит так себе. Ладони проваливаются в это тепло, пальцы рисуют траекторию. Рот занят, голова занята меньше. Внутри привычный шум: "Держи ритм. Не гони. Не рви ему всё сразу". Ладно, можно сорваться. Он наваливается плотнее, грудью к груди. Слышит, как Стив под ним смеётся тихо, пьяно. Горячий воздух бьёт в шею, пальцы врезаются в спину. Нормально. Так и должно быть. Потом звук. Маленький, нервный. Руки у него идут ниже неуверенно, всё ещё немного нетрезво, но уже с очень ясным намерением. Пальцы находят ремень Билли и начинают с ним возиться. Дольше, чем нужно. Пряжка не даётся, пальцы соскальзывают. Он тихо ругается себе под нос, снова пробует. Наконец ремень поддаётся, и от одного этого движения у него по телу проходит новый жар. Ремень остаётся у него в пальцах. Тёплый от тела, жёсткий, чуть натянутый. Стив несколько секунд просто смотрит на него своим мутным, стеклянным взглядом, будто только сейчас понял, что именно держит. Улыбка опять ползёт по губам - мягкая, пьяная, и от этого ещё опаснее. Билли не сразу понимает, что именно. Картинка догоняет позже, чем тело: ремень. Язык кожи выскальзывает из пряжки, металл коротко звякает. В животе что-то проваливается, как лифт без предупредительного сигнала. Плечи поджимаются, спина чуть уходит вперёд. Движения, которых он не заказывал. Ладони всё ещё на рёбрах Стива, но пальцы сжимаются сильнее. "Спокойно. Ремень как ремень. Твой. Здесь никто..." Хер там. Тело не слушается, у него свой календарь бедствий. Стив внизу возится, шарудит тканью, хихикает себе под нос. Пьяный, довольный. Пальцы цепляются то за кожу, то за металл. Он сглатывает. Горло сухое, как будто он только что орал минут десять, хотя рот не открывал. – Ты чего?.. – не заканчивает мысль Билли, наблюдая, как тот притягивает его ближе к себе. Стив только фыркает, глаза блестят, зрачки разъехались, два чёрных пятна. Это было неожиданно. Взгляд цепляется за каждую деталь лица. Не будет же он вслух просить это убрать - приходится невозмутимо принимать. Тревога в обнимку с желанием стучат по всем клеткам. Ремень натягивается резко. Стив дёргает на себя не по-настоящему сильно. Но шея считывает по-своему. Тело вообще редко спрашивают. – Иди сюда, – шепчет почти неслышно. И втягивает в новый поцелуй, жадный, сбитый. Он поднимает ремень выше медленно, пальцы чуть скользят. Тянется к шее, к затылку. И в какой-то момент терпение у него просто кончается. Дёргает на себя резко, без расчёта, почти грубо, но по-настоящему. Билли тянет ближе так быстро, что между ними почти не остаётся воздуха. У Стива внутри всё вспыхивает от этого. Сердце ухает куда-то вниз и возвращается обратно уже в горле. Поцелуй получается глубже, чем он сам, наверное, собирался. Резкий. С напором. Безо всякой трезвой оглядки. Стив целует так, будто пытается нагнать всё, что держал в себе раньше, все эти недели, месяцы, молчание, взгляды, злость, всё разом. Ремень в его руках натянут, пальцы сжаты крепче. Руки дрожат, но уже плевать. Он тянет ещё раз, не отрываясь, не давая ни себе, ни Билли времени выровнять дыхание. Пьяно. Жадно. До крови прикусывает нижнюю губу, тут же целует снова, будто извиняется и тут же отказывается от извинения. Билли падает грудью на него почти с хрустом воздуха. Рот сам находит рот, зубы стукаются, поцелуй выходит не нежный, а зверский. Ну и отлично. Сердце в этот момент ведёт себя как собака на цепи: бьётся в рёбра, захлёбывается адреналином и всё равно рвётся вперёд. Дом немой, слышно только скрипение от рывков и стремительных движений. Страшно? Да. Возбуждает? Ещё бы. Организм не различает. Просто красная лампа мигает и уже трещит от перегрева. Ремень остаётся натянутым. Кожаная полоса идёт по шее сбоку, цепляет яремную впадину. Каждый мелкий дёрг - вспышка под веками. Вместо слов шепчет тело. Билли резче смещает вес, вжимает бёдрами, будто пытается вдавить его в матрас до самых пружин. Одна рука уходит из-под его рёбер. – Бля. Извращенец, – шепчет он ему в ухо и стягивает чужие джинсы вниз. Смотрит, как ткань сползает по бёдрам, по ногам и упирается у коленей, не желая поддаваться. Он пытается отодвинуться, чтобы было легче избавиться от лишней, ненавистной в эту ночь ткани. Но пьяный Харрингтон считывает это отдаление на свой счёт и снова дёргает ремень ближе к себе, встречаясь с ним глазами. Челюсти сжаты. Улыбка дрогнула. В принципе, он и не надеялся, что со Стивом будет гладко. Нет, это про взрывы, про насилие и ласку одновременно. Поцелуи были коварными, стоило попробовать его кожу один раз, после не оторваться. Он недовольно рычит себе под нос: в таком тесном расстоянии раздевать его неудобно. Но всё-таки справляется. Лицо горячее, воздух стесняется и тоже прячется в лёгких. Билли не отрывает взгляда, наклоняется ниже, подталкивая его дернуть ещё раз, испытать его снова. Рука в этот момент сползает ниже живота. Трогать боится, держится за край резинки и слабо оттягивает после чего замирает. Слышит, какие звуки издаёт Стив: полустоны, сдавленный вздох. Это естественная форма каждого его "Отвали, Харгроув" или "Заткнись" - только теперь без защиты, обнажённая. Он сжимает его за внутреннюю часть бедра и раздвигает его ноги шире, но делает это уже медленее. Торопиться стало опасно, дышит ему в лицо и незаметно для себя, Билли становится покладистее. Нежно трётся носом об его щёку, целует в веку. Всё ещё чувствует искусственную кожу на шее и с тяжёлым выдохом, все таки скользит, но вновь обходчиво. Горячими и неспешными следами проглаживает линию на тазобедренной кости. Языком опускается по линии пресса. Ощущает, как пульсирует волнами по всему телу, а после волны начинают трястись, каждый раз, как Стив напоминает о ремне в руках, звуковой натугой. Стив всё ещё держит ремень обеими руками. Пальцы дрожат — не от страха, а от алкоголя и адреналина. От того, как сильно внутри гудит тело. Кожа под ладонями живая, горячая, и это ощущение будто пробивает его насквозь. Он слегка давит — не резко, а тягуче, с ленивой пьяной уверенностью, будто проверяет, насколько далеко может зайти. Насколько Билли выдержит. Когда губы и язык скользят ниже, по торсу, Стива будто выключают. Он замирает целиком, даже пальцы на ремне на секунду перестают двигаться. Из груди вырывается короткий, сдавленный стон — он сам не ожидал, что так прозвучит. Живот подрагивает от каждого тёплого касания, от каждого медленного, влажного следа. Пьяное тело реагирует сильнее, чем должно. Всё ощущается вдвойне: жар, давление, дыхание. Внутри расползается густое тепло, тяжёлое, вязкое, и от этого становится трудно дышать. Он ослабляет ремень — автоматически, почти заботливо, — не открывая глаз. Не потому что хочет отпустить, а потому что не хочет сломать момент. Мир плывёт. Потолок едет куда-то в сторону, в глазах туман, но когда он смотрит вниз — Билли чёткий, резкий, будто вырезанный из всего этого хаоса. Якорь. Опора. И когда становится слишком, когда тело уже готово рассыпаться, он резко тянет его обратно вверх. Ремень натягивается, дыхание сбивается у обоих. Билли дёргается, недовольный. — Нет… — хрипло, почти смеясь. — Сюда. Притягивает ближе, жадно, как будто боится, что если отпустит хоть на секунду — всё исчезнет. Руки неловкие, пьяные, цепляются за чужие джинсы, возятся с тканью, сбиваются, но упрямо продолжают. Металл тихо звякает, ткань поддаётся. Билли становится ближе, доступнее, и от этого у Стива внутри всё сжимается почти болезненно. Дыхание в дыхание. Лбы сталкиваются. Губы снова находят губы. Стив тихо смеётся, пьяно и хрипло, будто сам не верит, что это происходит. — Не исчезай, — шепчет он, даже не понимая, слышно ли это вообще. Комната окончательно сжимается до кровати, до кожаного ремня между пальцами, до жара под кожей и ощущения, что дальше — уже точка невозврата. И он это чувствует очень ясно. Голова кружится сильнее. Стив на секунду закрывает глаза, лбом упирается в плечо, тяжело дышит. Он приподнимается, опираясь на локоть, будто тело вспоминает о гравитации только наполовину. Мир качается, но руки знают, что делать. Свободная ладонь медленно скользит ниже — неуверенно, пьяно, будто проверяя границы. Он не смотрит, действует на ощупь. Пальцы ныряют под ткань нижнего белья Билли, задерживаются там, где тепло особенно ощутимо. Цепляются, обхватывают, сжимают. Стив замирает на мгновение, словно сам поражён собственной наглостью, а потом тихо усмехается. Поднимает взгляд, наблюдает за реакцией Билли с мокрыми от поцелуя губами, расслабленными глазами и лёгкой, почти кошачьей улыбкой. — Ты такой… — снова шёпот, почти ласковый, как поглаживание снизу. — Сладкий, Билли. — Он не отпускает ремень. Наоборот, чуть тянет, возвращая Билли к себе, снова вжимаясь губами в губы. Поцелуй выходит глубокий, нежный, сбивчивый. Дыхание путается, зубы иногда задевают кожу — не больно, но достаточно, чтобы оставить след. У Билли даже челюсть свело от того, как крепко он сжал зубы. Всё лицо в тенях, ресницы дрожат, как крылья насекомого, когда в венах уже не кровь – кислота. Стив снизу, а Билли сжал простыню у его головы так, будто сейчас порвёт либо её, либо свои сухожилия. Вторая рука держит ремень, крепко – не больно, но весомо. В нём нет угрозы, а реакция срабатывает с детской точностью: сначала сжаться, потом замереть, а потом… …а потом странное. Мутное. Изломанное между страхом и чем-то новым. Ладонь Стива – вторая – делает то, от чего весь позвоночник Билли изгибается как дуга. Он не ждал чего-то настолько нежного в грубом проявлении. А это происходит, вовлечённо, по-настоящему. У него перехватывает дыхание, но не от паники. Он бы мог встать. Мог бы убрать руку. Мог бы укусить. Но не двигается. Только пальцы дрожат, и звук срывается с губ – не стон, не вздох, а как будто имя, которое не пускают наружу. Он играется, гладит его за ухом и говорит о том, какой Билли сладкий. Он подавился от этого комментария, вжался в его тело, обжигая висок неровными выдохами. – Я не... – пропыхтел он с трудом, но в этом иллюзорном сопротивлении было и «ещё», и «продолжай» – которые вслух сказать не получается. Он вообще не знает, как так получилось, что его сейчас удерживают не силой, а заботой, имея в руках ту самую «игрушку». Используют её не для наказания, а чтобы он остался. Чтобы не сбежал. Чтобы знал, что его держат – потому что хотят, чтобы он был здесь. Граница размыта, потёрта, вся в ссадинах от желания. Движения становятся короче, ближе к коже. Билли сначала плохо думал, а потом перестал думать вообще. Осталась одна мускулатура – голодная, уверенная, упрямая. Он почти не дышит, когда Стив касается его сильнее, ниже. Веки дрожат, но он не отстраняется. Только закидывает голову, крепче терзая ткань. Звёзды за окном панически боятся, от чего содрогаются. – Сегодня без запретов, верно? – Стив никогда не слышал его голос в такой форме. В целом, никто ещё не слышал. Рассудок мрачнеет каждый раз, как улавливает острые уголки губ, хриплый смех и неподвижные ореховые глаза, что говорили больше слов. Билли держит губы приоткрытыми, местами кусает их. Ладонь стекает ниже, по твёрдому торсу, и по примеру чужой смелости он прикасается. Грудь едва заметно спустила кислород, пропуская мимо сердце, что уже не выдерживает. – Подожди. Дай мне... секунду, – с трудом переводит дыхание, удерживая лоб ко лбу. Выпрашивает передышку у этой ночи и сглатывает, не в силах перенести пульсирующую, ноющую боль. Простыни шуршат, одеяла запутались где-то в ногах, а они обнажены, и дело по большей степени не в одежде. Дальше продолжается череда рваных движений. Свободная рука обхватывает пойманную ладонь, другой он выкидывает ремень – металл с лязгом ударяется об пол. Билли даже не заметил, что в этом урагане чувств исчезла тревога. Даже без терзающего давления на задней части шеи облегчение не ложится сразу. Зато замечает ещё один не помеченный участок на молочной коже и тут же прикусывает его, чтобы отвлечься. Указательным в это время уже прочерчивает дорогу вниз, медленную, неуверенную. Как сухие деревья, отвлекающие водителей, он отвлекает Стива от главного контакта, кусая и разглаживая боль от укуса припухшей кожей губ. – Не молчи. Говори мне, если... – с трудом выдавливает он из себя. Стив пьян так сильно, что мир плывёт, будто комната дышит вместе с ним. Жар внутри не резкий — густой, тягучий, разливающийся под кожей. Тело дрожит само по себе, от каждого чужого прикосновения, от того, как Билли слишком близко, как его вес ощущается реальным, настоящим. Стив лежит обнажённый, с вывернутой наизнанку душой перед Билли. Кожа горячая, чувствительная до боли. Губы влажные, приоткрытые, дыхание сбивчивое. Нос и щёки покраснели — то ли от алкоголя, то ли от этого внутреннего огня, который не даёт ни секунды покоя. Он часто сглатывает, будто воздуха не хватает, ресницы дрожат, взгляд мутный, но цепкий — Билли он видит отчётливо, как единственную точку фокуса в этом пьяном мире. Инстинкты медленно, но верно подсказывают, что нужно делать. Вновь сжимает губы, не желая портить это лишними словами. Хотя слов было много. Он прикасается и вводит пальцы поначалу неуверенно, но точно, потому что «так, наверное, должно быть», или «иначе ему будет больно», или «я хочу, чтобы он остался». В какой-то момент сквозь этот туман пронзает неприятная, острая боль — внезапная, сбивающая дыхание. Он вздрагивает всем телом. Из груди вырывается тихий, сорванный звук. Пальцы судорожно сжимают простыни, до боли в костяшках, будто он пытается удержаться за реальность. Стоит Стиву лишь слабо вздрогнуть, как Билли в тот же момент ощущает провалы в животе и покалывание в голени. От этой дрожи он начинает целовать его глубже и напористее. Свободная рука просится потрогать ещё, ощутить большего, и он касается – сжимает поясницу, медленно гладит линию позвоночника, передавая лёгкий пульс по каждой косточке. Случайно оставляет не то царапину, не то красный след в форме полумесяца. Стив от этого шипит, и Билли достаточно его услышать, чтобы вжиматься ногтями крепче и выбивать больше воздуха. Оставить только первородные, живые реакции. Первые секунды — боль. Она пронзает, выбивает дыхание, заставляет зажмуриться и уткнуться лбом куда-то вбок. Алкоголь только усиливает это: ощущения накрывают волной, слишком яркие, слишком настоящие. Стив хрипло мычит, губы дрожат, грудь поднимается неровно. А потом — почти незаметно — всё меняется. Боль отступает, будто её медленно оттягивают назад, оставляя после себя странное, тёплое эхо. На её месте возникает другое чувство — мягкое, разливающееся, заставляющее тело само выгибаться навстречу. Стив резко выдыхает, длинно, слабо стонет, и пальцы уже не сжимают простыни — они скользят вверх, в волосы Билли, цепляются, путаются в кудрях с нетерпением и жадностью. Дело даже не в ощущении. Дело в том, кто рядом. Даже сквозь пьяный туман он понимает это с пугающей ясностью: это Билли. Тот самый, к которому он тянулся так долго, почти тайно, почти болезненно. Тот, о котором думал больше, чем позволял себе признать. И вот он здесь — живой, тёплый, настоящий. Билли чувствует движения его ног снизу, как поджимаются колени, и воспринимает это за сигналы, по которым двигается неровно, с трудом сдерживая равновесие. Губы обводят холодные чашечки, переходят на внутреннюю часть ноги. Движение пальцев снизу становится увереннее. Он не знает, откуда в нём это. Может, подсмотрел. Может, сам всегда чувствовал, как это должно быть. Погружает их ненадолго глубже и сам же в ответ хмурится, глядя на лицо под ним. Всё сжимается как поддатливый клочок бумаги, по груди снова бьёт чуть ли не до физической боли – от того, насколько красиво Стив кусает губы. От того, насколько честно он выражает истинное, не пытаясь понравиться. Знает, что нравится ему любым, а особенно настоящим. – Можно я... – шепчет он, медленно лишая Стива заполнения. Но это ненадолго. Можно считать – краткое замыкание, которое язык в тот же момент перебил, прикасаясь в зоне рядом с ареолами. Дыхание обдувает самые чувствительные нервные окончания. Стив выгибается, когда прикосновения и поцелуи становятся мягче, заботливее. Из горла срывается ещё один тихий звук, губы приоткрываются сильнее, дыхание сбивается окончательно. Он улыбается слабо, пьяно, словно не до конца верит происходящему. Пальцы в волосах Билли сжимаются крепче. Не больно, а требовательно. Он тянет его к себе, медленно, неловко, словно сил не до конца хватает. Их лица оказываются совсем близко. Стив шепчет, едва слышно на выдохе: — Можно. И только после этого тянется вперёд. Целует глубоко, жадно, с нетерпением, которое больше не хочет ждать. Губы мягкие, горячие, поцелуй неровный, пьяный, но в нём столько желания и накопленного голода, что отпускать уже невозможно. Он держит Билли за волосы, будто боится потерять, будто это единственное, что удерживает его в этом мире — тёплом, шумном, пьяном и наконец-то правильном. Держится за него, как за якорь, слабо улыбаясь между поцелуями, будто сам не верит, что дождался. Вторая рука со спины Билли скользнула ниже. Стив схватил его через ткань белья и нетерпеливо направил ниже к себе, позволяя, открывая перед ним все свои сокровенные желания и фантазии. Губы Билли влажные, припухшие. Стив всё время ловит их зубами, будто боится, что дыхание выскользнет вместе с очередным стоном. Кусает нижнюю — не сильно, скорее нетерпеливо, оставляя на ней короткую боль, которая тут же гаснет тёплым выдохом. Язык скользит по ранке машинально, рассеянно, как будто он сам не до конца понимает, что делает. Тянет его к себе именно так — за волосы, без слов. Это не приказ и не просьба, а чистый импульс: будь здесь. Не уходи. Грудь поднимается рывками, дыхание сбивается, нос и щёки горячие, будто он только что выбежал из холода в тёплое помещение. Ногти чуть царапают кожу у затылка, не больно, но ощутимо — как метка, как доказательство того, что это происходит по-настоящему. И всё его тело работает на одно: удержать. Не отпускать. Прижать ближе, даже если он сам лежит снизу и мир качается. Билли смотрит вниз — на Стива, распластанного под ним, как потекшая жидкость: губы приоткрыты, глаза мокрые и ясные, ничего не прячут. Ни защиты, ни отстранённости. Стив весь - как открытая рана. Под животом гудит ток. Пульс рвётся в бёдра, бьёт по пояснице, пальцы дрожат. Он ещё не двинулся, а тело уже не слушается. И Билли не понимает, откуда дрожь: от страха облажаться или от желания резко войти. Глаза ползут по Стиву, цепляются за шею, за выдох, за линию бёдер. Всё блестит, будто из под воды. Он сглатывает, сдавленно, и всё-таки толкается вперёд — коротко, резко, до хруста в собственных плечах. Первый рывок и сразу... стоны. Горло перехватывает, губы дрожат. Он зажмуривается и втягивает воздух, как будто тот может что-то унять. Его держат. Стив держит его. Без слов, без условий, просто так. Он всё ещё не верит. Первый толчок накрывает резко, слишком. Стив не успевает подготовиться — тело реагирует раньше головы. Спина выгибается дугой, из груди вырывается громкий, сорванный стон, почти болезненный. Пальцы судорожно сжимаются, ткань простыней натягивается между костяшками, ногти впиваются так, что потом наверняка останутся следы. Это больно. Не остро — глубоко, тянуще, как будто внутри всё сжалось в один узел. Алкоголь делает это чувство сильнее, размывает границы, и на секунду ему кажется, что воздуха не хватает. Он зажмуривается, морщит нос, губы дрожат и становятся влажными, дыхание сбивается окончательно. Мычит что-то бессвязное, будто пытается попросить паузу, но слов нет. Есть только Билли — над ним, вокруг него, в нём. Есть тепло. Есть вес. Есть запах кожи. Пальцы Билли шарахаются — то в простыню, то в кожу, то к ключице, то к горлу. Он тонет в нём — по локоть, по дыхание, по позвоночник. Они двигаются в одном ритме. Один и тот же выдох. Один и тот же лязг костей. Стив зовёт его — телом, голосом, пальцами по кудрям — и у Билли всё стало текучее, как рваное масло. Едва он тянется ближе, губами к скуле, лбом к щеке, как дрожь сбивает таз с рельс. Становится нечестно хорошо. Грязно. Он уже не прячет стоны. Даже наоборот — ловит свои звуки с его губ. Стив под ним весь горит. И от этого Билли и шарахается, и вжимается глубже. Убегать некуда. Он цепляется ртом за ключицу. Сосёт её мягко. Потом сильнее, потом ещё. Хочет, чтобы синяк остался, и уже завтра он смог бы укусить туда же. Язык блуждает по кости, ловит выемку, дёргает за нервы. Стив выгибается, и Билли это чувствует каждой клеткой: как сжимаются его бока, как ноги вздрагивают, как бёдра просятся навстречу. Он не выдерживает. Срывается. Двигается, ритмично, будто срастается с ним. Скользко, липко и жарко. Так приятно, что даже сердце ломит. Голова пустая, движения тупые и хаотичные. – Наконец-то, – шепчет он хрипло и замедляется. Не потому что хочет паузы, а потому что страшно быстро перегореть, но по ощущением, если Стив улыбнется также игриво ещё раз, он сразу кончит. Язык уже не слушается. Всё тело — один нерв. Он снова наваливается: лобом к его лицу, ладонью к горлу. Не сжимает — просто держит, будто подтверждает, что это не сон, что вот он — рядом, под ним, весь его. Давление на бёдра, тёплое трение, пот по спинам, которые вздрагивают от холодного ветра из щели окна — всё это реальность. Стив задыхается, потом находит ритм дыхания — чужой, тёплый, прямо у лица. И вот тогда боль начинает отступать. Не исчезает сразу, нет — она будто тает, растворяется в другом чувстве. Более глубоком, мягком и странно приятном. Он понимает это не головой, а телом: это Билли. Его Билли. Даже сквозь туман, сквозь головокружение, сквозь дрожь в коленях — он знает. Тот самый, которого запрещал себе даже представлять рядом, не то что так — близко, тяжело, по-настоящему.Его спина выгибается сама, будто ищет ещё контакта. Губы раскрываются, дыхание становится рваным, влажным. Щёки и нос горят, кожа липкая от пота, и он слабо, почти бессильно стонет, когда прикосновения становятся мягче, внимательнее. Руки уже не на простынях. Они находят Билли — спину, плечи — и цепляются, сначала неуверенно, потом сильнее. Ногти оставляют короткие, неровные следы, и от этого по телу пробегает новая волна дрожи. Он прижимается ближе, будто хочет спрятаться в этом тепле, в этом весе, в этом дыхании над собой. – А знаешь... – сипит Билли, задыхаясь, скользя рукой под его подбородок. – Я думал о тебе. Каждый раз. Когда они... были подо мной. Каждый. Раз. – признаётся он, на толчке. Стыд поднимается по горлу — но Билли уже нечем прикрываться. Он обнажённый в этом до боли. –  Представлял, как ты будешь задыхаться... как пальцами в волосы... Как классно ты двигаешься. – Уже с лёгким смешком добавляет он и тянется за его ладонью, чтобы нежно поцеловать по костяшкам несколько раз. Он двигается глубже, впечатывается сильнее, и только теперь осознаёт, как безумно мечтал об этом. И как сильно ненавидит себя за это. Было больно от того, что он не может отказаться. От бледности его кожи, от этих блядских космических родинок, от этих густых волос и глаз, которые слишком много знают. Пытался, действительно старался отогнать, но всё становится тщетными, жалкими попытками, когда его тело уже снизу и так чувствительно отзывается на пальцы. Толчок, особенно сладкий, и с губ вырывается сдавленное мычание, прямиком из груди. Хриплое, бессильное, влюблённое... – Я ебнутый. – выдыхает он, засовывая руки под Стива, прижимая его теснее. Обнимает, как никогда никого раньше. Лоб к лбу. Грудь к груди. Признания бьют прямо под рёбра. Каждое слово — как выдох в самое уязвимое место. Стон срывается громче, грудь поднимается резко, и в голове остаётся только шум. Алкоголь и жар смешиваются, пульс стучит в висках, и Стив чувствует себя расплавленным, текучим, живым. Когда Билли подтягивает его выше, прижимает теснее, почти вдавливая в себя, он инстинктивно упирается руками в его спину. Царапает, выгибается ещё сильнее, теряя остатки контроля. Губы находят плечо, шею — он дышит туда, хрипло, неровно, будто пытается заземлиться. И вдруг — ясность. Короткая, острая, слишком трезвая для его состояния. Он больше не боится. Ни своего тела, ни этого жара, ни того, как его видят. Рядом с Билли нет привычной тошноты к себе, нет желания исчезнуть или отстраниться. Есть только тепло, тяжесть и это странное, пьяное спокойствие внутри. Он шепчет что-то невнятное — не слово даже, а разрешение, выдох, согласие быть здесь. Быть таким. И позволяет себе держаться крепче, ближе, не отпуская. В комнате становится душно, будто воздух тоже напился и теперь лениво качается вместе с потолком. Тусклый свет из окна режется на полосы, смешивается с жёлтым абажуром — пыль в них медленно плывёт, и всё вокруг кажется нереальным, мягким, как если бы мир вдруг обтянули тонкой плёнкой. Голова кружится сильнее. Потолок окончательно плывёт. Стив не думает. Он только чувствует, как тело внезапно перестаёт держать напряжение, как что-то рвётся наружу горячей, ослепляющей разрядкой на собственный живот. Он выгибается резко, почти до судороги, сдавленно стонет Билли в шею, сжимая его спину так, будто боится исчезнуть вместе с этим мгновением. Мир сужается до дыхания. Потом всё медленно оседает. Стив бессильно откидывается назад, губы влажные, чуть припухшие; он машинально облизывает их, прикрывая глаза. Щёки и нос горят, тело дрожит мелко, остаточно, как после сильного холода или слишком яркого света. В голове — гул, но уже не пугающий, а тихий, ровный. Стив тянется к Билли почти машинально, но с невероятной силой желания. Ладонь на затылке притягивает его к себе. Губы находят губы Билли снова, уже не жарко и не рвано, а глубоко и нежно, с мягкой, трепетной настойчивостью, будто он отчаянно просит остаться. Не бросать его сейчас одного, после всего, что произошло. Билли ещё какое-то время остаётся в нём, просто стоит на этой грани, дышит ему в губы, чувствуя, как у обоих мелко трясутся мышцы. Кудри задевают лицо Стива, и почему-то тоже трясутся. Потом всё-таки выдыхает до конца, медленно, аккуратно выходит и падает рядом, не отрываясь полностью. Сдвигается на бок так, чтобы живот всё равно цеплял его бок, колено упиралось в бедро. Голова кружится, как после жёсткой тренировки. В ушах всё ещё стучит кровь, белым шумом. Спина влажная, простыня под лопатками холодеет и липнет. Стив тянется первым. Подводит черту: ровный, спокойнее, но очень живой поцелуй. Короткий, тёплый, утвердительный. Билли отвечает в ту же секунду, даже не думая. Ладонь находит его шею, обхватывает, прижимает большим пальцем под челюстью. Поцелуй выходит глубже, с остаточным стоном в горле. Он отрывается, смотрит на него сверху вниз. Всё спадает. Жар отступает на шаг назад, градус падает. На лице мелькает что-то лишнее – тень сомнения, будто он только сейчас сообразил, что натворил. Взгляд на секунду дёргается в сторону, к темноте комнаты, к потолку, куда угодно, лишь бы не в эти глаза. Он сам себе не даёт времени. Утыкается лицом в шею Стива, прямо в россыпь родинок, пытаясь раствориться и спрятаться в них. Вдыхает глубоко, горячим ртом по коже. Пытается выровнять дыхание о его пульс. Считает громкие удары сердца, как затяжки. Они постепенно синхронизируются. Его собственный ритм успокаивается не сразу, тело всё равно дёргается короткими остаточными токами, как после сильного разряда. Он поворачивает голову чуть ниже, губами цепляет точку на шее. Лёгкий, почти извиняющийся поцелуй. – Если я проснусь, а ты свалишь... – бормочет он ему в кожу. – Я тебя налысо побрею. Голос уже слипается, звучит сонно и довольным угрозой. Рука скользит по его животу и там и остаётся. Комната медленно оседает в тишину. А он в глубине души надеется, что Стив захочет уйти. На полу лежит ремень. Подлый свидетель. Коридоры несут в себе остатки вечеринки, потухшей уже несколько часов назад. Выдохшимся пиво, разбросанные коробки. Подоженный дезик и чьё-то тоскливое расставание. Тишина не чистая – с эхом. Как будто дом всё ещё вспоминает и чужой смех, и акустические мелодии. В комнате Макс аккуратно заправленная кровать. Подушка на месте, плед ровно сложен у ножек. Плакат с Кейт Буш прямо над подушкой, открытым ртом поёт в пустоту. Билли никого туда не впускал. В главной спальне простыня натянута, как во время показов дома агентами по недвижимости. Подушки на своих местах. Холод от того, что никто не спал. А у него – полностью другая геометрия. Кровать Билли выглядит так, будто по ней прошёлся ураган. Простыня сбилась в сторону, одеяло сползло наполовину на пол, подушку накрыло плечом. На полу – майка, носки, джинсы, свитер, и, ближе ко входу блестящая металлическая пряжка. Через пару часов начала отражать пробивающие лучи через стекло. Све через щель в шторе режет по глазам. Билли сначала морщится и отворачивается, утыкаясь носом во что-то тёплое. Не сразу понимает, что это не подушка. Грудь. Чужая. Дышит. Он не открывает глаза, только на вдохе улавливает – кожа, одеколон, немного вчерашнего алкоголя. Где-то под ладонью – мягкий, тёплый живот. Пальцы лежат прямо на коже. Большой палец медленно двигается по инерции, будто продолжает какие-то ночные движения. Мозг подгружает картинку медленно, по частям. Сначала: тяжесть ноги на своём бедре. Потом: собственная рука, лежащая поперёк чужой талии. Потом: голос в голове, очень чёткий. «Мы вчера реально…» Глаза он открывает рывком. Свет набрасывается сразу, как с истеричной насмешкой. Приходится снова жмуриться. Сердце дергается. Он видит только фрагменты: кусок челюсти, родинки на шее, немного расступившиеся волосы на лбу. Стив спит. Ресницы дрожат иногда, как будто что-то там смотрит во сне, но лицо спокойное. Билли застывает. Даже дыхание на пару секунд пропадает. Тело напоминает о себе сразу: мышцы ноют, поясница гудит, бёдра отзываются тупой, честной болью. Он шевелит ногой и тихо шипит сквозь зубы. И всё это – подброшено одним коротким, очень ясным воспоминанием о том, как он в него входил, как тот дышал, как цеплялся. По спине проходит волна. На секунду хочется просто вывалиться из кровати, схватить первую попавшуюся сигарету из пачки и сделать вид, что его здесь не было. Что никого не было. Что всё это – сон на фоне переизбытка веществ. Взгляд цепляется за пол. Кожа брошена, как змея, сменившая чешую, и теперь лежит пустая. Сжимается горло. Не от того, что страшно. От того, насколько легко в голову влезает картинка: тот же ремень, другая рука, другой голос. Он моргает, сбрасывает. Вчера было не так. Вчера держали, чтобы не убежал. Никто не делал никому больно. Пока что. Он медленно отрывает ладонь от Стива. Кожа прилипла, от пота, от тепла. Он освобождает руку так, будто снимает отпечатки. Пальцы тут же находят край матраса. Пытается опереться, приподняться, отодвинуться хотя бы на полкорпуса. Стив в этот момент шевелится. Не открывая глаз, сдвигается ближе, как уставший щенок. Лоб утыкается ему куда-то в плечо, нос упирается в шею. Рука, которая лежала у него на ребрах, соскальзывает ниже и цепляется уже за бок футболки… которой нет. За кожу. Этого хватает, чтобы Билли рухнул обратно. Спиной в матрас, по привычке, как в великанью форму дивана. Он выдыхает, долго. Смотрит в потолок. Там ничего нового. В груди странное. Не только стыд. Стыд он знает: знакомый, терпкий, как перегар. Это другое. Что-то тяжёлое, но не противное. Как будто он наконец-то сделал то, что давно хотел, и теперь страшно только от того, что это реальное событие, а не фантазия под душем. И страшно, что его действительно волнует, о чем сейчас думает этот парень рядом. Он поворачивает голову на бок. Стив рядом, близко. У того волосы растрёпаны, губы чуть приоткрыты, на шее – целая темень отметин. его. В солнечном луче видно, как на ключице краснеет особенно упрямый след. Горло пересыхает. Ругается мысленно. «Художник блять» При желании можно было бы назвать это катастрофой. Можно – чудом. Он выбирает третий вариант – пока никак не называть. В животе неприятный тяжёлый ком из вопросов: что он скажет, когда проснётся? будет шутить? сделает вид, что ничего не помнит? уйдёт? и самое противное – что если Билли сам начнёт с привычного "да это херня, ну было", а его от этих слов вывернет? Он ненавидит такие утро. Когда после ночи не остаётся чёткого сценария, как себя вести. Стив снова шевелится, цепляясь за него сильнее. Брови чуть сводятся, будто изнутри что-то тревожит. Билли машинально кладёт ему руку на спину, проводит ладонью вверх, от талии до лопаток. Спокойное, медленное движение, которое он делал многим, но никогда с этим ощущением, что успокаивает не только его, а ещё и свой собственный мозг. – Бэмби, спи. – шепчет он почти беззвучно. Сердце перестаёт так яростно биться о рёбра. Этот дом видел много плохих историй. Эта, как ни странно, пока что не в списке самых худших. Он уйдёт. Скоро. Совсем скоро. Ещё чуть-чуть поспит, и уйдёт. Сейчас сейчас.