Пока никто не видит

Билли курит у капота. Куртка расстёгнута, футболка под ней мокрая от холодного воздуха. Сигарета прилипла к пальцам, бинт потемнел от старой крови. Фары знакомой машины. Нил заезжает, как обычно с газом, с коротким визгом по льду. Колёса упираются в бордюр, двигатель выдыхает. Он выходит, закидывает портфель на плечо, поправляет галстук, будто перед ним всегда есть воображаемое зеркало, или может и не вооброжаемое, а созданное из кожи и плоти. То, что теперь смотрит на него в унисон. – Поздно ты, – лениво бросает Билли, не сдвигаясь с места. Нил останавливается на полшага. Взгляд цепляет сына, машину, сигарету. Лицо пустое. – В дом, – сухо говорит. – Душ, уроки, спать. Билли затягивается глубже и медленно гасит сигарету о крыло, не отводя глаз. – Как смена? – голос звучит вежливо, но с подковыркой. – Без переработок? Без… дополнительных услуг? У Нила дергается угол рта. – Что за тон? – Не нравится? – фыркает Билли и ухмыляется, удобнее упираясь об капот. – Странно, после таких сверхурочных любой бы стал довольным, а? Перекидывает пачку сигарет из руки в руку, бинт задевает кромку металла, но лицо даже не дёргается. Ему плевать на мораль и семейные кодексы. Билли тут не для лекций, он хочет выбить из себя всю дурь и идёт к самому проверенному палачу. Нил делает шаг ближе. – Ты сейчас о чём, Уилльям? – Я откуда знаю, – плечами чуть двигает Билли. – Может, блондинистый секрет. Может рыжий, как ты любишь. Ты ж у нас специалист по семейным ценностям. Пауза. Выхлоп остывающей машины шумит. – Сьюзен в доме, – тихо произносит Нил. – Следи, что несёшь. – Так я за неё и переживаю, – Билли криво улыбается. – Столько труда в своём мужике, а он по чужим спальням шляется. Обидно за женщину. Он говорит это без крика, лениво и не как ор совести. В этом и есть провокационный удар. Задеть, подтолкнуть на настоящее действие. Нил впрямую к забору не подходит, но расстояние между ними съедает быстро. Галстук уже ослаблен, воротник расстёгнут, рука с портфелем лёгкая. Глаза при этом стеклянные. – Я сказал, – голос опускается ниже, – в дом. Сейчас. Пока я спокойно прошу. – А если меня тошнит от твоего "спокойно"? – Билли делает шаг вперёд. Теперь они почти вровень. – Ты же клялся там, у алтаря, или как у вас это было? В болезни, радости и в дешёвых мотелях на трассе? У Нила на секунду сдвигаются брови. Только это. Остальное лицо каменное. – Ты ни хрена не знаешь, – выдыхает он. – Стоишь тут, сопляк, и рассуждаешь о вещах, в которых не разбираешься. – Я знаю, что ты трахаешь чужих тёток, пока твоя жена стирает тебе рубашки. – Билли не отводит взгляд. Ждёт, предвкушает. – По твоему этого не достаточно? Тишина натягивается. Нил кладёт портфель на снег у ног. Ровно, аккуратно, как на канцелярский стол. Разворачивается к нему полностью. – Последний раз говорю, – он чуть наклоняет голову. – Заткнись и иди внутрь. – А если первым делом я зайду к Сьюзен? – Билли делает ещё полшага. Лицо уже почти к лицу. – Скажу: "Мэм, твой святой муж возвращается с работы не один". Там она уже сама додумает. Вот тут у Нила в глазах наконец появляется жизнь. Неошибаемая, принадлежащая только ему. Рука сжимается в кулак ещё до того, как он шевелится. Билли успевает первым. Кулак врезается по скуле. Кость целует плоть с глухим звуком. От удара голову резко дёргает в сторону, в ухе звенит, а по языку разливается металлический привкус. Нил отшатывается к забору, плечом в доски, воздух вырывается из него с коротким хрипом, доски гулко вздрагивают. Любимое движение в крови, безопасное своей опасностью. Адреналиновая зона комфорта. Бинт впился в кожу, разодранная рана на ладони отдаёт жгучей болью. Он даже успевает дернуться назад, вдохнуть, почувствовать примитивное облегчение — но рано. Нил возвращается. Ничего не говорит. Просто входит обратно в дистанцию, как в комнату, где он хозяин. Первый удар летит в корпус. Не размашисто, а взвинчено, костяшками точно в солнечное сплетение. Выдох вылетает, грудная клетка складывается. Билли сгибается, ладонями хватает пустоту, вместо опоры угадывает куртку отца. Второй прилетает в лицо — прямо в переносицу. Голова запрокидывается, в глазах взрывается белым, нос наполняется горячей влагой. Дом дергается, огни крыши размазываются. Спина стукается о крыло, затылок бьётся о металл так, что искры из глаз сыплются. Нил не даёт сползти. Хватает за воротник, приподнимает, чтобы было удобнее бить, и всаживает третий — в скулу, с другой стороны. Голова мотыляется, как тряпичная, Билли слышит, как скрежещут зубы, и чувствует, как лопается губа, заливая подбородок чем-то солёным и липким. – Ты меня ударил, – спокойно констатирует Нил, разжимая пальцы, и тело с глухим стуком оседает обратно на крыло. Голос ровный. – Сына воспитали. Он хватает Билли за воротник снова, отрывает от машины, разворачивает и кидает вниз, в сугроб, намеренно лицом в снег. Снег под спиной хрустит, холод вгрызается под футболку, забивается за шиворот, выжигает кожу. Пока он пытается вдохнуть, рёбра отзываются резкой, тупой болью. Нил пинал по ним, давил и считал кости — не один раз, а несколько. Первый пинок приходится в правый бок, когда Билли ещё пытается перевернуться. Второй — в левый, уже на спине. Третий, скользящий, попадает в низ живота, и воздух вышибает окончательно, сворачивая тело калачом. Нил не столько о ненависти к своему ребёнку, сколько о гадких, наваленных на шею собственных слабостей и обид, которые не ушли с возрастом, а врослись в него с морщинами. Горло выдаёт сухой звук, похожий на всхлип. Нил наступает сверху, ставит подошву на грудь и давит. Вес тела переносит так, чтобы чувствовать, как хрустит под ботинком. – Решил, что стал взрослым, да? – Нил давит чуть сильнее, прокатывает подошву по грудной клетке, ищет мягкий участок, где боль цепляет глубже, находит рёбра и наваливается всем телом, так что слышно, как воздух выходит из лёгких с влажным, сиплым звуком. – Мужчина нашёлся. Билли пытается оттолкнуть ногу, пальцы соскальзывают по коже ботинка, ногти скребут подошву, но не могут найти упора. Вторая рука перехватывается запястьем, выкручивается в сторону, и он слышит, как что-то щёлкает в суставе, — не вывих, но близко. Бинт на ладони влажнеет ещё сильнее, кровь сочится сквозь марлю, капает на снег мелкими алыми пятнами. – Ты такое говно, – Нил наклоняется ближе, дыхание пахнет табаком и чужим парфюмом, перегаром и потом, лицо оказывается в нескольких сантиметрах от лица сына. – Весь в свою мамашу. Болтать любишь, а отвечать не умеешь. Он надавливает коленом на плечо, прижимая лопатку к земле, и резко дёргает выкрученную руку вверх, заставляя Билли выгнуться дугой от боли. Тот не кричит — только шипит сквозь зубы, сжатые так, что кажется, эмаль треснет. Билли хрипло смеётся, выплёвывая кровь. Вот что тогда чувствовал Харрингтон. Вот что значит, прийти и попросить добить. – Пошёл ты, мудак. Радуйся, что я тебя ночью не прирезал. – Бормочет он, переходя на кашель, и каждый толчок отдаётся в рёбрах так, что темнеет в глазах. Снег под лопатками холодный. Морозный. Но тело горит, и этот контраст только усиливает дрожь. – Открываешь свою пасть на меня – вспомни сначала, на чьи деньги ты тут ездишь, – шипит Нил. Он убирает ногу с груди, но вместо этого опускается на корточки, хватает Билли за волосы, дёргает голову вверх, заставляя смотреть. – На чьи деньги твоя мачеха суп варит. В этом доме всё моё, понял? Всё. Билли плюётся в сторону, кровь смешивается с дымом сигареты, которая затухает где-то в снегу. В глазах плывёт, лицо горит, нос забит, дышать невозможно, но он всё равно вверх смотрит, цепляется за лицо, мутнеющим зрением, одним глазом, потому что второй заплыл. Ответа нет. Только хрип, булькающий, с кровью. Нога давит ещё секунду — на этот раз на горло, не сильно, только обозначая, где проходит граница, — потом убирается. Нил наклоняется, хватает его за воротник снова, дергает чуть на себя, почти отрывая от земли. – Ещё раз откроешь рот на меня — забудешь, как зовут. – Отпускает. Голова падает обратно в снег, затылок встречается с настом, и последний удар проходит глухой вибрацией по черепу. Выпрямляется, поднимает портфель. Стряхивает с ботинка налипший снег, кровь и грязь. Спина ровная, шаг спокойный. К дому идёт, не оглядываясь. Во дворе снова тихо. Билли лежит какое-то время, смотрит в чёрные доски забора. Грудь поднимается коротко, каждый вдох отдаётся внутри глухим стоном. После того вечера вокруг всё встало на свои рельсы. Нил сделал то, что умеет лучше всего, и Билли словил по рёбрам ровно столько, сколько, по его ощущениям, задолжал. Мир сразу стал тише. Грудь ноет, лицо пульсирует, зато в голове порядок: он про разрушение, про пинки и поломанные вещи, а не про чужие обмороки в медкабинете и поцелуи под белым шумом. Харрингтон выведен за скобки, как дорогой прибор, к которому нельзя прикасаться грязными руками. Смотреть можно, дотрагиваться нельзя. Его зона теперь - курилка, трибуна, дальний край коридора. Видеть, следить, но не вмешиваться. Так безопаснее для всех. Комната Джейсона. Гранулированные стаканы на столе: два с остатками колы, один – с чем-то прозрачным, едким, от чего уже липнет край стола. Карвер у зеркала, впритык. Рубашка хрустит новизной. Тёмный пиджак сидит строго, не по его обычным футболочным меркам. Билли в кресле у стены, руки скрещены. Щёку тянет ссадина – красная полоса до скулы. Шмыгает, прикусывает потрескавшиеся губы. На колене пиджака – чёрная нитка, которую он лениво крутит пальцами. – Харгроув, тебе так идёт классика, – Патрик ухмыляется, опираясь плечом в шкаф. На нём зелёный костюм, черезмерно яркий для этого тусклого ковра. – Выглядишь как нормальный, неприятное зрелище, – добавляет он. – Тебе так сильно прилетело, – говорит Джейсон, отходя от зеркала. Подходит ближе, наклоняется. Пальцами касается его подбородка и чуть поворачивает лицо, как товар на витрине. Оценивает следы. Билли морщится, выдёргивает голову. – Херня. Пальцы Карвера зависают, а потом падают на его плечо и сжимаются сильнее. – Как думаете, Тина мне даст после бала? – Джейсон отступает, делает вид, что его интересует только это. Что он не скучает на самом деле по другой и не ломается от нехватки. Бросает вопрос в пространство, в потолок, в свою версию Бога, в кого угодно, только не в настоящих людей. – Или снова включит эту свою скромницу? Патрик хрустит чипсами, запивает из стакана, щурится. – Если не обосрёшься на медленном, даст, – пожимает плечами. – Она же ради фоток туда идёт. Ответа он всё равно не ждёт. Джейсон стряхивает невидимую пыль с лацкана. Билли молчит. Отводит глаза к окну. Там темнота, светоотражалки. Он не хотел идти до последнего момента. Сказал, что у него голова трещит, что костюм – позор, что вообще все эти балы – шапито для родителей. Джейсон закатил глаза, сказал, что «Билли не может не прийти», что «команда должна быть в полном составе», что «Харрингтон там будет». Про последнего сказал случайно и сразу же оборвал тему, перевёл на Тину. – Ты галстук нормально то завяжи. – Патрик подходит к Джейсону, хватает узел. – Ты так на фото потом и останешься, придурок. Как придушенный. – Идеальный узел, – бурчит Джейсон, отталкивая руку. – А душить меня уже позже будут. Он смотрит на Билли через отражение. – Встань, – кивает Карвер. – Повернись сюда. Я посмотрю, как сидит. Билли нехотя поднимается. Пиджак тянет в плечах, неприятной тканью, вылизанным фасоном. Подходит к зеркалу. Отражение не принимает, отбрасывает. Белая рубашка, ссадина. Волосы чуть влажные, Джейсон минут десять ходил с гелем вокруг него, пока тот не сдался и не дал пригладить. – Отвернись, – Карвер переставляет его, разворачивает фронтально к себе. – И хотя бы притворись, что тебе не всё равно. Пальцы касаются ткани, поправляют. Передёргивают галстук, затягивают узел чуть ближе к шее. Билли чувствует, как стягивает горло, но молчит. – Слушай, я, конечно, всё понимаю, но если ты будешь ходить с такой рожей, люди решат, что у нас траур, – Джейсон смотрит ему в глаза, чуть сдвигает брови. – Можешь хотя бы на вечер не выглядеть так? Билли усмехается краем рта. – Могу. Если перестанешь лапать. Патрик хохочет, задыхается от алкоголя. – Оставь его, Карвер. – МакКинни ставит стакан. – И так чудо, что он вообще пришёл. – Мамочка твоя настояла, чтобы я пришёл и за тобой последил. – бросает Билли. Джейсон испытывающе смотрит секунду. Потом фыркает. Они ещё немного возятся с манжетами, брюками. В комнате жарко. Копчения в картонной коробке и кислосладкий соус рядом. Патрик подпевает на полслова, что заело в голове. Джейсон уже второй раз проверяет свой кошелёк – билеты, презерватив, мелочь на всякий случай. – Ладно, – говорит он наконец. – Как обычно, мы заходим, мы делаем вид, что всё нормально, фотографируемся, и где-то там, посреди всего этого дерьма, Бог вспоминает, что я молодец, и даёт мне Тину без лишних вопросов. Всё. Билли молча берёт со стола стакан, допивает то, что осталось. Губы режет спиртом. Жидкость падает в желудок, не согревает, не успокаивает. Просто отмечает ещё один уровень подготовки к вечеру, где он должен быть фоном, а не эпицентром. Внутри он уже договорился с собой: Стива он не трогает. Не шутит. Не цепляет. Если увидит – отойдёт в сторону. Пройдёт мимо, максимум кивнёт. Это сегодня его часть сделки с миром. Патрик хлопает по бокам пиджака, проверяет. – Пошлите уже Они выходят в коридор. Тусклый свет, старые семейные фото. Внизу слышен голос матери Карвера. Джейсон кивает, отвечает ровным. Билли скользит взглядом по рамкам: идеальный маленький Джейсон с кубком, Джейсон в церкви, Джейсон на пляже. Смешно от того, как мало в этих картинках места для настоящего мальчишки, который сейчас поправляет галстук с таким усердием. У двери они задерживаются. Патрик надевает куртку поверх костюма. Джейсон последний раз смотрит в зеркало в прихожей. Билли просто натягивает кожанку и не застегивает. Холод врезается в лиц. Вдалеке, со стороны школы, уже слышен слабый гул музыки. Спортзал Хоукинса переодели в снежный шар для сопливых девичьих фантазий. Потолок увешан ватой и фольгой, гирлянды мигают, как перегоревшие светофоры. По стенам плакаты с «Winter Ball» кривым шрифтом. На полу блестят конфетти, кроссовки хрустят по ним как по стеклу. В колонках что-то из модного - синты, бочка, голоса сладкие до зубной боли. Билли возле стены. Спина к холодным кирпичам, в руках пластиковый стакан с пуншем. Там жидкий сахар и разведённое крепкое, кто-то уже успел улучшить школьный напиток из своей фляги. К нему пару раз подплывали девчонки – локоны, блёстки, духи, смех на выдохе. Останавливались на полметра ближе, спрашивали про музыку, про игру, про его костюм. Он поднимал глаза, медленно, с ленивой ухмылкой. – Занято, Этого обычно хватало. Они уходили дальше к тем, кто улыбается мягче и смотрит проще. Билли возвращался к пуншу и отслеживал зал. В центре Джейсон крутится с Тиной. Пиджак сидит безупречно, улыбка включена на полную, рука уверенно держит её за талию. Тина смеётся громко, кидает голову назад, юбка взлетает волной. Со стороны – идеальная картинка из школьного альбома. Каждый раз, когда музыка обрывается и включают новую, Карвер непроизвольно смотрит в сторону сцены. Там, у колонок, на стульях, у стола с печеньем – Эдди. Джинсовая куртка поверх рубашки, волосы каскадом, у ног усилитель. Крисси рядом, в светлом платье и с аккуратным бантиком в волосах. Слушает его, кивает, иногда наклоняется ближе, чтобы расслышать. У Джейсона в этот момент всегда чуть сжимается рука на талии Тины. Ладонь крепче прижимает, пальцы белеют. Зрачки подрагивают. На медленном вообще на секунду сбивается с шага, когда Эдди проводит Крисси через зал, не торопясь. Билли это замечает и запоминает. Издалека. Отмечает, как Карвер чуть сильнее вдавливает улыбку, как Тина не понимает, почему у него жесты стали резче. Макс с Лукасом ближе к середине. Нерешительные попытки попасть в ритм, потом они сдаются и просто двигаются так, как тело само предлагает. Макс хмурится, когда он наступает ей на ногу, потом всё равно улыбается. Лукас что-то шепчет ей на ухо, она закатывает глаза, но прижимается ближе. Билли пару раз проходил мимо них, будто случайно. Дёрнул её за косичку. – Ты такая страшненькая, – говорит без тени улыбки, всё равно тянет уголок губ. – Даже жалко парня. Макс толкает его в бок локтем. – Заткнись, – бурчит. – Иди пугай кого-нибудь другого. Он фыркает и идёт дальше. Внутри неприятно зудит. Не от цвета кожи Лукаса, не от танцев. От того факта, что, несмотря на все запреты, угрозы, его хриплые «только попробуй», и Макс, и Крисси сейчас стоят рядом с теми, кого сами выбрали. Их никто не оттаскивает от своего «хочу». Билли себе такого позволить не может. Он делает глоток пунша, чтобы не думать об этом словами. У другого стола Нэнси и Джонатан. Она в аккуратном платье, волосы уложены, лицо серьёзное даже под блёстками. Он в костюме, который сам по себе выглядит, как чужой. Камера висит на шее, ремень чуть врезается в плечо. Джонатан показывает на объектив, она кивает, прижимая к груди стакан. Билли подходит на комфортное для себя расстояние. – Уиллер, – тянет, растягивая фамилию. – Твой ненаглядный хоть иногда моется? Нэнси поднимает глаза на него. Взгляд холодный, как лёд у входа. Ничего не отвечает. Джонатан на секунду застывает, потом тоже делает вид, что не слышал. Отворачивается, задаёт ей какой-то вопрос про плёнку. Их демонстративное игнорирование виснет но Билли только выдыхает носом довольно. Раздражать проще, чем разговаривать нормально. Музыка меняется, включают что-то медленное. В зал тянет холодом от приоткрытых дверей. За стеклом темно, снежная крошка летает под фонарями. Пары стягиваются ближе к центру. Свет приглушают. Билли остаётся у стены. Пластиковый стакан наполовину пуст. Он лениво вращает напиток, наблюдая за тем, как внутри гуляют красные разводы. Глаза скользят по залу: Джейсон с Тиной, Лукас с Макс, Крисси с Эдди, Нэнси с Джонатаном. И тот, кого он сегодня решил не трогать, мелькает где-то дальше. Билли делает вид, что не заметил, хотя всё обливается кровь и кричит, что нуждается. Снаружи уже темно. Парковка блестит под фонарями, снег сбился в грязные островки, и от асфальта тянет холодом с выхлопами. Стив глушит двигатель не у входа, а дальше. Не из-за мест. Просто не подъезжает ближе. Куртку оставляет на сиденье, явно не собирается задерживаться. Дверь закрывает тихо. Боится побеспокоить воздух и создать очередную трещину. За последние дни их накопилось. Из зала тянется музыка. Приглушённая. С этим школьным эхом, которое портит любой трек. Гирлянды за окнами в истерике. Он стоит у дверей, считает до трёх. Проверяет карман. Только потом толкает створку плечом. Внутри тепло. Свет мягкий, липнет к коже, вместе с запахом сладкого, пунша и духов. Стив остаётся у края. Не идёт дальше. Даёт себе время передумать. Первое, что он ловит — Робин. Она смеётся широко, без пауз, без оглядки. Тэмми рядом, на неё особо внимания не обращал, однако сразу подметил её нетрезвое состояние. Они тянутся друг к другу, сбиваются с шага, смеются ещё сильнее. Робин кладёт ладонь ей на плечо, Тэмми отвечает тем же. Они танцуют криво. Стив чувствует, как внутри теплеет. Резко и больно. Ради этого он и приехал. И прямо в этом тепле появляется второе. Тихое. Сбивающее с толку. Он смотрит и не понимает, как она так может. Не оглядываться. Не считать. Не держать спину на случай, если кто-то посмотрит не так. Он правда гордится. И одновременно ловит себя на том, что завидует не своему человеку, а её пособу жить. Он отворачивается поздно. Макс. Она приподнимается на носках, будто не уверена, что дотянется. Обнимает Лукаса. Осторожно. С паузой перед. Лукас замирает, потом берёт её за талию. Аккуратно. Не сжимает. Макс улыбается, утыкается ему в плечо. Стив кивает сам себе. Это хорошо. Ей это нужно. Потом взгляд скользит дальше. Джейсон. Тина. Всё ровно, как заранее расставленное по местам. Патрик рядом с какой-то девчонкой. Та самая рыжая. Платье светлое, руки уже не свободны. Она смеётся легко, как будто ничего не зависло, не застряло, не осталось после отказа. Стив смотрит на секунду дольше. Не злость. Не ревность. Давно привычная пустота. Как будто он опоздал. Или не туда встал. Потом — Нэнси. Он не сразу понимает, что именно его цепляет. Потом доходит. Джонатан стоит напротив, держит камеру, смотрит только на неё. Не торопится. Не отвлекается. Она поворачивает голову в профиль, улыбается. Её улыбка всегда была похожа на погоду зимой. Спокойная, монотонная. У Стива сбивается дыхание. Не резко. Глубже. Он думал, что уже закрыл это. Разложил, убрал, отнёс на склад в прошлое. Тело не согласилось. В груди поднимается тепло, с неизвестным привкусом. Он сглатывает. Свет начинает плыть по краям. Звук отходит, а его отодвинули на шаг назад. Снова. Он стоит у стены. Не двигается. Смотрит, как будто ищет, за что зацепиться. Робин смеётся. Макс держится за Лукаса. Нэнси улыбается. Люди двигаются парами. У всех есть кто-то. Стив сжимает пальцы. Пульс неровно бьётся под кожей. Становится ясно слишком быстро: ещё чуть-чуть — и его просто сложит здесь. Между гирляндами и чужими плечами. Он разворачивается. Неспешно идёт к выходу, не торопится, потому что знает, его всё равно не побегут останавливать. Холод бьёт в лицо. Он достаёт таблетку, закидывает в рот, глотает на ходу. Горько, зато таблетки вопросов не задают. Снег под ногами скрипит. Парковка пустая. Садится в машину, закрывает дверь. Смотрит в руль. Не двигается. Музыка доносится глухо. Как будто из другой жизни. Он не уехал. Но уже не там. О да. Этот вечер ждут все старшеклассники. Великое мероприятие года, когда между канцелярией и тухлыми уроками подросткам разрешают на пару часов поверить в волшебство зимы. Билли его тоже «ощутил», сполна. Впервые увидел столько снега. Впервые сам зарядил Нилу. Впервые впустил кого-то под кожу как запрещённое вещество, которое не выводится. Спортзал неузнаваемый. Потолок завален ватой и фольгой, будто школа решила изобразить метель на соплях. Гирлянды мигают, ди-джей из выпускного класса крутит всё одно и то же. На входе дежурит Пигден - рубашка в клетку, галстук сбился набок. Хихикает у стола с пуншем вместе с учительницей биологии, наклоняется к ней неприлично для него близко, шепчет седые шутки. У неё щеки розовые, она делает вид, что поправляет очки, хотя и так понятно, что оба не трезвые. На их фоне весь этот «зимний бал» похож на родительское собрание, где взрослые развлеклись лучше, чем дети. В углу, у стены с плакатом про баскетбольную команду, Дастин прыгает, рассказывая что-то мелкому Байерсу. Тот смеётся носом, прячет улыбку в пластиковый стакан с соком. Других рядом нет - и они, похоже, только рады. Хендерсон изображает какое-то инородное существо, веладывая в это всю харизму и актёрский талант. Уилл кивает, глаза блестят. Дастин поднимает голову, ловит взглядом Билли у дальней колонны. Это не грязная вечеринка, где Харгроув центр комнаты и все вокруг него. Это ванильное школьное мероприятие, где он сам для себя выглядит лишним, даже в костюме. И Хендерсон всё равно улыбается, широко, искренне, как умеет, и машет ему рукой. Билли на секунду теряется, поднимает ладонь в ответ, неуверенно. Сразу же прячет её обратно в карман, словно порезался внезапной внимательностью, и уводит взгляд. Разворачивается – и тут же натыкается на Крисси. Желудок стягивает. Ком поднимается в горле. После той херни, что между ними случилась, любой её взгляд ощущается, как удар. – О. Куколка, – выдавливает через силу. И так же честно пытается удержать зрительный контакт, не дать себе сбежать первым. – С праздником, Билли, – говорит она, и улыбка у неё всё такая же: тёплая, аккуратная. Дышит при этом сама часто, нервно, пальцы сжимают край платьица. – И… тебя, – он чуть кивает. – Хорошо выглядишь. – Спасибо, – она кивком благодарит. – Ты тоже. Повисает пауза. Музыка меняется, разговоры громче. Билли в это время успевает в мыслях назвать себя мудаком все доступные разы. Мог бы не испортить все между ними так быстро, мог бы держать при себе свою грязь, и сейчас имел бы рядом нормальную возможную подругу. И ещё один дежурный удар по Джейсону: какой же идиот Карвер, что сам это всё просрал. Где-то в центре зала золотой мальчик как раз крутит Тину. Пиджак сидит идеально. Улыбка включена на максимум. Карвер делает вид, что занят исключительно ею, но каждый раз, как взгляд нацелен на Крисси, с трудом не срывается. Крисси тем временем в его сторону же не смотрит. Стоит напротив Билли, делает маленький шаг ближе и протягивает вперёд зажатый кулак. Билли смотрит на него, вскидывает бровь. – Что? – Хочу ещё раз ударить тебя, – серьёзно заявляет. – Покрепче. Дай сюда лицо. Он морщится, хочет автоматически отшутиться или послать, но всё-таки наклоняется к ней, опуская голову на её уровень. Кулак расслабляется в ту же секунду. Она не бьёт. Пальцы расправляются, осторожно ныряют в его кудри и мягко проводятся по волосам. Раз, другой. – Удивительно, – выдыхает она, уголки губ поднимаются. – Мягче, чем у меня. Он усмехается, чуть выдыхает напряжение. Вот она, та самая её улыбка, нормальная, не порванная страхом. И действительно выглядит лучше – не в смысле причёски, в смысле того, как держится. Увереннее. – Я рад… что у тебя всё хорошо, – говорит он и почти сразу бросает взгляд в сторону, туда, где Эдди стоит с кружкой у сцены. Крисси тоже оборачивается, на секунду задерживает на Мансоне глаза, снова улыбается. – Да, – отвечает. – Ты тоже сможешь, знаешь? Возвращает на него взгляд, уже чуть прищуренный. – Думаю, он скучает. Билли незаметно вздрагивает. Брови сдвигаются, дыхание срывается. Он хочет спросить «кто», но оба и так понимают, о ком речь. Так что язык прикусывает, оставляя вопрос внутри. Крисси улыбается ещё раз – своей фирменной, той, от которой легче и тяжелее одновременно, – и отступает. Разворачивается, вплетается обратно в круг подруг, к Эдди, к своей выбранной жизни. Блядство. Легче не стало ни на грамм. Пунш уже не лезет, музыка давит, люди сливаются в одну жующую, смеющуюся массу. Билли делает длинный выдох, ощущая, как пиджак режет в плечах, и ноги выводят его к двери. Через минуту он уже идёт по заднему коридору к выходу во двор, подальше от фольги, гирлянд и чужих правильных выборов. Билли вышел через задний двор. Безвкусная отстойная музыка из спортзала дохнет за спиной, вместе с приторной парфюмерией черезмерно разукрашенных лиц. Вместе с танцами и всеобщего ощущения праздника. Там, внутри, свет бьётся о фольгу, а здесь снег лежит плотным слоем, как белая простыня после драки. Только вкус крови уже не всплывает по памяти. Он потирает ладони, вдыхает холод глубже, тянется к карману за сигаретой и останавливается. На парковке - знакомая спина у знакомой машины. Уже привычный сюжет: пока все изображают «лучший вечер в жизни», Харрингтон первым сворачивает номер и исчезает. Билли задерживается в тени двери. Смотрит. По вискам плетется горькое осознание, действительно, как при трауре. Последний школьный день. Последний раз, когда он может позволить себе торчать рядом хотя бы фоном и смотреть на него издалека. Потом месяц каникул, дырка во времени, в которой не будет ничего из того, к чему он уже прикипел, как к шраму. Он вдруг очень чётко представляет, чего лишается. Не увидит, как Стив перед зеркалом приглаживает волосы ладонью, будто проверяет, тот ли он ещё. Не услышит короткий смех, которым тот иногда отвечает на шутки Робин, когда она особенно удачно укусит. Не будет крыши в доме Джейсона, где можно лежать в темноте и слушать, как у Харрингтона ходят лёгкие, когда тот делает вид, что не замечает, что его рассматривают. Не будет старой раздевалки с облезлыми шкафчиками, где плечи сталкиваются «случайно» и никто не имеет права вслух спрашивать, почему так долго. Вздох и страх перед утратой. Билли все больше и больше кажется, что он теряет рассудок, раз так явно чувствует это. Он будет скучать. Он будет жалеть, что так и не смог дотянуться до каждой родинки и не смог вызывать у него настоящей улыбки. Никаких тренировок, где чужое плечо можно схватить в прихват, ткнуть в грудь, толкнуть к стенке и назвать это спортом, а не просьбой остаться. Никаких прогулок по коридору на одинаковой скорости. Никаких шансов снова оказываться рядом в момент, когда всех остальных нет. Стив заводит машину. Фары вспыхивают, освещая слизанный снег. Мотор глухо рычит, салон потихоньку набирает тепло. Силуэт внутри двигается спокойно, он же знает маршрут уже много лет и может доехать с закрытыми глазами. Он уедет. Билли зажмурил глаза, не в силах перенести тяжесть тела в данную минуту. делает шаг вперёд - короткий, робкий, совершенно не по нему - и тут же пятится назад. Колени будто привязали к порогу. В голове своя бухгалтерия: сколько раз он уже испортил всё вокруг, сколько лиц видел в крови, сколько раз доводил до того самого взгляда, в котором и страх, и отвращение, и вечное «зачем я вообще с тобой связался». И теперь туда же хочет добавить это лицо, которое он уже успел довести до истерики. Он думал, что если исчезнет, Стив выдохнет. Не будет больше коридорных зажимов, медкабинетов с тремором в руках, поцелуев в доме, где стенам давно пора вызвать полицию. Вдруг правда без него станет ровнее, чище, проще. Если легче станет Харрингтону, ему самому… проще терпеть. В голове всплывает та самая фраза, вырванная тогда, когда всё ещё только начиналось, когда ещё можно было отшутиться и сделать вид, что это просто вечер у окна. «А потом ты начал говорить, и мне стало интересно… Не то, что ты говоришь. А ты сам». Голос всплывает, самый особенный в своей тональности. Очаровательный и ненавистный, но только его всё время Билли и слушал. Только с ним получилось выйти из темноты, ещё на первой недели прибывания в этом грязном, мёртвом городе. Билли отдёргивает воротник, кашляет сухо, тыльной стороной ладони вытирает рот, будто там занозился смех. Сердце пропускает удар, мотор напротив рычит громче, колёса срываются с места, машина подаётся вперёд. Стив собирается уезжать. Если он сейчас уйдёт, Билли останется вот с этим: холодный воздух, чужой бал в спине, удары по рёбрам и месяц пустоты, в которой даже нечему будет мешать. Если надо будет, он снова будет торчать ночью под окном, как идиот, сидеть на остановке, пока тот делает вид, что не замечает, сжимать его пальцы, когда того начнёт трясти. Вытирать чужие слёзы рукавом и молчать, пока в груди рвётся стальной трос. Только бы не потерять. Шаги ускоряются, пар изо рта идет чаще. Клапаны кровянных сосудов сжимаются и ускоряют темп. На выдохе, он дергает ручку и открывает дверь пассажирского сиденья, как будто всегда имел на это право. Внутри Стива сжато заранее. Тошнота поднимается медленно, липнет к горлу. В висках давит, пол всё ещё будто качается, как в зале. Он выравнивается. Сидит ровно. Держит. Дверь со стороны пассажира хлопает. Стив дёргается. Плечи вздрагивают, нога резко давит на тормоз, ремень впивается в грудь. Он не видел, как тот подошёл. Не слышал. Музыка съела всё. И теперь он здесь. Так близко. Совсем впритык. Садится, захлопывает за собой, откидывается на спинку. Сначала вообще не смотрит в сторону Стива. Сидит жёстко, пальцы вцеплены в ткань брюк, как в поручень. Лопатки напряжены, будто он не в машину сел, а на допрос. Фыркает, выдыхает, разворачивается резко, с тем видом, как будто это Харрингтон только что вторгся в его пространство без спроса. – Куда ты сваливаешь? – спрашивает, с с интонацией предъявления счёта. – Куда ты вообще собираешься? А голос предательски дрожит. Вопрос повисает в воздухе. Можно решить, что дело только в бале. В школьной тусовке, которую тот бросает в разгаре. В команде, в друзьях, в дурацких традициях. Но Билли вкладывает туда другое: куда ты собрался из всей этой истории, которую мы сколотили из гнилых досок, сломанного кафеля и двух повреждённых голов? Куда ты идёшь один, если все обещания, которые мы друг другу не давали, всё равно уже есть? Он смотрит на него в профиль, ищет малейший знак: останется, попросит его выйти из машины, отвернётся, сделает вид, что ничего не было. Если промолчит - останется сидеть рядом, пока не станет совсем поздно. И в этот момент он ненавидит себя за то, как сильно зависит от одного движения на чужом лице, от того, как сильно хочет просто немного времени в этом вязком озере чувств, на этой хлипкой линии между «ещё пока школьники» и «уже слишком поздно». Стив чувствует его кожей. Не касаясь. Просто знает, где он сидит, как дышит. И от этого внутри сжимает сильнее. Желание накрывает резко. Без предупреждения. Положить руку. Хоть куда. На запястье. На плечо. Проверить, что он здесь. От этого становится так плохо. Стив сглатывает. Не смотрит. Если посмотрит - сорвётся. Взгляд в дорогу. В пустую линию без глаз и без рта. – Тебе не плевать? Отвечает сразу. Резко огрызается. Слова вылетают, он их не держит. – Серьёзно… после всего… тебе вдруг не плевать? Руль скрипит под руками. В висках гул. Тошнота поднимается выше. Тело вспоминает быстрее головы: кафель, вода, медкабинет, чужой голос, который не затыкается никогда. Он рядом - и всё возвращается. – Меня тошнило, – бросает Стив ровно, не глядя. – Да. Если тебе так легче. Короткий вдох. Срывается. – От тебя. От этого… – он сжимает челюсть. – От всей этой херни. Пауза в машине становится плотной. Давит. Слишком долго молчали. – Потому что когда ты рядом… – тише, но жёстче. – У меня всё летит. Всё. Он опускает голову на сантиметр. Больше не держится. В глазах плывёт, он моргает быстрее, чтобы не завалиться. – Контроль. Нормальная жизнь. Всё. Выдох. – Так что да. Я уезжаю. Тишина. – Потому что если останусь… Не заканчивает. И так понятно. Машина стоит. Музыка где-то сзади, как из другого места. Здесь только салон и воздух, который уже не двигается. Пальцы ноют. Кожа под ними горячая. Стёкла мутнеют. Он поворачивается. Хватает кусками: линия челюсти, плечо, галстук. И от этого вида сразу падает в обрыв. Живот сводит. К горлу поднимается. Свет падает. Воздуха нет. Грудь не раскрывается, сколько ни пробуй. Он отворачивается резко. Назад, в дорогу. Дышит через нос. Медленно. Как учили. Как уже приходилось. Руль под пальцами скрипит. Ладони влажные. Сердце бьёт в уши. Он замолкает. Сидит неподвижно. Как будто любое движение сейчас добьёт. В машине тесно. Невыносимо тесно. Билли слушал его голос и не отводил глаз. Сидел полубоком, развернувшись плечом к нему, как к единственной точке, которая сейчас вообще имеет значение. Снег вязко лип к стеклу, размазывался под редкими каплями, а к нему самому липли натянутые попытки Харрингтона сохранить лицо. Держаться самому, держать оборону, и главное делать вид, что всё под контролем. Он это слишком хорошо знал, видел не раз и не два, так часто наблюдал это «держусь», что даже это явление, начал считать чем-то своим, личным зрелищем. Билли нахмурился, наклонился чуть ближе, улавливая каждую сбивку в его речи. Стив спотыкался о слова, цеплялся за руль, за привычные обороты, за всё, что звучит безопасно. Контроль крошился именно здесь, рядом с ним, и Харрингтон сам озвучивал, от кого именно пытается бежать. Ладонь Билли сильнее сжала ткань чехла водительского сиденья, сама рука в нескольких сантиметрах от затылка. Мышцы на предплечье свело, от того, что он удерживал не ткань, а самого себя. Взгляд скользнул вниз, к губам, которые дёрнулись и запутались на полуслове, потом поднялся обратно, цепляясь за глаза и блики в них. От этих мелькающих огоньков на радужке снова кипит сердце. – Не пизди, – выдал он наконец, прямо, без смягчения. – Никогда у тебя этого контроля и не было. Слова ложатся неаккуратно, а так, как у них всегда это выходит, обрывисто и грубо. Он задержал воздух в лёгких, провёл языком по пересохшим губам, брови сдвинулись, но взгляд не ушёл. – Куда поедешь? Домой? – спросил он, подаваясь вперёд, будто пытаясь заглянуть в запланированную траекторию, которую тот себе уже придумал. – Ты уверен, что именно туда хочешь? Грудь стянуло тугой лентой. Слова полезли сами, одно за другим, и он понял, что остановки уже не будет, поезд поехал. – Ты сам-то знаешь, чего хочешь? – выдохнул он. Злость высохла, как запекшая кровь на крапинках под глазом. – Я вот нет. И это, кстати, тоже благодаря тебе, Харрингтон. Это звучало не как обвинение, а по большему счёту, как признание вины на двоих. Отчаяние, которое устало искать виноватого. Он сжал кулак на коже своей куртки, откинулся к двери, провёл ладонью по лицу, тыльной стороной по губам. Хотелось, конечно, задержать рот и не выносить наружу то, что Стив в нём оголял с каждым днём, даже не прикасаясь. Теперь обнажёная действительность сдаётся с потрохами. Плечо глухо стукнулось о дверь. Стив сглатывает. Перебивает его поток резко, но странно спокойно. – Скажи честно… зачем ты сел? Билли дёрнулся, кудри растрёпаны ветром, нос дёрнул нервный тик. Лгать он не собирался. Он снова медленно повернулся к нему, подбирая не слова, а сам угол, с которого прозвучит следующее. – Захотел, – сказал просто. – К тебе. Грубо, буднично, но внутри этих двух слов ворочалась та самая невозможная нежность, от которой он всю жизнь отмахивался матом и ухмылками. Он подался ближе, плечо скользнуло по спинке, колено упёрлось в панель, сократив расстояние ещё на пару сантиметров, от которых почему-то стало труднее дышать и ясно думать. Он помнит, чем пахнут его волосы. И помнит, какие на вкус его губы. Такие знания делают диалог изощреннее, а любые непринужденные слова теряют вес. – И на бал этот сраный пришёл потому что… – начал, нарвался внутри на собственный стыд, но уже не заткнулся. Он замолчал на секунду, вслушиваясь в салон. Музыка из спортзала доходила сюда глухим фоном, чужой безобидной сказкой. Внутри машины слышно было только, как гудит печка и как у Стива едва заметно сбивается дыхание. Редкий шорох ткани, тихий щелчок рычага – всё складывалось в странный, интимный ритм. Билли безмолвно кивнул, принял своё поражение перед всеми слоями защиты. Внутри что-то сдалось – та самая часть, которая перекрикивала «не привязывайся». Он уставился ему в профиль, отсчитал вдох, ещё один. В голове пронеслось: сейчас он попросит выйти, сейчас скажет что-нибудь правильное, аккуратное, чтобы потом можно было спокойно пересекаться в коридоре и всех устраивать. Но устроит ли обоих такой расклад? Билли уже не верит. Стив молчит. Слушает до кости. Не перебивает, не спасает разговор какими-то дежурными фразами. Слова ложатся прямо внутрь, в мягкое и больное, и там остаются. Он не знает чего хочет. Ни тогда, ни сейчас. Знает только, от чего бежит. И что если остановится и посмотрит без шума и света, увидит ровно это — Билли слишком близко и слишком честно. Желудок тянет. Тошнота поднимается медленно, липко. Воздуха мало. Салон будто сжимается, как грудная клетка. Печка гудит. Музыка где-то далеко. Всё давит, но сильнее — то, что он не врёт. «К тебе». Два слова, и внутри что-то трескается... Руль под пальцами белеет. Уже не держит. Хочется просто дотронуться. Не поцелуй, не продолжение. Контакт. Проверка, что это не галлюцинация. Голова плывёт. Как после резкого подъёма. Страшно телом. А Билли продолжает. – Потому что это последний день перед каникулами, – выговорил, сжевал слова зубами и всё равно выговорил. – И я не мог это проморгать. Не прийти. Не… побыть. С тобой. Стив резко выдыхает через нос. – Блять, да хватит. Жёстко и грубо. – Не делай вид, будто я тут нихуя не понимаю. Рука срывается с руля резко, по правде даже неловко. Пальцы находят его запястье и сжимаются настолько сильно, что больно и не только физически. Не ласка. Удушающая хватка. Током бьёт сразу. Тепло проходит вверх, до горла. Дыхание пропадает, потом возвращается рвано. Он не смотрит. Упрямо вперёд. – Я скучал, ясно? Слова вылетают резко. Как будто их выдрали и он говорит не о тёплом. – И меня это бесит. Потому что я не должен был. Сжимает сильнее. Не его — себя удерживает. – Я весь этот месяц убеждал себя, что мне нормально без тебя. Звучит жалко. Его это бесит ещё больше. – Я правда не знаю, чего хочу, – тише. – И меня это пугает. Сглатывает. Горло саднит. – Я бегал не потому, что мне плевать. Голос жёстче. – А потому что если я остановлюсь… позволю тебе… Пальцы дрожат. Он чувствует это и злитcя сильнее. – Мы можем встречаться. Быстро. Почти агрессивно. – На каникулах. Без всей этой херни. Просто… иногда. Он коротко усмехается. Без звука. – Какой бред. Потому что это я этого хочу. Я думаю об этом. Жду. Тишина падает тяжело. Печка гудит, снег шуршит по стеклу, музыка из зала где-то глохнет. Рука всё ещё держит. Он понимает это не сразу. Сначала тепло. Пульс под кожей. Нелепое осознание того, что Билли настоящий и тёплый. Пальцы ноют. Он не знает, зачем держит. И что будет, если отпустит. Внутри всё сжимается. Тошнота поднимается выше. Виски ломит. И поверх этого — желание остаться так ещё немного. – Ты на меня давишь. – Стив остановился и опустил голову вниз, упираясь подбородком об свою грудь. – Просто тем, что ты здесь. Взгляд только вперёд. – Тем, что сел в машину. Челюсть напряжена. – И самое херовое… я сам тебя сюда пустил. Он втягивает воздух. Легче не становится. Молчание тянется, давно надломленное. Смотреть на Билли перестал. Пальцы медленно слабеют. Но рука не сразу отпускает. Кожа цепляется за кожу ещё секунду. Потом пусто. Билли сидит боком, как в маршрутке на последнем ряду: плечо в его сторону, взгляд в окно. Глупо делать вид, что там есть что-то важнее, чем голос рядом. В груди тарабанит, как чужой ремонт за стенкой: долго, однообразно. Нервы бьются о кость, скулят, как щенки. Стив говорит. Сбивается. Цепляется за «бежал», за «хотел», за «ты давишь», и каждое падает на него, как окурок на ладонь: мелко, вроде ерунда, но жжёт. Билли хмурится, смотрит сквозь стекло. Фонари тянутся один за другим, как цепочка чужих плохих решений. Делает вид, что его волнует снег, жёлтые круги на нём, эта разбитая трасса. На самом деле его волнует одно — ладонь у него на запястье. Не держит. Впивается, как манжета тонометра. «Я скучал». Голос бьёт глубже, чем просто под кожу. Скулы сводит. Он сам туда давит, чтобы не расползтись в улыбке. Проводит рукой по уголкам губ. Лишь бы не заулыбаться как последний дебил. Не смотрит. Не думает, что имеет право. Просто перехватывает руку в ответ. Без вступлений. Вот тебе моё — дай своё. Пальцы сцепляются. Не «держаться». Замок. Никакой романтики. Только механика и что-то, что не сгорает. Билли молчит. Держит тишину зубами. Выдаёт его только большой палец. Водит круги по косточке запястья — медленно, лениво, как будто мешает сахар в чае. Сначала дергается. Потом находит ритм. Всё трещит по швам. Кожа под пальцем тёплая. Пульс бьётся ровно. И этого уже хватает, чтобы понять, насколько поздно разворачиваться. Он всегда считал искренность слабостью. Покажешь нутро — тебя добьют быстрее. А тут она выглядит как самое опасное, что вообще может быть. И его от этого заводит. Не только телом. Глубже. Поэтому молчит до последнего. Ждёт, пока Стив выговорится. Пока выдохнется. Пока это всё не пройдёт через него до самого дна. Круги под пальцем становятся шире. Спокойнее. Как будто он уже запоминает: вот это — останется. Даже если потом всё пойдёт по пизде, кожа не забудет. Ни одной щели для привычного цинизма. Он слушает каждую паузу, каждый сбой дыхания, и пальцы всё ещё ведут круги, как по тёплой воде, в которой он уже тонет. Когда Стив замолкает, когда остаётся только гул печки и два дыхания, Билли чуть сильнее сжимает его руку. Он дослушал. – Я тоже этого хочу. И тоже тебя жду. После этого внутри становится легче. На губах появляется слабая, кривая улыбка. Кость в кости. Пульс в пульсе. – Это сильно плохо, а? Он выдыхает тихо, проворачивает кисть не на выход, а внутрь. Ближе. Подставляет внутреннюю сторону, тянется вперёд, как будто его туда ведёт. Замирает рядом. Полсекунды. Ещё. Утыкается носом в запястье, туда, где бьётся вена. Вдыхает глубже, жадно. Сам от себя охреневает: как нарик над дорожкой. Только здесь — кожа. – Бэмби… – выдыхает в неё, глухо. Стив вздрагивает всем телом, когда Билли утыкается носом в его запястье. Не резко. Скорее как от тепла, которое попало точно туда, где он сам не дотягивался. Первый вдох рвётся. Второй выходит тише. Лоб и кудри на нём скользит ниже. Цепляет кожу. Сдвигает его руку к себе. Дышит в сгиб. Выдох горячий, влажный. Кожа под ним отвечает — едва заметно. Губы не касаются. Пока нет. Он держится на границе, но дышит прямо в неё. Чуть задевает большим пальцем. Случайно. Но не случайно. Глаза закрывает. Картинка уходит. Остаётся только это запястье и одна тупая мысль. Он медленно ведёт носом по ладони, как будто запоминает маршрут. Прижимается чуть сильнее. Тихо смеётся носом, без звука. – Надо бы уезжать отсюда. Говорит не в ухо. В пульс. А пульс Стива под кожей сбивается сразу. Эта дурацкая точка на руке вдруг становится центром всего живого и открытого. Каждый выдох туда — и внутри что-то отпускает. Медленно. С неохотой. Голос Билли срывается. Ему плевать. Он почти касается губами. Останавливается в миллиметре. Не из-за стеснения. Из-за того, что дальше уже не остановится. Оставляет только дыхание. Тепло. Тошнота отходит. Не сразу. Сначала держится, будто проверяет, можно ли. Потом сдаёт. Давление в груди ослабевает. Не исчезает — просто перестаёт душить. Стив не смотрит. Не потому что не хочет. Потому что не выдержит. Взгляд в лобовое. Снег. Свет. Размазанные фонари. Пальцы двигаются сами. Чуть вперёд. Не тянут. Просто разрешают. Губы почти касаются кожи. Воздух зависает в миллиметре. И от этого внутри ноет сильнее, чем от любой боли. Потому что всё, чего он хочет, до тупости простое. Обнять. – Билли… – Голос тихий. Сломанный. Это не заурядная маска. Он сглатывает. Челюсть сводит. На секунду реально ведёт — сейчас потянет, упрётся, сорвётся. Он тормозит. Как всегда. – Я… – выдох. – Я отвезу тебя домой. Ладно? Руку не дёргает. Просто медленно вытягивает запястье, чтобы дотянуться до ключа. Билли не мешает, покорно отдаляется. Двигатель заводится. Вибрация проходит по сиденью, по спине, возвращает его в тело. Стив всё-таки отстраняет руку, с остывающим сожалением. Тепло тянется за кожей. Коротко. Как будто не отпустило до конца. Руль под ладонями — якорь. Или его версия. Машина трогается. Снег шуршит под колёсами. Фары вырезают узкий коридор. Бал остаётся сзади. Музыка дохнет в стекле. Как будто не с ними было. Стив смотрит вперёд. Только туда. Держится. – Если что… – он начинает и стопорится. Слова не складываются. – Если станет холодно — скажи. И он чувствует его рядом. Каждым сантиметром. Так, что Билли и не нужно было бы говорить, в случае если замёрзнет. Стив бы и так понял. Пока ехали в машине, молчали и даже не включили музыку. Никакой речитатив не перебьет общую стальную мысль. Стив не торопится, скорость невысокая. Колёса движутся медленно, не желая прерывать их момент. За окнами домов – изобилие рождественских декораций, ярких деталей и фиктивных свидетельств праздника. Билли постепенно оттаивает в кресле. Расправляет плечи. – Скажу, – бурчит он, не без лёгкой ухмылки. – Но не сегодня. Его пальцы ещё какое-то время цепляются за эту бессодержательность. Он прогоняет лишнее давление, и рука падает на колено, но не от обиды, а от пустоты, к которой вроде как уже привык. Однако состояние трудно назвать спокойным. Аллея сменяется поворотами, от которых у него уже приступы удушья. Странно: рядом с ним даже пластиковый мир не кажется таким гадким. Стив аккуратно жмёт на тормоз. В гараже горит свет, а сам дом тёмный и пустой. Так даже лучше. Билли не двигается к ручке двери. Откидывается спиной в сиденье, смотрит в лобовое и испытывает терпение тишины до момента, когда она станет чересчур назойливой. – Тогда… – он прикусывает губу, уголок рта поднимается в старой кривой улыбке. – Хотя бы номер оставь. Не дожидаясь реакции, он лениво тянется к бардачку, открывает, зная, что туда лучше не лезть. Пачка жвачки, какие-то сложенные бумажки, старые часы, ручка. Аккуратная, чёрная, с золотистым колпачком. На вид – из тех, которые любят канцелярские люди старше тридцати. – Диктуй, Харрингтон, – бросает он, выщёлкивая колпачок. Паста прошлась пятнами по коже, криво, но прочитать возможно. Стив медленно диктует цифры, рассматривая движения руки и след чернил. Когда Билли дописывает, то не спешит отдёрнуть руку. Разворачивается к нему полностью, как на медленном развороте камеры, и наконец ловит его взгляд. Задерживает. Секунда, другая. Улыбка становится шире и осмысленнее. – Заветные цифорки, – губы прогудели нелепый звук, и он двигается вперёд, сокращая расстояние до минимума, который ещё можно считать пристойным. Кисть опять тянется в сторону тепла, но уже в другом месте – к его шее, под затылок. Пальцы нащупывают само солнце между воротником и линией волос. Поглаживает один раз, медленно, отмечает, насколько доверяет ему это место и достаточно ли жмёт, чтобы о себе напомнить. – Всё, – говорит он мягко, но с тем же ухмыльным прищуром. – Жди звоночка. Парни обычно обмениваются такой фразой в случае угрозы, разборок, которые заканчиваются кровавым мессивом и оскорблением всей родословной. Билли не верит, что это их исход. Ещё немного держится за шею, потом отнимает прикосновение и открывает дверь после точки. Стив не отвечает. Не кивает. Сидит, смотрит вперёд. Открытая дверь, хлопок. Холод в лицо, ноги на сугроб. Только когда шаги уходят, он даёт себе вдохнуть глубже. Неровно. Как будто до этого дышал вполовину. Он заводит сразу. Не ждёт. Не смотрит в зеркало. Не проверяет, ушёл ли тот. Руки на руле дрожат. Он держит скорость ровной. Слишком ровной. Руль холодный, ладони липкие. Дорога тянется вперёд чёрной лентой. Он не спорит с собой. Не объясняет. Не гасит. Если сказал ждать. Стив пождёт. Не оглядываясь, Билли хлопает дверью и идёт к дому, унося с собой часть неспонтанной встречи и чего-то большего, чем просто разговор. Макс всё ещё на балу, а Нил и Сьюзен проживают свои иллюзии второго шанса. Лёжа в кровати, он думает не о них. Пока старый бройлер кашляет за стеной, Билли крепко обнимает подушку, прижимаясь лицом в полотно. Ладонью хватается за всё подряд – край матраса, рукав, простыню, свой собственный ворот – за всё, что не отнимает опору. Живот скручивает, в нём стая летучих мышей, не бабочек. Они хищные, резкие, с когтями. Они не порхают – они рвут на куски, как будто в теле тесно от желания. Перетекающие минуты противоречий не дают покоя постоянными всплесками злости и эйфории. Внешне тело подвывает от боли в рёбрах из-за жёсткой подошвы Нила, а в спрятанных местах всё протекает нежнее, чем гладкая шерсть. Билли чувствует себя тупым и слабым, но страшно не это, а то, как сильно ему это нравится. Одеяло уходит в сторону, открывает сразу два окна и выпускает морозный, шершавый воздух внутрь. Нужно чем-то остановить этот жар. Ночь в доме тоже дрожала от холода. Билли проснулся от грохота и от того, что кто-то врезался ногой по батарее. Стекло дребезжит, рама стонет, шторы дёргаются. Над головой вместо потолка – смазанная темнота и издевательский свет по глазам. Голова глухо болит, в глазах песок. Горло саднит, во рту вкус ночного кашля и табака. Второй хлопок – это уже окно с противоположной стороны. Макс, стоя на подоконнике, изо всех сил захлопывает раму, матерится шёпотом. На ней его длинная серая кофта, почти до колен, рукава закрывают пальцы. Рыжая макушка топорщится в стороны, нос красный, глаза недовольные. – Нормально это вообще? – выдыхает она, упираясь ладонью в раму, чтобы не открылась снова. – Я уснуть не могла, под четыре одеяла залезла. Билли дёргается, пытается приподняться на локтях, а те отвечают слабым протестом – ломит плечи. Из груди вылетает сухой, надсадный кашель. Макс спрыгивает с подоконника, пятки глухо бьют по полу. Отдёргивает штору, проверяет, действительно ли все окна закрыты, и только потом поворачивается к нему. – Ты всю ночь так лежал? – спрашивает она, хмурясь. – С открытыми окнами? Он сглатывает, горло дёргает болезненно. Пытается чуть улыбнуться, хотя губы сухие, потрескавшиеся. – Надо было мозги проветрить, – бурчит. – И дом провонял дымом. Хотел сказать это с привычной наглостью, но получается вяло. Кашель опять поднимается, сворачивается клубком в груди. Он отворачивается в подушку, пытаясь не закашлять ей в лицо, но всё равно срывается. Макс настороженно подходит ближе и без спроса прикладывает ладонь к его лбу. Он невозмутимо отдёргивает её руку и лезет за футболкой. – Ты горячий. Очень, – говорит она и скрещивает руки. – Отвянь, – прокашливается он и зарывается в футболку, пряча от неё синяки на коже у торса. Она зарывается в воротник его кофты, садится рядом и прячет ноги под одеялом. – Ну? Натанцевалась вчера? – спрашивает он, шмыгнув и потирая влажный нос. – Да, – она отводит взгляд. Возможно, она бы и поделилась впечатлениями, их было много: Крисси даже дала ей попробовать алкопоп Breezer, но из-за того, что вся ось её вечера была Лукасом, сказать остаётся мало. Он только кивает и смотрит под ноги, лениво поглаживая плечо. – Ты, кстати, тоже мог провести бал нормально, – пассивным намёком вбрасывает Макс. Одеяло хрустит, твёрдое от температуры. – Я провёл его ахуенно, – просопел он и потянул спину с зевком. Сощурил глаза от ноющих мышц и вновь повернулся к ней. Рука вцепилась в рукав и пару раз дёрнула ткань серой кофты. – Опять мои шмотки таскаешь, засранка. Она засмеялась и, лавируя, быстро ушла в комнату: – Ты её не носишь, так что... Школа пустеет. Учителя выходят на сокращённые дни, а директор уже собирается в более тёплый штат, в долгожданный отпуск. Школьники планируют целый месяц свободного времени. Малая часть выходит на подработки, большая – на отрыв и игрушки. Будь то свидания, дружеские посиделки или громкие ночи. 31 декабря. Дом Харрингтонов вычищен до стеклянного звона. Полы отражают свет, как вода без течения. Ничего не лежит не на своём месте, даже дыхание расставлено по должным углам. Стив лежит на кровати. Потолок белый, ровный карниз с изгибами узоров. Тело копит в себя что-то без названия. Не боль, и вовсе не тревога. Давление. Как если бы внутри медленно разворачивалась разноцветная, до тошноты пёстрая пружина. Сначала переворачивается на бок, потом садится, локти на коленях. Кухня светлая. Холодный дневной свет ложится на стол, на идеально выровненные приборы, на кружку, поставленную точно по краю салфетки. Пахнет кофе и химией. Анна стоит у плиты, спина прямая, движения аккуратные, элегантно отмеренные. Ложка касается края кастрюли без звука. А вы как думали? Металл здесь тоже должен вести себя прилично. Отец за столом. Газета развёрнута ровно, пальцы держат край трепетно, чтобы не оставлять складок. В ударах он не такой аккуратный и ласковый. Лист шуршит, но тихо, вежливая бумажка. Стив останавливается в проходе. Никто не поднимает глаз. Он проходит дальше. Берёт кружку, наливает кофе. Рука двигается как на тренировке. Глоток. Горечь. Не чувствует. Ставит обратно. Неровно, раздражает и пугает. Сдвигает на миллиметр, выравнивает, ибо так правильнее и страх сразу отходит. По дому парит тишина. Ёлка в углу. Высокая, густая, идеально собранная. Шары одинакового размера, гирлянда уложена ровной спиралью, ни одной выбившейся ветки. Под ней коробки, перевязанные лентами, как из витрины взяли, так и остались. Огни влекут. Длинная гирлянда, которая в голове Стива значит больше, чем просто набор ламп по проволке. Мысли возвращаются. Без приглашения. Самые грязные и неправильные в их стерильном доме. К руке. К голосу. К короткому «жди», которое застряло под лёгкими, как простуда. – Да убери ты нахуй этот градусник, – бормочет Билли и не вылазит из одеяла, закутываясь глубже. Макс дёргает его за плечо и легонько пинает по ноге. – Возьми уже. – Само пройдёт, – он подскакивает, тормозит её за руку и вдруг замирает, настораживаясь. – Где они, кстати? Макс сдаётся, опускается на корточки, убирает ртутный градусник в карман. – Поехали в магазин пиротехники. За салютами, – отвечает она. Он кивает и поднимается, не выпуская из рук одеяло. – Поможешь мне украсить ёлку? – с лёгкой улыбкой спрашивает Макс. – Во всех домах уже давно всё готово, а мы как обычно. Всё в последний момент. Билли шмыгает и треплет её рыжие волосы. Разноцветные шарики на пластиковых палках, колючая, блестящая мишура, тонкие нитки дождя. – Идиотка. Нормально делай, – фыркает он, отбирает у неё особенно большой шар и аккуратно вешает ближе к центру. Она несколько секунд смотрит на него молча. Он ловит её взгляд и вытирает влагу над губой тыльной стороной ладони. – Что? – не успевает уточнить он, отчего у неё такой предупреждающий вид, как её зубы уже впиваются в его руку. Он вскрикивает, слабо шлёпает её по плечу и берёт в захват. Шутливая возня – привычка ещё с Долины Смерти, где они не могли поделить ни плакаты для комнаты, ни игрушки, ни внимание Сьюзен. Медленные, но тяжёлые шаги за спиной. У Нила под глазом синяк цвета той самой ленты, которой обмотан бутафорский подарок под ёлкой. – Что за детский сад опять? Угомонились, – бросает он, проходя дальше. Косой взгляд в сторону Билли. Тот встречает его и провожает до самой спальни, пока дверь не закрывается. Макс поправляет помятые волосы и опускает глаза в пол. Билли это видит, но не перестаёт улыбаться. Понимает, что давать отпор не так уж страшно. Рука медленно ложится ей на голову. Вместо привычного дёргания за косичку или шлепка по макушке он просто гладит – тоже медленно. Утро должно было начаться с праздничного настроения, но это не его песня. Лениво обходя стол кругом, он хватается за конфету и смотрит на спину Сьюзен. Длинная, позвоночник проступает через тонкую ткань. Она оборачивается. Лицо потрескалось от двойного слоя тонального крема, глаза выкрашены ярким голубым, ресницы – как чёрные гусеницы. Это ужасно. Билли чуть хмурится. – Что с лицом, Сьюзи? Она застывает с тарелкой салата с гранатовыми зёрнами в руках. Пальцы в красном соке. – Что?.. Запачкалась? Мягко сказано. Её лицо измучено неестественными мазками химии. Билли видит её попытку выглядеть моложе, красивее, нужной. Понимает, для кого она старается, и, только цокнув языком, покачивает головой. – Нет. Тебе… к лицу зелёный, – лениво отвечает он, думая, что выглядит всё блевотно. Этого вранья хватает: Сьюзен хоть и сдержанно, но широко улыбается. По телеканалу из Нью-Йорка идут несмешные передачи с проводами старого года. Краска на лице Сьюзен сворачивается в трещины. Синяк под глазом Нила иногда дёргается. Билли каждый раз переглядывается с Макс, ковыряя вилкой то, что лежит на тарелке. Нил шумно откашливается, отодвигает стул и поднимается, кладя вилку рядом, как будто собирается сказать что-то важное. – Так, давайте… – он обводит их взглядом, поправляет воротник рубашки. – Головы наклонили. Сьюзен послушно складывает руки, Макс машинально повторяет. Билли остаётся как сидел, только перестаёт шевелить вилкой. – Господи… – начинает Нил, делая голос чуть ниже. – Благодарим тебя за этот дом… за этот стол… за нашу семью, которая, несмотря ни на что, остаётся вместе. Макс опускает глаза в тарелку. Сьюзен едва заметно кивает, будто ставит галочки на каждом слове. – Благодарим за второй шанс, – продолжает он, слишком тщательно делая ударение, – за то, что ты учишь нас прощать и быть лучше. Даёшь возможность исправлять ошибки и становиться крепче. Билли гасит смешок, прячет его в глотке вместе с салатом. – Дай нам в новом году здоровья, – Нил загибает пальцы, – терпения… любви. И главное – верности. Себе, семье… друг другу. Чтобы каждый помнил: семья – это не.. не на время, а навсегда. Сьюзен шмыгает носом, вытирает угол глаза салфеткой, пытаясь не смазать голубые тени. Макс каменеет, стискивая зубы. Билли смотрит прямо на Нила и не отводит взгляд. – Благослови этот дом, – заключает тот, – и сделай так, чтобы мы были честны, верны и достойны друг друга в новом году. Аминь. Короткая, липкая пауза. – Аминь, – торопливо подхватывает Сьюзен. Макс глухо повторяет. Билли молчит, только дёргает бровью и снова втыкает вилку в пирог. Мягкий и солёный, словно на тесто попадали чьи-то рыдания при изготовлении. Полночь. Небо взрывается. Над Хоукинсом рвутся салюты, светлячками сползают по дыму. Билли и Макс сидят в машине у старой заправки. Он не стал объяснять ей, насколько это место для него личное. Просто позволил посидеть рядом. Стив стоит у окна. Не вплотную, на полшага дальше, будто стекло может обжечь. Сигарета в пальцах дрожит. Пепел вытягивается длинной тонкой ниткой и не падает. Снаружи вспыхивает первый залп. Она смотрит заворожённо, как фейерверки расползаются над городом и рассыпаются на мелкие искры. Билли лениво откидывается головой к стеклу, пару раз шмыгает. – Посмотрим завтра фильм? – бросает он, словно между делом. – Каких-нибудь «Гремлинов»… или «Эдварда руки-ножницы». Ну или какую ты там любишь срань. Взрыв. Грудь Стива дёргается. Свет раскрывается в небе, рассыпается, гаснет. На секунду всё видно чётче, и крыши, деревья, пустая парковка. Потом снова темно. Макс натягивает улыбку, но во взгляде – тягучая тоска. – Люблю, – кивает. – Но не выйдет. Он чуть наклоняет голову в бок, будто не расслышал. Тяжёлый вдох. – Мама собирается к бабушке. Проведать, поздравить. Ей сейчас плохо, надо помочь. Нил поедет с нами, а… – А я буду тусоваться около недели один, – растягивает он улыбку. – Кайф. Стив втягивает дым. Горло режет. Не кашляет. Ещё вспышка. Резче. Ближе. Удар идёт внутрь. Внизу, где и так тянет. Сердце сбивается, как будто не успевает за этим ритмом. Макс отвечает такой же улыбкой, но проверяет: – Ты не расстроен? Он хмурится. – Нет. Рад, что не будет ваших рож рядом. Она несколько раз молча кивает и отводит глаза обратно к салютам. Пластик в печке трещит от перепада температуры. Губы плачут, как и плачут плечи. Так сильно хотелось прижаться. Так сильно хотелось быть рядом – Хотя жаль, что тебя забирают с собой, – говорит он тише, почти не глядя. – Была бы моя воля – я бы не отпустил. Сиденье под ним удивлённо скрипит. – Должен же кто-то убираться дома. Город сверху искрит, а внутри машины тихо, тепло и тесно от того, что каждый думает о своём и всё равно остаётся рядом. Стив отворачивается, когда видит последний взрыв. Сердце бешенно стучит, хотя небо уже растворяется в остатках пороха. Запал не спадает. В его чистой, правильной комнате - его мысли грязный секрет под подушкой. И он больше не хочет его ненавидеть, ему не противно. Только хмурится, от давления в клапанах сердца и падает в кровать. Смотрит в стену. Билли тоже смотрит в стену. Видит следующую неделю, как зритель немого кино. Понимает, что обязательно что-то должно случится и зарывается лицом в подушку. Кудри прыгнули. Обнажённые лопатки сжались. Просто дождись.