То , что скрывает полумрак

      Переезд. Какое же отвратительное слово... Для кого-то оно, возможно, звучит романтично, воодушевленно и загадочно, но не для меня. Я потерял любимое дело, за которое получал приличные деньги, а сейчас теряю навык и талант, а также потерял ненастоящих друзей. Хотя о втором факте я как-то не очень переживаю.       А все из-за чего? Правильно, из-за недотепы-отца, который кому-то важному испортил жизнь и теперь по-мужски хочет решить проблемы. Для меня и мамы было очевидно, что с этим "отцом" решать что-то бесполезно.       Сейчас мы переехали в какой-то задрыпенск, где никто о нас не знает, и проблем теперь как будто не существует. Поселились мы в двухэтажном доме, что достался нам от бабушки по маминой линии. И выглядит он скверно. Перекошенный забор, что держится на горах сугробов, крыша, как и само основание дома, перекосилась, но держится на честном слове отца. Внутри дом выглядел чуть лучше, но в глаза бросались подгнившие доски на полу и лестнице и исходящая плесень на стенах. А вот комнаты стандартные: кухня, ванная, зал и три личные комнаты наверху.       Мать орала на отца на фоне, а вот сестренка с восхищением в глазах бегала по комнатам, а я за ней хвостиком. Оля радостно прыгала и рассказывала, как она тут все расставит. Хотя я и кивал, и улыбался, мысли были о том, чтобы вовремя ее поймать, если пол проломится под ней. — Тоша! А это будет твоя комната! Рядом со мной! Будем ночью перестукиваться и шептаться!       Моя звёздочка забежала в комнату, что находилась за стенкой. Она, как вор, подобралась по скрипучим полам к стене и аккуратно постучала, чтобы проверить, насколько тонкая стенка для ночных переговоров. Услышав отчетливый стук с другой стороны, Оля единогласно закивала. Так мы и определились, где будут стоять кровати.       Не услышав, как родичи ругаются, я посадил сестренку на плечи и осторожно, спускаясь по лестнице, направился вниз. С детства привык к тому, что если дома тихо, значит, можно выходить из безопасного укрытия, а с рождением Оли я уже сидел в нем не один. Хоть мое солнышко и тянулось ко мне всегда, но ее ограждали безответственные родители от меня. Ее водили и лелеяли, как когда-то и меня, но вот только на меня забили болт. Обидно ли? Поначалу — да, а потом я понял все прелести такой жизни.       Родичи разбирали коробки и мебель. Молча. А как иначе? Никак иначе. У них либо ор, либо сюсюканье с сестрицей, либо игнорирование друг друга. Удивляюсь, как они до сих пор вместе. Хотя, нет, я преувеличиваю. Знаю. Каждый раз знаю, когда они орут.       Аккуратно спустив сестрёнку на дорожку, где снега было очень мало, чтобы она, не дай бог, не свалилась в него, я взял свои коробки и хотел уже идти в свою комнату. Но на меня буравил недовольный, несводящий взгляд. И я не выдержал: поставил коробки, каждую проверил на тяжесть и, найдя самую легкую, отдал в небольшие ручки. Сестра радостно и очень аккуратно прыгала. Хотя за эту коробку я не переживал, для Оли она была самой важной в жизни, потому что я ее ей отдал. Все мои подарки она хранила и относилась к ним с осторожностью и нежностью.       Так мы и провели целый день за разбором вещей и починкой кое-каких мест в доме. И только к ночи мы присели за обеденный стол, накрытый скатертью. На столе стоял ужин на скорую руку в виде покупных пельменей, что вызывало у меня отвращение. Я ничего не имею против такого блюда, но в нашем доме это частая еда. Только поэтому я научился готовить, ну и из-за того, что не хочу портить желудок сестрице. Ели мы спокойно, но ничего в нашей семье не бывает спокойно и просто. Мать выдохнула и строго посмотрела на меня: — Антон. Завтра понедельник, и ты ещё в школу, ты же не забыл? — Строгий, холодный голос вызывал по спине мурашки и неприятный холодок. — Помню, — я не понимал её взгляд, не хотел видеть этот противный, строгий взгляд. — Но если я потеряюсь по дороге, это на вашей совести. Я даже не знаю, как туда идти. — Не ерничай, молодой человек! — Вилка звонко ударилась об тарелку. — Я вот!.. – Там всё просто, Антон, — перебил её отец, по-доброму смеясь. Он всегда так делал, когда нервничал. — Надо пройти через лес, а там выйдешь на дорогу к деревне, а там уже и сам разберёшься. Язык у тебя длинный, спросишь дорогу. — Большая отцовская рука хотела погладить меня по голове, но я резко встал. — Спасибо за ужин. Я пойду спать, завтра важный день, как никак.       Я "вежливо" улыбнулся родителям и ушёл из кухни, как всегда, полуголодным. Для меня это уже привычка, что выработалась после таких разговоров. Да, мама будет ворчать, что я опять не поел, но слушать ещё какие-то упрёки или недоброе — нет сил. В комнате я сразу нашёл, чем себя занять. Коробки были не разобранные, а кровать не заправлена. Взяв постельное бельё, что лежало так "заботливо" на письменном столе... Подушка и одеяло не вызвали долгих мучений, как и простыня. И, как по волшебству, кровать оказалась идеально заправленной, что вызвало у меня невольную улыбку. Как же я стал в этом хорош со временем. Дверь в комнату тихо скрипнула. И вот! Показался мой зайчик с чистыми глазками, что задавал немой вопрос: "Можно зайти?". С широкой улыбкой я кивнул. Сестрица радостно, как вихрь, залетела в мои объятья, поглаживая меня по спине и с детской наивностью произнося: — Тоша, не обижайся на них. Они это не со зла, просто мы все устали после переезда. — Всё хорошо, Оля, — рука легла на мягкие волосы, поглаживая с осторожностью, чтобы не повредить прическу, что я делал ей утром, хотя она за это время уже растрепалась. — Братик, поспи тут! —       Как прицепилась ко мне, так же она и отлипла и вихрем уже куда-то улетела. Я лишь покачал головой со смехом и, пока ее нет, решил собрать рюкзак. Туда я положил тетради, пенал и пару монет на обед. Не думаю, что столовая здесь будет дорогой, как-никак деревня. Закрыв рюкзак, я уже хотел приступить к своему барахлу, как в комнату влетела малявка. В руках она держала тарелку с горячими бутербродами. Она поднесла тарелку ко мне почти ко рту. — Попробуй мой шедевр! Я сама сделала, как ты учил!       В глазах словно появились звёзды. Ну как тут отказать? Я взял один из бутербродов и откусил небольшой кусок над тарелкой — не хватало потом убирать крошки. Классический бутерброд из микроволновки, ничего нового, но из-за того что это сделала Оля, это казалось шедевром новейшего искусства, от чего я невольно замычал, показывая, что я доволен и восхищён её шедевром. — Это восхитительно! Самое вкусное, что я пробовал!       И так мы стали хомячить её шедевр. Мой дефицит голода закрывала сестренка, что на свой страх и риск делала такие жесты. Да, её родичи ругали за это, говоря что-то типа: "Он сам ушёл из-за стола", "Антон сам наказан", но Оля умела закатывать глаза, и ей разрешали меня подкармливать.       Доев последние кусочки, Олечка забрала тарелку, пожелала мне сладких снов и улетела. А я с облегчением выдохнул — теперь я могу побыть один. Она мне никогда не была в тягость, но хотелось побыть и в одиночестве. Я свалился на кровать с полным желудком, взгляд лениво пробежался по комнате и коробкам, что не успел разобрать. Тяжко выдохнув, я отвернулся от них, взял наконец телефон и включил его. Ослеп от яркости, из-за чего тихо ругнулся, но так тихо, что это не было слышно сестрице. Убавив яркость, я смог наконец-то разглядеть, что у меня весь экран забит уведомлениями. Разблокировав телефон, я стал отсеивать неважные. Синяя сова ушла в прочитанное, сообщения от оператора — туда же, обновления — в ту же топку, а вот Телеграм уже интереснее. Сообщения от друзей, мой канал, общий канал с друзьями и канал с работой. Друзей я так точно проигнорировал и ответил в общей беседе. Там они плакались о том, что я уехал, о том, когда я снова приеду, и о том, что вообще случилось. Ответил им, что, наверное, скоро увидимся, и то, что их не должно интересовать, почему я уехал, и, конечно, пару стикеров. В моём канале люди просили, чтобы я его не забрасывал из-за отъезда. А в рабочем клиенты расстроились, что теперь придётся находить нового хорошего мастера за недорого, а я им просто посочувствовал и так же отправил пару стикеров. Поставил будильник и завалился спать, надеясь, что завтра всё будет хорошо.