Диагноз: одержимость

По грязным окнам психбольницы стекали капли только что прошедшего ливня. Хёнджин сидел как статуя, неподвижно. Его взгляд был направлен на небольшое окошко в железной двери. За ней стоял очаровательный парень лет двадцати, в белоснежном больничном халате, с планшетом в руках. Рядом с ним стоял парень из персонала, в таком же халате, но уже более запачканном и повидавшем жизнь. Он что-то сосредоточенно рассказывал блондину, разводил руками, тыкал пальцем в гаджет. Феликса совсем недавно перевели в особо опасное отделение за городом. Ему дали одно очень интересное дело – пациента, находившегося в этой больнице. *** Хван пребывал в этом гиблом, пахнущем сыростью и безысходностью месте почти три года. Три. Мать. Его. Года. Сколько врачей и специалистов ни пытались вылечить Хёнджина, сколько ни старались, всегда был один и тот же конец — он просто сводил их с ума, а в некоторых случаях и убивал. Скорее всего, Феликса ждёт та же самая участь, но его это вообще не напрягало. Ему хотелось испытать свои силы на прочность, пощекотать нервишки. Блондина несколько раз пытались отговорить, донести до него, что это может быть опасно и он рискует самому попасть на место брюнета. На него эти отговорки вообще никак не действовали, он занял принципиальную позицию и не намерен отступать. *** — Ладно, надеюсь, я всё понятно объяснил, желаю удачи с ним, — Сынмин похлопал Ли по плечу и собрался уходить. — Ты это, будь аккуратнее, а то и тебя с ума сведёт. А ты, как я вижу, парень неплохой, думаю, тебе такие проблемы не нужны. — Не волнуйся, всё будет в лучшем виде, — Феликс улыбнулся и положил планшет на столик. Его взгляд упал на окошко. — Надо бы познакомиться с тобой. Блондин через стекло заглянул в комнатку: она выглядела мягкой, но грязной. В углу на матрасе сидел Хёнджин. Одна нога согнута, вторая выпрямлена. Правая рука находилась под головой, левая расположилась на согнутом колене. Взгляд пристальный, немигающий, расфокусированный, смотрит, будто сквозь. — Привет, меня зовут Ли Феликс, я твой новый лечащий врач, — сказал блондин через микрофон, нарушив своим голосом гнетущую тишину. — Думаю, мы поладим. — Когда ангелов стали допускать к работе с психами? — усмехнувшись, поинтересовался брюнет. — Меня впервые называют ангелом. — Значит, буду первым. Хёнджин абсолютно убежден в своем превосходстве над окружающими. Он считает других людей слабыми, глупыми, предсказуемыми. Его презрение не выражается в явных оскорблениях, а скорее сквозит в его интонации, в снисходительных улыбках, в том, как он игнорирует большинство попыток общения, если они не представляют для него интереса. Самое пугающее в нём — это его спокойствие. Он не кричит, не бьется в истерике, не устраивает скандалов. Его опасность кроется в абсолютном, ледяном контроле. Он двигается плавно, но каждый его жест, каждый взгляд может вызвать холодок по спине. Он никогда не проявляет открытой агрессии, но его присутствие наполняет пространство ощущением неминуемой беды. Для Хёнджина, в его текущем состоянии, реабилитация в традиционном смысле невозможна. Он не стремится к изменению, а воспринимает себя как художника или высшее существо, чьи действия оправданы его «гениальностью». Любая попытка «исправить» его воспринимается как посягательство на его личность, что приводит к агрессии. — Ты похож на лютик, — заметил Ли. — Это оскорбление? — равнодушно поинтересовался брюнет. — С чего ты решил? — Феликс не понял, как цветок можно принять за оскорбление. — Нет, просто на вид кажешься таким же едким и ядовитым. Хёнджин ничего не ответил, только окинул его недовольным взглядом и снова принялся сверлить стенку. Ли собрался и уехал домой, оставив Хвана со своими мыслями о нём. Феликс казался таким идеальным, будто только что с небес спустился. Его веснушки были такими красивыми, а пряди волос, которые выбивались из аккуратного хвостика, подчеркивали его невинность. Но что больше всего зацепило брюнета, так это его взгляд: в нём теплилась надежда. Его глаза буквально светились. Всю ночь брюнет думал об этом ангеле, его образ захватил все мысли, не давая заснуть. Для него блондин был слишком далеко — он на свободе, а Хван уже третий год гниёт взаперти. Несправедливо. Утро наступило слишком быстро. К 8 утра подъехал Сынмин, а за ним и Феликс. — Доброе утро, — Ли повесил куртку и заглянул в окошко. — Утро добрым не бывает, ангел, — выпалил Хван. Ликс хотел что-то ответить, но в наблюдательную комнату вошёл Сынмин. — Так, Феликс, вот твой план на день, старайся придерживаться его, — Сынмин положил на столик лист бумаги, повесил свою куртку и собрался уходить. — И об отчётах за последний месяц работы с Минхо не забудь написать. — Сегодня обязательно напишу, — ответил Ли. — Кстати, мне сегодня надо будет уехать ненадолго, у Соён день рождения завтра, нужно подарок купить. — Когда и насколько уехать? — Часа в три, примерно на час. — Хорошо, на час, не больше, понял? — Сынмин пригрозил ему пальцем. — Но сначала отчёт, сейчас сядь и напиши. — Понял. — Всё, я побежал, у меня скоро приём. Весь их разговор Хван неотрывно смотрел на блондина. В этот раз его волосы были распущены, а на лице красовались очки в золотой оправе, которые явно были не из дешёвых. Он понял, что слишком долго смотрит на него, что было совершенно несвойственно брюнету, резко отвёл взгляд и мысленно выругал себя. Ли не давал ему спать всю ночь и не даёт покоя даже сейчас. «Нужно избавляться от него», – подумал он. Феликс вернулся в свой небольшой, но уютный кабинет, пахнущий свежей бумагой и антисептиком. Тяжело вздохнув, он сел за стол, быстро написал отчеты и вытащил из ящика толстую, перевязанную красной лентой папку. Надпись на ней пробирала до мурашек: «Хван Хёнджин. Пациент 713. Особая опасность». Он медленно развязал ленту, открывая первое дело. Диагноз: диссоциативное расстройство личности с элементами нарциссизма и крайней степени психопатии. — Психопатия, — прошептал Феликс. — Это же… не лечится. В горле пересохло. Затем последовали описания его «творчества». Хёнджин не убивал людей в традиционном смысле. Он разрушал их миры, их сознание, их личности. Один врач, доктор Кан, после шести месяцев работы с Хваном, был найден в своей квартире в состоянии полного кататонического ступора, бормочущий несвязные фразы о «золотом искусстве» и «пустоте». Другой, доктор Джухён, исчез без вести. Полиция так и не нашла его. Феликс отложил лист. Его руки дрожали. Сынмин был прав. Это не просто сложный случай, это… ловушка. И все же, когда он вспомнил пристальный, но почему-то такой глубокий взгляд Хвана, его усмешку, его слова про «ангела», что-то внутри Феликса загорелось сильнее, чем страх. — Они не смогли, — подумал он. — Но я… Я должен попробовать. Время близилось к трем, значит надо было собираться, подарок ведь сам себя не купит. Ли зашел в наблюдательную, что-бы забрать куртку, заглянул к Сынмину, предупредил, что уже уезжает и направился к машине. Феликс вернулся в наблюдательную комнату спустя час, его планшет был открыт на странице с первыми вопросами. Сердцебиение было чуть учащенным, но он привычно поправил очки в золотой оправе, пытаясь выглядеть собранно. За стеклом, в белой, но всё ещё грязной комнате, Хёнджин уже не сидел в углу. Он расположился на полу, спиной к стене, глядя прямо в стекло — прямо на Феликса. Его взгляд был спокойным, изучающим, почти хищным. На лице играла еле заметная, снисходительная улыбка. Феликс глубоко вдохнул, включил микрофон. Из динамиков раздался лёгкий, неприятный статический шум. — Привет, Хёнджин, — голос Феликса прозвучал ровно, без тени сомнения. — Я рад, что ты сегодня здесь. — Я никуда не ухожу, ангел. В отличие от тебя, — голос Хёнджина был низким, мелодичным, но каждое слово казалось заточенным. — Интересно, как долго ты здесь продержишься? Предыдущие были… разочаровывающи. Феликс сжал ручку. Провокация. Стандартно. «Он ищет трещины, — пронеслось в голове. — Держаться. Не поддаваться.» — Моя задача — помочь тебе, Хёнджин, — ответил Феликс, записывая что-то на планшете, чтобы показать свою невозмутимость. — Расскажи мне, как прошёл твой день. — Как обычно. Уныло. Серые стены. Серые люди. Я наблюдаю за ними. И за тобой. Ты очень… яркий, для этого места. Слишком яркий. Твои веснушки, они как брызги золотой краски на холсте, — Хёнджин наклонил голову, его глаза, казалось, сверлили Феликса насквозь. — Интересно, что за краска под ними? Ликс почувствовал, как ладони слегка вспотели. Комплимент звучал скорее как угроза, оценка объекта перед уничтожением. Он проигнорировал личный выпад. — Давай вернёмся к цели наших встреч, — Феликс постарался вернуть разговор в профессиональное русло. — Я здесь, чтобы понять тебя. Хёнджин расхохотался. Громкий, сухой смех, который звучал в динамиках преувеличенно и жутко. — Понять меня? Ты? — он замолк, а затем продолжил, понизив голос, так что Феликсу пришлось прислушиваться. — Ты похож на мотылька, летящего на пламя. Думаешь, ты можешь «понять» огонь? Или ты просто хочешь сгореть, чтобы почувствовать что-то настоящее? Удар в самое сердце. Он читает меня. Феликс мгновенно вспомнил свои мысли о том, чтобы «испытать свои силы на прочность, пощекотать нервишки». Он почувствовал холодок по спине. — Я здесь, чтобы вылечить тебя, — твёрдо произнёс Феликс. — Вылечить? — Хёнджин поднялся и медленно подошёл к стеклу, его тень накрыла Феликса. Он приложил ладонь к стеклу, прямо напротив лица Ликса. — Ты несёшь с собой запах весны и надежды. Но разве художник лечит свой шедевр? Разве он не формирует его? Не доводит до совершенства? Мои предыдущие врачи пытались меня «лечить», как сломанную вещь. И видишь, что с ними стало. Они сломались сами. Его взгляд стал совершенно ледяным. — Помнишь, ты назвал меня лютиком? — едва слышно прошептал Хёнджин, но микрофон уловил каждый звук. — Едким и ядовитым. Но яд ведь можно использовать по-разному, не так ли? Можно убить. А можно… создать нечто новое. Феликс не смог отвести взгляд. Впервые он увидел не просто высокомерного психопата, а нечто гораздо более сложное и глубокое — манипулятора, философа, который верил в свою собственную извращенную истину. И он понимал, что Хёнджин не просто пытался его сломать; он пытался его переделать. — Я не собираюсь быть твоим холстом, Хёнджин, — голос Феликса дрогнул, но он заставил себя оставаться твёрдым. — И я не сломаюсь. Хёнджин ухмыльнулся, отходя от стекла. — Увидим. Игра только началась, ангел. Феликс смотрел на него, когда Хёнджин вернулся на свое место. Он чувствовал себя одновременно опустошенным и странно возбуждённым. Это было не похоже ни на что, с чем он сталкивался раньше. Он не сломался, но Хёнджин определенно затронул что-то внутри. А Хван, наблюдая за ним, уже перебирал в уме новые стратегии. Феликс был интереснее, чем он думал. Гораздо интереснее. Именно в этот момент небо над психбольницей разверзлось. Первый раскат грома был не слишком сильным, но достаточно ощутимым, чтобы сотрясти старые стены. В комнате Хёнджина свет на мгновение моргнул. Феликс, до этого поглощенный словесной дуэлью, заметил едва уловимое изменение. Хёнджин, который только что отстранённо улыбался, словно врос в матрас, куда только что опустился. Его взгляд, обычно острый и пронизывающий, расфокусировался. Брюнет медленно, почти незаметно, прижал колени к груди, обхватив их руками. Он не отводил глаз от окна, где крупные капли дождя начали барабанить по стеклу. Ещё один раскат, чуть громче. Хёнджин вздрогнул. Феликс не был уверен, видел ли он это или ему показалось. Пальцы Хвана, лежащие на коленях, начали мелко дрожать. Он глубоко, прерывисто вдохнул, словно задыхаясь. Казалось, он пытался подавить что-то внутри себя, но его обычно безупречное самообладание давало сбой. Когда сверкнула молния, осветив комнату резким белым светом, Хёнджин резко отшатнулся от окна, как будто его ударило током. Он зажмурился на долю секунды, а затем открыл глаза, но уже не смотрел в сторону света. Его взгляд метался по комнате, и Феликс впервые увидел в нём не презрение или расчёт, а чистый, животный страх. «Невозможно», — подумал Феликс. Этот человек, который сводил с ума других, боялся обыкновенной грозы? Хёнджин быстро, почти агрессивно, отвернулся от окна, прижался к самой дальней стене, спиной к источнику шума. Его дыхание стало быстрым, поверхностным. Он попытался принять свою обычную позу, скрестив ноги, но тело его не слушалось. Он был весь напряжён, словно натянутая струна. И каждый следующий раскат грома заставлял его сжиматься сильнее. — Ангел, — прошептал Хёнджин в пустоту комнаты, его голос был едва слышен, на грани паники. И Феликс, услышавший это через микрофон, понял, что это не было насмешкой. Это был зов. Феликс почувствовал, как сердце ёкнуло. «Ангел?» Сквозь весь свой профессионализм, сквозь ледяную броню Хёнджина, прорвался этот отчаянный, почти детский шепот. Это было нечто совершенно неожиданное, не вписывающееся ни в одно досье, ни в одну теорию. Что именно он хотел этим сказать? И почему он обратился к нему, к тому, кого лишь полчаса назад называл своим «холстом»? Еще один громкий раскат сотряс здание. Хёнджин вздрогнул, его тело буквально подпрыгнуло, и он снова съежился, обхватив себя руками. Его глаза были широко раскрыты, лихорадочно метались по стенам, избегая окна. Он пытался что-то пробормотать, но слова терялись в шуме дождя и грохоте. Его обычно безукоризненно контролируемое лицо было искажено гримасой страха, обнажая скрытую уязвимость. Феликс не знал, что делать. Его пальцы потянулись к кнопке активации микрофона, но тут же замерли. Стоит ли вмешиваться? Успокоить его? Или это будет воспринято как очередное вторжение, как ещё одна попытка «исправить» его, которая вызовет только агрессию? Что, если Хёнджин почувствует себя униженным? Он решил просто наблюдать, стараясь не выдать своего присутствия. Ему нужны были данные, а это было… уникальное наблюдение. Гроза начала стихать так же внезапно, как и началась. Раскаты грома становились реже, дождь превратился в морось, а затем и вовсе затих. Небо, всё ещё темное, уже не казалось таким угрожающим. По мере того как звуки за окном утихали, Хёнджин медленно, почти неуловимо, начал возвращаться в себя. Его дыхание выровнялось. Дрожь ушла. Он медленно разжал объятия вокруг своих коленей, расправил плечи. Лицо постепенно приобретало привычное, отстраненное выражение. За какую-то минуту он снова стал тем Хёнджином, которого Феликс видел в начале сессии — холодным, уверенным, надменным. Он медленно поднял голову и посмотрел на окно, а затем – прямо на Феликса. В его глазах не было и тени прежнего страха. Только привычная непроницаемость и легкая, загадочная ухмылка. Феликс отдернул руку от микрофона, чувствуя себя пойманным. Ему показалось, что Хёнджин знает, что он наблюдал за каждым его движением, за каждым проявлением слабости. И теперь этот взгляд словно говорил: «Ты видел меня таким? Плохо для тебя». Хёнджин поднялся, поправил одежду, будто только что проснулся, и небрежно прошёлся по комнате, игнорируя наблюдательную. Он остановился у стены, где висел небольшой, почти невидимый рисунок, сделанный кем-то из предыдущих пациентов. Его пальцы легонько коснулись контура, а затем он повернулся спиной к стеклу, давая понять, что разговор окончен. Феликс чувствовал себя ошеломленным. Он получил не просто информацию, а целый пласт новой, противоречивой реальности. Хёнджин не был монолитным безумцем. У него были трещины, уязвимые места. И он, Феликс, был теперь единственным, кто их видел. Это знание было одновременно пугающим и притягательным. Игра действительно только началась, и теперь в ней появился новый, непредсказуемый элемент. *** Следующее утро наступило с тревожным спокойствием, не предвещавшим вчерашней бури. Феликс вошёл в наблюдательную комнату с тяжелым сердцем, но лицом, вылепленным из профессиональной невозмутимости. Он провёл бессонную ночь, прокручивая в голове каждый раскат грома и каждое сжатие Хёнджина, каждый отчаянный шепот «Ангел». Хёнджин уже ждал его. Сидел на полу, скрестив ноги, глаза устремлены в стекло. На этот раз на его лице не было снисходительной улыбки. Лишь абсолютная, холодная ясность. Он не выглядел ни испуганным, ни униженным. Скорее, собранным и опасным, как змея перед броском. Феликс включил микрофон. — Доброе утро, Хёнджин. — Доброе утро, доктор Ли, — голос Хёнджина был ровным, без единой фальшивой ноты. Никаких "ангелов", никаких намёков на вчерашнюю слабость. Это само по себе было тревожно. — Как прошла ваша ночь? Надеюсь, спокойнее, чем моя. У меня была… довольно бурная. У Феликса перехватило дыхание. Он помнит. И он издевается. — Моя ночь была… как обычно. Мы можем продолжить с того места, где остановились? — Конечно. Но прежде, чем мы углубимся в моё ничтожное существование, доктор, у меня есть вопрос к вам. Ваша подруга, Соён… — Хёнджин медленно наклонил голову, его взгляд стал пристальным, — она любит подарки? И что она думает о веснушках? Феликс ощутил удар под дых. Он моментально похолодел. Информация о Соён – из вчерашнего мимолетного разговора с Сынмином. Хёнджин не просто подслушивал. Он запоминал. Он собирал данные. — Откуда ты знаешь о Соён? — голос Феликса прозвучал резче, чем он хотел. На лице Хёнджина расцвела та самая снисходительная улыбка. — Доктор, вы же сами сказали – я здесь, чтобы понять вас. А вы… вы открытая книга. Ваши маленькие разговоры, ваши планы… всё это так легко уловить. Особенно, когда наблюдаешь за интересным объектом. Он приложил палец к губам, затем указал на Феликса. — Скажите, доктор, а что вы любите? Помимо мотыльков, летящих на огонь? Игра началась по-новому. И Феликс понял, что теперь Хёнджин играл не по правилам лечебницы, а по своим собственным. И он был уже не просто наблюдателем, а полноправным, невольным участником. Феликс почувствовал, как пульс застучал в висках. Упоминание Соён было ударом ниже пояса. Это не было частью его профессиональной подготовки, не было в досье. Это было личное. Хёнджин нарушил негласное правило. «Держаться. Не показывать слабости, — отчаянно приказал себе Феликс. — Он ждёт этого. Он ждёт, что ты сорвёшься». Он глубоко вдохнул, пытаясь успокоить дрожь в руках. — Мои личные пристрастия не имеют отношения к нашей работе, Хёнджин. Мы здесь не для этого. — Голос Феликса звучал натянуто, он сам это чувствовал. Он сделал пометку на планшете – проявляет активную агрессию, выходит за рамки профессионального общения, использует личные данные. Хёнджин медленно кивнул, его взгляд стал оценивающим, словно он взвешивал каждый слог Феликса. — О? А я думал, вы здесь, чтобы понять меня, доктор. А разве можно понять художника, не поняв его мотиваций? Его боли? Его… страхов? — последнее слово он произнёс с особым нажимом, а затем его взгляд метнулся к окну, где еще виднелись следы прошедшего дождя. Это был тонкий намек на вчерашнюю грозу. Демонстрация того, что он помнит, что Феликс видел. Феликс нахмурился. Он понял игру. Хёнджин не просто мстил за то, что Феликс видел его уязвимость, он пытался обернуть это против него, создать ощущение, что они оба теперь "раскрыты", оба "уязвимы". — Я не говорил о своих страхах, Хёнджин, — возразил Феликс. — Но я видел, как вас напугало упоминание вашей подруги, не так ли? — Хёнджин улыбнулся, его глаза были полны торжества. — Видите, доктор? Мы похожи. У каждого есть что-то, чего он боится потерять. И у каждого есть что-то, что он боится показать. Разве это не делает нас… равными? Феликс не ответил. Слова Хёнджина, хотя и были манипулятивными, затронули что-то глубоко внутри. Равными? С этим безумцем? Мысль была абсурдной, но он не мог от неё отмахнуться. Хёнджин показал ему свою слабость, а потом заставил его почувствовать свою собственную. Он был опасен. Гораздо опаснее. Хёнджин склонил голову набок, его взгляд стал мягче, почти умоляющим. Это была новая маска. — Я вижу, вы сомневаетесь, доктор Ли. И это хорошо. Это значит, что вы не похожи на других. Вы не просто видите болезнь, вы ищете… что-то ещё. — Он придвинулся ближе к стеклу. — Я могу дать вам это "что-то ещё". Я могу открыть вам истинную природу моих… произведений. Я могу рассказать, почему доктор Кан сейчас бормочет о "золотом искусстве". И почему доктор Джухён исчез. Я могу даже рассказать о своем… страхе. Феликс почувствовал, как воздух в комнате сгустился. Это было именно то, что он искал. Знание. Истина. Но цена… — Какова цена? — спросил Феликс, его голос был почти шепотом. Хёнджин снова улыбнулся, но на этот раз улыбка была не торжествующей, а хищной. — Цена проста, доктор. И справедлива. Вы хотите понять меня? Тогда вы должны позволить мне понять вас. Вы хотите увидеть мои самые темные уголки? Тогда вы покажете мне свои. За каждую мою открытую рану, вы откроете свою. За каждую тайну, которую я раскрою, вы раскроете свою. Вы будете задавать вопросы, доктор, но и я буду задавать их. И вы будете отвечать. Так же честно, так же открыто, как я. Без ваших масок, доктор Ли. Без ваших профессиональных щитов. Хёнджин откинулся назад, довольный своим предложением. — Это моя сделка, доктор Ли. Узнай меня. Почувствуй меня. Но помни: художник всегда оставляет свой след на холсте. Вы готовы стать моим следующим холстом? Феликс почувствовал, как мир вокруг него сужается до этой комнаты, до этих двух людей, до этих слов. Холстом. Он был потрясен не только наглостью предложения, но и его безумной логикой. Впервые за свою карьеру он столкнулся с таким прямым, бескомпромиссным вызовом. Его профессиональная этика кричала: «Нет!» Его рассудок шептал об опасностях, о докторах Кане и Джухёне, чьи истории эхом отдавались в его памяти. Но что-то другое, более глубокое и тревожное, цеплялось за эту идею. Соблазн. Не просто понять, а проникнуть, почувствовать то, что никто до него не чувствовал. Он всегда верил, что способен на большее, чем другие. — Мне нужно подумать, — голос Феликса прозвучал сухо, едва узнаваемо. Он не хотел показывать свою нерешительность, но и не мог дать немедленного согласия. Хёнджин лишь усмехнулся. — Конечно, доктор. Мы ведь не спешим. У нас впереди целая вечность. Или пока вы не сломаетесь. Выбирайте. Феликс резко поднялся, не дожидаясь окончания сессии, и выскочил из наблюдательной. Воздух снаружи, обычно такой душный и тяжёлый, казался озонированным после удушающей атмосферы комнаты Хёнджина. Он зашагал по коридору, стараясь ни на кого не смотреть, чувствуя на себе невидимые взгляды персонала, каждый из которых, казалось, задавал один и тот же вопрос: ты следующий? Вернувшись в свой кабинет, Феликс с силой захлопнул дверь. Он рухнул в кресло, тяжело дыша. Планшет валялся на столе, открытый на досье Хёнджина, словно немое обвинение. «Что я делаю? — пронеслось в голове. — Это безумие. Я не могу на это пойти. Это нарушение всех протоколов, всех этических норм». Но затем перед его глазами вновь предстал образ Хёнджина: его глаза, в которых вчера был животный страх, а сегодня — хищное торжество. Его слова: «У каждого есть что-то, чего он боится потерять». И Соён. Хёнджин уже держал в руках ключ к его слабости. Что, если отказаться? Тогда Хёнджин потеряет интерес? Или, что ещё хуже, станет враждебным, а его манипуляции станут ещё опаснее? Феликс понимал, что просто так уйти от этой «игры» уже не получится. Он уже был втянут. Он уже видел ту трещину в броне, и Хёнджин это знал. Он схватил папку с досье. Пролистал страницы, пытаясь найти хоть одно упоминание о фобиях, о детстве, о чём-то, что могло бы объяснить эту странную, тёмную сторону. Ничего. Только сухие факты о преступлениях, диагнозы, отчаянные записи предыдущих врачей, которые, казалось, смотрели на него с каждой страницы, предупреждая. Феликс закрыл папку. Его кулаки сжались. Он не был таким, как они. Он не сломается. Он должен понять. Он должен дойти до конца. «Чёртов Хван Хёнджин», — прошептал он в пустую комнату, чувствуя одновременно страх и некий странный, опасный азарт. Он уже знал свой ответ. *** На следующее утро Феликс пришёл на работу раньше обычного. Ночь была беспокойной, полна обрывков мыслей и образов, но решение было принято. Он не мог отступить. Не теперь, когда Хёнджин так глубоко затронул его. Войдя в наблюдательную комнату, Феликс обнаружил Хёнджина сидящим в его обычной позе, спиной к стене. Его глаза были прикрыты, на лице застыла маска отстраненности. Хван не двигался, пока Феликс не включил микрофон. Тогда он медленно поднял голову, и на его губах появилась едва заметная улыбка. — Доброе утро, доктор Ли, — произнёс брюнет, его голос был мягким, почти ласковым. — Приятно видеть вас таким… решительным. Феликс сглотнул. Он чувствовал, как его сердце колотится о рёбра. — Я принял твоё предложение, Хёнджин, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Мы играем по твоим правилам. Улыбка Хёнджина стала шире. Он медленно протянул руку и приложил её к стеклу. — Отлично. Я знал, что вы не разочаруете меня, ангел. — Его взгляд скользнул по руке Феликса, сжимающей планшет, а затем поднялся к его глазам. — Что ж, начнём. Мой первый вопрос к вам, доктор Ли: какой момент в вашей жизни вы хотели бы изменить больше всего, если бы могли? И почему? Феликс почувствовал, как кровь отливает от лица. Это был простой вопрос, но он был настолько личным, настолько обнажающим. Он не был готов к такому началу. В голове промелькнули десятки воспоминаний – от детских ошибок до профессиональных промахов. Но что именно хотел услышать Хёнджин? «Он ищет уязвимость, — напомнил себе Феликс. — Он ищет трещину». Он молчал, собираясь с мыслями. В его кабинете было множество таких «моментов», но сказать их этому человеку, который мог бы использовать их как оружие… — Это… это слишком личное для первой сессии, Хёнджин, — наконец выдавил он. Хван лишь наклонил голову. — Вы же согласились на мои условия, доктор. Без масок. Без щитов. Если вы не готовы ответить, значит, вы не готовы играть. И тогда… я могу потерять к вам интерес. А это было бы жаль. Вы ведь так… ярко обещали. Его слова были уколом. Гордость Ли была задета. Он не мог отступить сейчас. Не мог позволить Хёнджину снова победить. Он глубоко вздохнул. — Хорошо. — Феликс посмотрел Хёнджину прямо в глаза, пытаясь найти в них хоть какой-то намёк на… что? Человечность? Издевку? — Я бы хотел изменить тот день, когда мой старший брат уехал учиться за границу. Мне было десять. Я очень злился, что он оставляет меня. И тогда я сказал ему… что не хочу его больше видеть. Он уехал, и я не извинился. Больше мы не виделись. Блондин замолчал, чувствуя, как его горло сжимается. Это была чистая, необработанная боль, которую он редко кому показывал. — Он погиб в автокатастрофе два года спустя, — добавил он тише. — Я так и не успел извиниться. Хёнджин слушал его абсолютно неподвижно. Его глаза были внимательны, но выражение лица оставалось нечитаемым. Наконец, он медленно кивнул. — Вот как… — прошептал он, и в его голосе Феликс уловил что-то… необычное. Что-то, что не было ни торжеством, ни насмешкой. Скорее, холодный, заинтересованный анализ. — Спасибо за вашу откровенность, доктор Ли. Вы действительно умеете играть. Теперь моя очередь, не так ли? Что ж. Знайте, доктор, мой первый страх… это не гроза, как вы, возможно, подумали. Мой первый страх — это скука. Она порождает пустоту. А пустота… требует заполнения. И я заполняю её. Всегда. Феликс почувствовал, как по его коже пробежали мурашки. Это было хуже, чем он ожидал. Хёнджин не просто отвечал, он давал информацию, которая открывала новые, пугающие перспективы в его безумии. Игра продолжалась, и ставки были невероятно высоки.