Под моим окном

Быстрым шагом Глеб пересек улицу, сворачивая в незнакомый двор. Уже наступила ночь, и город освещают лишь уличные фонари. Окна домов, мимо которых он проходит, горят приветливым желтым светом, прямо-таки излучая почти ощутимое тепло, но в то же время отдаваясь режущей болью где-то в груди. Вряд ли он вообще когда-нибудь ощутит такое в своем доме. *** Да и по правде говоря, и дома-то у него теперь нет. Слова родителей звучали довольно понятно — «таким, как ты, в нашей семье места нет. Можешь идти куда угодно и больше не возвращаться, ты — позор». Спасибо хоть, что дали какие-никакие вещи в рюкзак покидать, который теперь противно болтался на правом плече. Он представления не имел, куда идет, да и где он находится тоже. Уходя, он благодарил самого себя, что ему пару месяцев назад хватило ума деньги, подаренные немногочисленными друзьями на день рождения ни на что не тратить. Изначально он планировал купить себе новый телефон — однако, в его теперешней ситуации, приоритетом стало просто хотя бы выжить. Первое, что он сделал, когда покинул дом — снял все деньги, лежавшие на карте, предполагая, что у родителей, скорее всего, был к ним доступ — он давно замечал странные пропажи, но списывал все на то, что просто сам не помнил, сколько и когда он снял. Но сейчас рисковать было нельзя, поэтому лучше уж было перестраховаться. Второе — парень просто зашел в первый попавшийся автобус, даже не задумываясь поинтересоваться, куда он едет. Это было неважно. Передав в руки водителя купюру в сто рублей — именно такую цену тот ему назвал — парень прошел в самый конец автобуса, устроившись у окна. Около часа спустя в автобусе уже никого не осталось, и водитель, остановившись на последней остановке, объявил «конечная». Викторов покинул транспорт, даже не став спрашивать, где он находится — по улицам, открывшимся ему, понятно было, что явно где-то на окраине города. Серые улицы довольно сильно отличались от центра: везде стоял неприятный запах затхлости и сырости, о последней свидетельствовала еще и плесень, беспрепятственно расположившаяся прямо на фасадах многоэтажек. Весь этот квартал очень напоминал лабиринт — Глеб шел, шел и шел, то и дело куда-то сворачивал, но еще ни разу не вышел туда же, где уже ходил. Сейчас, наверное, он и остановку, на которой вышел, не нашел бы. Ему неважно было, куда он идет, главное было просто хотя бы двигаться — холодная ноябрьская погода давала о себе знать, пробирая чуть ли не до костей, стоило ему остановиться на несколько минут, чтобы закурить. Что он будет делать вечером, он не знал. На телефоне оставалось пять процентов, но от него в любом случае не было бы никакой пользы — звонить или писать было некому. Все дальние родственники жили почти на другом конце страны, друзей — таких, которым он сейчас мог бы позвонить и попросить о помощи — у Глеба не осталось. Он был совсем один в большом сером и холодном городе. Денег не хватило бы даже на пару ночей в хостеле, так что надежды провести эту ночь где-либо, кроме промозглой улицы совсем не было. Да и пусть. Ему правда лучше уж будет просто исчезнуть. Отца он и так никогда ни в чем не устраивал, постоянно слышал язвительные комментарии о том, какой он не такой и неправильный и подвергался регулярным избиениям, а мать тому никак не препятствовала — может, боялась попасть под горячую руку, а, может, ей просто было все равно. А после того, что они узнали случайно утром — их родной сын стал им настолько противен, что те смогли вот так, не моргнув глазом, выгнать его на улицу. Зная, что ему некуда идти. Зная, что денег у того почти что нет. Зная, что этим поступком обрубили абсолютно все оставшиеся чувства их сына к собственным родителям. Почему-то жизнь так устроена, что дети всегда, что бы не происходило, любят своих родителей. Что бы те не делали. И это преследовала Глеба с самого детства, он всегда был уверен, что дело в нем, что он сам какой-то неправильный, что он виноват в таком отношении отца и безразличности матери. Лишь только в подростковом возрасте он начал понимать, что то, что происходит у него дома — не нормально. Но что он мог с этим сделать? Любые попытки поговорить хоть о чем-то всегда сводились к громким ссорам. Со временем он оставил все попытки, просто смирившись. В конце концов, он ничего не изменит. А сейчас, потеряв даже хоть какую-то, пусть жестокую и безразличную, но крышу над головой, из сердца совсем, с концами пропали самые маленькие, еще остававшиеся осколки давно, еще в детстве разбитых чувств. Их будто выжгли, оставив пульсирующий уродливый шрам. Сердце было наполнено лишь только ненавистью. Они изуродовали его детство, всю его жизнь, с каждым днем все больше и больше убивая то нечто живое, что и так уже еле-еле как держалось. Они внушили ему, что он буквально не человек. Монстр, урод, неправильный. Не такой. Ненормальный. А после последних слов отца, что все еще эхом отдавались у него в голове, Викторов окончательно понял — к этим людям он не вернется никогда. Даже если перед ним будет выбор: умереть, или встретиться с отцом, он выбрал бы первое. Пусть он замерзнет ночью где-то на улице. Так будет даже легче. И лучше. Для всех. *** Уже совсем стемнело. Глеб все еще блуждал по окраине города, проходя темные переулки один за другим, грязные дворы, серые холодные дома, в окнах которых горел свет, лишь снова и снова напоминая ему о его растоптанной истории. Когда темно стало так, что в тех дворах, где не горели фонари, идти уже было невозможно — дорогу попросту не видно — Викторов решил, что, наверное, стоит хотя бы отдохнуть. Парень добрел до хоть немного освещенного двора. Опустил небольшой, но набитый небогатыми пожитками рюкзак на скамейку, показавшуюся ему самой чистой из всех, он со злостью со всей силы пнул большой мусорный бак, стоявший рядом. Бак был металлический, поэтому громкий звук эхом разнесся по двору, разрезая тишину. Глеб без сил опустился на все ту же скамейку, оперся локтями в колени, спрятав лицо в ладонях. Он сам не понял, в какой момент по его щекам покатились слезы. Соленые капли падали с подбородка на усыпанный окурками тротуар, и Викторов никак не мог успокоиться. У него просто не осталось сил. Ни на что. Холод противно пробирался под толстовку, пальцы леденели, ступни он уже почти не чувствовал. Глеб не знал, сколько времени он просидел так. Поднять голову его заставил только неожиданно начавшийся дождь, который довольно быстро перешел в настоящий ливень. Холодные струи воды стекали с прилипших ко лбу волосам на лицо, заливая глаза, под воротник кофты, за несколько минут насквозь намочив всю одежду. Но парню уже было все равно. Не было сил даже встать и заставить себя пойти хотя бы к подъезду, чтобы встать под козырек — да и в любом случае, уже было поздно, он весь промок. Викторов просто сидел неподвижно, разглядывая серый фасад дома перед собой. Глаза медленно начинали закрываться. Глеб очень сильно замерз, устал, давал о себе знать и голод, противной змеей свернувшийся в желудке — парень не ел все последние сутки. Головой он понимал, что если сейчас позволит себе уснуть, уже вряд ли проснется, но сопротивляться уже не получалось. Последнее, что он увидел, прежде, чем его глаза закрылись, была распахнувшаяся дверь подъезда прямо напротив, пролившая на улицу неожиданно яркий свет. *** Через несколько секунд он почувствовал, как его трясут за плечо. Сил ответить не было, хватило лишь на то, чтобы на пару секунд открыть глаза. Перед собой он увидел наклонившегося к нему парня, в разноцветных глазах которого читалось беспокойство. — Идти можешь? Слышишь меня? Ты идти можешь? — голос донесся до сознания не сразу, да и слышно было словно сквозь пелену ваты в ушах. Викторов смог только несколько раз рассеянно кивнуть. Спустя несколько секунд почувствовал, как его поднимают на ноги. Одну руку закинули на чужое плечо, и так почти поволокли куда-то — ноги почти не слушались. Глеб чувствовал, как его завели в подъезд, они поднялись на лифте на какой-то этаж, а после послышался щелчок открывшегося дверного замка. На этом моменте силы и физические, и моральные, закончились совсем, и он устало обмяк в чужих сильных руках. *** Проснувшись на следующий день Глеб сперва подумал, что все вчерашние события ему приснились. Однако, открыв глаза, он понял, что находится в незнакомой спальне. Лежит, кем-то заботливо укрытый одеялом, в теплой и мягкой постели. Сквозь белые занавески в комнату пробивались мягкие лучики солнца. Викторов представления не имел, где он и как здесь оказался. Ответ, впрочем, появился сам спустя несколько минут. Дверь приоткрылась, в комнату заглянул незнакомый парень. Его светлые волосы небрежно спадали на лоб, руки по локоть были покрыты татуировками, на лице играла добрая приветливая улыбка. И глаза. Разноцветные. Они прямо-таки излучали тепло, совсем не пугая, хотя, кажется, в этой ситуации не испугаться было задачей сложной. Парень неловко подошел ближе, опустившись на корточки перед кроватью. — Как чувствуешь себя? — Я… — Глеб замялся, снова оглядываясь вокруг. — Я вообще где? И как?.. — Все просто, — сообщает незнакомец. — Во-первых, я Андрей, и ты у меня дома. Во-вторых, вчера я нашел тебя почти теряющим сознание от холода на улице под моим окном. — А… — Глеб начинал вспоминать события прошлой ночи, хоть и очень смутно. — Точно… Извини. Я уйду, правда, не буду больше мешать, я и так… — затараторил он, намереваясь встать, однако Андрей мягко его останавливает: — Все хорошо. Ты не мешаешь. Поверь, ты меня будешь напрягать намного меньше, если останешься, чем если я буду переживать, как бы ты не замерз насмерть где-то. — Точно? Андрей согласно кивает. Глеб медленно садится на кровати, тянет одеяло за собой и садится, укутавшись в одеяло до плеч. — Ты хоть согрелся? Вчера такой ледяной был, что я уже думал, что труп домой привел. — Да, — Глеб несколько раз кивнул в подтверждение своих слов. — Сейчас тепло. — Вот и хорошо, — Андрей улыбнулся, поднимаясь на ноги. — Я сейчас приду, хорошо? Он вышел из комнаты, и всего минуты через две вернулся обратно, держа в руке дымящуюся кружку, которую тут же протянул Глебу. — Это просто чай. Обычный черный с лимоном. Пойдет? — Более чем… — Глеб слегка ошарашен таким неожиданным гостеприимством, но кружку из рук парня взял. Андрей опустился на кровать рядом, продолжая с интересом разглядывать гостя. — Расскажешь, почему вообще вчера там оказался? Ну, ночью, под дождем, знаешь… — Все сложно… — задумчиво выдохнул в ответ Глеб. — Если коротко, меня выгнали. — Кто? Родители? Глеб кивнул. — А почему? — вдруг, будто спохватившись, Андрей добавил: — Я, если что, не давлю, если не хочешь, не отвечай. — Знаю, — Глеб замолчал, разглядывая Андрея. — Скажи, я же могу тебе доверять? — вопрос звучал по-детски, но был абсолютно серьезным, и Андрей без колебаний кивнул. — Они… — Глеб снова замялся, будто собираясь с мыслями. — Они гомофобы. А я… Не подхожу под их стандарты, понимаешь? — парень грустно улыбнулся, отводя взгляд. — Вот так. Андрей задумчиво кивнул. — Понимаю тебя. Слишком хорошо понимаю, к сожалению. Два года назад у меня была абсолютно такая же ситуация. Но, как видишь, выбрался… Эй, слышишь? Все хорошо. И с тобой все хорошо. Не вини себя, — он задумался, отведя взгляд. — Я бы очень хотел, чтобы мне тогда сказали это. Думаю, ты представляешь эти ощущения, когда тебе кажется, что ты будто сломанная игрушка, от которой все отвернулись, как только она перестала подходить под их стандарты. Глеб кивал, понимая, о чем Андрей ему говорит. Да, он описывал очень знакомое ощущение. Слишком знакомое. Заметив, что парень как-то задумался, будто уплыв куда-то в своих мыслях, Андрей вдруг спохватился: — Слушай, а ты есть хочешь? Не ел все-таки давно уже, м? — Если не сложно… — робко согласился Глеб, вызвав удовлетворительную улыбку на лице Андрея. — Не сложно, не переживай. Что хочешь? — Да мне не важно… — Как скажешь, — тот поднялся, намереваясь пойти на кухню. Однако вдруг остановился, резко развернувшись, и сел обратно. — Послушай, — начал он. — Я, честно, не знаю, почему я это делаю. Да, мы с тобой совсем незнакомые люди, но… Пусть. Оставайся тут. Хоть на чуть-чуть. Я правда хочу быть спокоен, что с тобой все в порядке. Хорошо? Глеб замер. — Ты уверен? Ты меня даже не знаешь, и так пускаешь в свой дом… — Уверен. Мне не помогли тогда, когда я в этом нуждался. Я не хочу такого же для тебя, понимаешь? Я хочу помочь. Да и к тому же, друзья в новом городе не помешают, как думаешь? Я как раз собирался искать соседа, чтобы вместе жить. Не люблю жить один. Глеб молча слушал, не понимая, как ему вообще могло повезти настолько, что за одну ночь он, кажется, обрел и нового друга, и новый дом, пусть и временный. — За аренду не переживай. Если позже решишь остаться, будем платить пополам, а пока оставайся так. Андрей наклонился, заглядывая в глаза парню. — Останешься? — с нескрываемой надеждой в голосе спросил он. — Я… — Глеб на секунду задумался, но последние сутки жизнь его то и дело так круто сворачивала, что, кажется, терять уже нечего, да и тем более, идти ему действительно некуда. — Останусь.