Коснись души, сквозь тишину...

В последующие дни образ молодого художника с неожиданной настойчивостью преследовал Какаши. Он всплывал в самые неподходящие моменты: во время переговоров с очередным коллекционером, при просмотре бесконечных портфолио, за бокалом шампанского на вернисаже. Не само творчество — с этим все было ясно, работа говорила сама за себя — а сам Ирука. Его смущенные, но невероятно теплые карие глаза, в которых читалась смесь настороженности и неподдельной глубины. Чуть смуглая кожа, будто подернутая легким загаром от редких вылазок на природу. Интеллигентный, но при этом самодостаточный и непринужденный вид человека, чья жизнь вращается вокруг книг и холстов. И эти волосы, темные и отросшие, небрежно стянутые в низкий хвостик у шеи. Этот образ был антитезой всему, что его окружало, и оттого обладал странной, притягательной силой. Спустя пару дней после встречи на электронную почту Какаши, как и договаривались, пришло письмо от Ируки с прикреплённым портфолио. Какаши открыл его поздно вечером, когда город за окном затихал. Он пролистал работы. Были там и неудачные вещи — перегруженные, неловкие, ученические попытки уйти в абстракцию, явно далёкие от его натуры. Но были и другие. Небольшие этюды — ветка за окном, чашка на столе, тень от вазы на полу. В них сквозь неуверенную руку проглядывало то самое главное — умение видеть жизнь предмета в свете, в пространстве, в тишине комнаты. Впечатление в целом сложилось хорошее, более чем. На следующее утро, когда Ямато принёс ему документы и план на день, Какаши уже был погружён в ноутбук — на экране была открыта сложная таблица с бюджетом предстоящего совместного с Музеем современного искусства мероприятия. В кабинете пахло свежесваренным кофе. — Утренняя почта, — сказал Ямато, откашлявшись. Его голос был ровным, но в нём чувствовалась лёгкая хрипотца — он, как и Какаши, явно не выспался. — Верхний конверт — подтверждение об оплате от Музея современного искусства Осаки по скульптуре Танаки. Наконец-то, они подписали. — О, это хорошо, — пробормотал Какаши, не отводя взгляда от цифр, но его рука уже потянулась к папке. Он на ощупь нашёл нужный лист. — Ниже — предварительное соглашение с Хосокавой-саном на экспертизу той партии гравюр, — продолжил Ямато. — Его секретарь вчера позвонила вечером, просила вернуть подписанный вариант до пятницы, иначе они сдвигают дату в своём графике. — До пятницы? — Какаши на секунду оторвался от экрана, его пальцы уже листали документ. — Настоятельные просьбы от Хосокавы все больше похожи на ультиматумы… — В этом случае — особенно, — сухо согласился Ямато. — Он, кажется, улетает в Лондон в эту субботу. Какаши кивнул, пробежал глазами основные пункты: гонорар, сроки, условия страхования работ на время экспертизы. Всё было стандартно. Он нашёл поле для подписи, взял свою ручку и расписался. Бумага с лёгким, удовлетворяющим шуршанием легла обратно в папку. — И распечатанный график на ближайшие десять дней, — завершил Ямато, слегка пододвигая лист с расписанием ближе. — Я внёс правки по вчерашним звонкам. Перенесёл твою встречу с галеристом из Йокогамы на среду, он внезапно уехал по семейным обстоятельствам. И добавил завтрак с куратором из Киото — он будет в городе только завтра утром. Какаши взял лист, бегло окинул взглядом. Завтрак с куратором из Киото. После обеда — просмотр работ двух новых авторов, их портфолио уже лежали где-то в стопке. Вечером — обязательный, неизбежный ужин с инвесторами из Сингапура в их любимом, чудовищно дорогом ресторане с видом на залив. Он положил расписание обратно, и в этот момент, в маленький промежуток между цифрами в таблице и строкой «19:30 — ужин, ресторан «Kagami», его взгляд упал на папку с надписью «На рассмотрение». — Ямато, ты смотрел портфолио Умино? — Бегло, — кивнул тот. — Как ты и просил, сохранил на сервер. — И? Ямато, привыкший к таким лаконичным запросам, задумался на секунду, подбирая слова. — Сыро. Очень. Техника хромает в половине работ. Но… есть ощущение правдивости, не калькированной натуралистичной, а больше эфемерной. И сюжеты находит у себя под ногами. — Да, — тихо согласился Какаши, наконец поднимая на него взгляд. — Находит у себя под ногами. Хорошо сказано. Он откинулся на спинку кресла. — Выставка в «Такигакурэ» заканчивается через две недели. Когда всё свернётся, съезди, забери ту работу. Я хочу, чтобы её привезли сюда. — В хранилище? — уточнил Ямато, делая пометку в планшете. — В хранилище, — подтвердил Какаши. — Я встречу их у служебного входа. В голосе босса прозвучала необычная интонация — не приказ, а личная заинтересованность. Ямато лишь кивнул, давно привыкнув к странностям Хатаке. Когда через две недели работу, бережно упакованную в защитную пленку и пенокартон, внесли в хранилище, он снял упаковку сам. В стерильном белом свете хранилища, среди рядов других работ, ожидающих своей очереди, картина Ируки выглядела иначе. Не потерянной, а, напротив, обретшей свой истинный масштаб. Какаши на мгновение позволил себе просто постоять в этой тишине, ощущая редкое, почти забытое чувство чистого, незамутненного интереса. Вечером того же дня раздался звонок от Кисамото. Бывший критик, теперь исполненный роли опекуна и посредника, интересовался «делами», стараясь звучать непринужденно, но не скрывая живейшего любопытства. — Всё потихоньку продвигается, Кисамото-сан, — ответил Какаши, разглядывая через окно кабинета вечерние огни Гиндзы. Его голос был ровным, профессионально вежливым. — Картина уже в галерее. Умино-сан проявил осторожность, что, впрочем, вполне разумно. Это хороший знак. Работа говорит сама за себя. Через неделю после того, как картина обосновалась в его кабинете, Какаши отправил Ируке короткое, ни к чему не обязывающее сообщение. Он приглашал его на закрытый предпоказ новой выставки в галерее — личной экспозиции одного известного японского скульптора, работающего с природными материалами. Он обосновывал это для себя тем, чо хотел показать Ируке арт-сообщество изнутри, дать ему возможность увидеть, как говорят об искусстве, как его обсуждают, как к нему подходят. Какаши рассчитывал, что тихая, вдумчивая атмосфера этой конкретной выставки найдет отклик у учителя рисования и, возможно, заставит его взглянуть на собственный путь немного иначе. И где-то глубоко внутри, не признаваясь в этом самому себе, Какаши просто хотел увидеть Ируку снова.

***

— Шутишь? Отказался?! Ирука слегка поморщился. Мизуки сидел напротив за столиком в небольшом кафе, где они обедали. Его глаза, обычно насмешливые и живые, теперь горели неподдельным, почти оскорбленным недоверием. Казалось, Ирука не просто отклонил деловое предложение, а совершил акт святотатства против самой идеи успеха. На столе между ними стояли две миски с рамэном, пар уже почти перестал подниматься над густым бульоном, скрывая под собой остывающую лапшу и половинку яйца. Рядом дымились, точнее, уже лишь теплились, две чашки с быстро остывающим растворимым кофе — дешёвым и горьким, каким он и бывает в таких местах. Этот кофе был частью их ритуала, таким же обыденным, как и их разговоры о нехватке денег, глупых учениках и несостоявшихся выставках. Но сегодня ритуал был нарушен. — Я не отказался. Я ответил, что подумаю, — уклончиво сказал Ирука. — Это не одно и то же. — Подумаешь?! Ирука, это не предложение перейти в другую школу с прибавкой в десять тысяч йен! — голос Мизуки почти звенел от возмущения. — Сотрудничать с галереей Хатаке — это не просто «многого стоит». Это билет в другую жизнь, ты понимаешь это? Или тебя так и будет устраивать вечная возня с шестилетками и эти бесконечные счета? В его тоне прорывалось едва заметное, что-то острое, знакомое Ируке — легкая, едкая зависть, которую Мизуки никогда не признавал (и Ирука тоже), но которая всегда витала в воздухе между ними, с тех самых пор, как их романтическая попытка рассыпалась в прах, оставив после себя неловкую близость и невысказанные сравнения. Ирука старался этого не замечать, цепляясь за остатки их дружбы, как за якорь в привычной жизни. — Может, ты просто не понимаешь, с чем имеешь дело, — уже более сдержанно, но с прежней настойчивостью произнес Мизуки. Он достал телефон, его пальцы быстро забегали по экрану. — Подожди. Вот, смотри, и вникай хорошенько. Он развернул телефон к Ируке. На экране в строке поиска красовалось имя «Какаши Хатаке», а ниже выстроились ссылки на статьи в Forbes, интервью в арт-журналах, отчёты с аукционов. Были и фотографии, несколько профессиональных снимков. На фото был тот же человек, что сидел напротив него в кабинете, но словно бы из другого измерения. Он стоял в интерьерах своей галереи на фоне огромных абстрактных полотен, говорил с трибуны какого-то форума, пожимал руку седовласому мужчине, лицо которого Ирука смутно припоминал с обложки экономического журнала. Лицо Какаши на этих фото было спокойным, холодно-отстранённым, с лёгкой, профессионально-вежливой полуулыбкой. Прищур темно-серых глаз, в которых на снимках читался только холодный, аналитический ум, оценивающий всё и вся. И эти серебристые пряди волос, неестественно яркие и контрастные при ярком свете. В подписи к одной из фотографий какой-то блогер написал: «Хатаке-сан мог бы составить конкуренцию топ-моделям, если бы не его патологическая нелюбовь к пустой показухе». — «Какаши Хатаке, известный арт-дилер и владелец японской галереи «Райкири». Выпускник… Специализируется на продвижении современного японского искусства на международном рынке… Участник жюри нескольких значимых премий… Известный коллекционер…» — монотонно начал Ирука бубнить, пробегая глазами по строчкам. — Ну, да. Всё это я в общих чертах знаю. — «Всё это ты знаешь»?! — Мизуки фыркнул, тыча пальцем в экран. — Ирука, ты читаешь, но не видишь! Владелец. Гиндза. Международный рынок. Нью-Йорк, Лондон, Гонконг. Любой художник из нашей, с позволения сказать, тусовки, продал бы душу, чтобы просто занести свои работы на порог этой галереи на просмотр! А тебе предлагают контракт! Личное покровительство! А ты — «я подумаю». Мизуки фыркнул. Его пальцы, будто заряженные собственной обидой, снова забили имя в поисковую строку, лихорадочно листая вниз. Экран телефона стал маленьким театром чужой, сверкающей жизни. — Смотри дальше. Вот, его галерея на Art Basel в Майами. Вот, его интервью... Цены на работы его художников на аукционах Sotheby's… посмотри на эти цифры! Ирука молча слушал, глядя на то, как палец Мизуки перебирает картинки — бесконечные сверкающие залы, толпы невероятно элегантных людей, застывших в восхищённых позах перед произведениями под идеальным, стерильным светом. Каждая фотография была окном в реальность, которая казалась ему одновременно манящей и абсолютно чужой, как поверхность далёкой планеты. Он чувствовал лёгкую тошноту и стеснение в груди, словно его насильно пытались втиснуть в дорогой, но не по размеру сшитый костюм, в котором нельзя дышать. Мизуки, наконец, откинулся на спинку стула, смотря на Ируку с выражением, в котором смешались досада, неподдельное недоумение и что-то ещё — тщательно скрываемое, почти ревнивое раздражение. Он сам годами мечтал о таком внимании, рассылая портфолио во все возможные галереи и получая лишь вежливые отписки. А тут Ирука, вечно копающийся в своих «тихих» натюрмортах, получает приглашение лично от Хатаке и колеблется. Для Мизуки это было оскорблением всем его собственным амбициям, которые он теперь проецировал на друга, подталкивая его «из лучших побуждений». — Он купил у меня одну работу, — тихо, больше для себя, чем для Мизуки, повторил Ирука, бесцельно мешая остывшую лапшу палочками. — За хорошие деньги. Этого пока достаточно. А всё остальное… — Нет, я просто не понимаю твоей логики, — перебил его Мизуки, и в его голосе прозвучала та самая, знакомая по их прошлым ссорам, резкая нота. — Я бы на твоём месте сделал всё, что от меня потребуют. Любую работу, в любом стиле. Лишь бы закрепиться там. А ты смотришь на это как на какую-то угрозу. Это шанс, Ирука. Единственный и неповторимый. Ты его упустишь — обратной дороги не будет. — И ты готов превратить свои картины в товар, который просто расфасуют и выставят на полку под нужным брендом? — раздражённо спросил Ирука, наконец отрывая взгляд от тарелки и глядя прямо на Мизуки. В его голосе не было злости, только усталая ирония и глубокая усталость от необходимости снова и снова объяснять очевидное — для него — различие между работой и продажей души. — Чтобы стать всего лишь «поставщиком» определённого эстетического продукта? Вопрос повис в воздухе между ними, резкий и неудобный, как сквозняк в душном кафе. — Ты все делишь на черное и белое, не будь таким категоричным, — выдохнул Мизуки, и его голос потерял атакующий запал, стал оборонительным, даже немного плаксивым. — Это не «товар на полке». Это — выход на новый уровень, признание. Или ты думаешь, что твоя священная «чистота искусства» как-то особенно ценится в мире, где ты едва можешь оплатить аренду этой своей каморки? Где у тебя даже нормальной мастерской нет? Идеализм — роскошь для тех, у кого есть капитал. А у нас его нет, Ирука. Ни у меня, ни у тебя. Нам не до высоких материй. Ирука не ответил сразу. Он медленно положил палочки на край тарелки, глядя на застывший, непривлекательный комок лапши. Аргумент Мизуки бил в самое больное место, в ту самую, тихую, ежедневную панику, которую он старался заглушать работой и наивной верой в то, что «настоящее» само как-нибудь пробьёт себе дорогу. — Может, и роскошь, — тихо согласился он. — Но, возможно, это единственная роскошь, которую я сейчас могу себе позволить. Не иметь отдельной мастерской, но иметь выбор. Ты говоришь: «билет в другую жизнь». А я спрашиваю: зачем мне туда? Чтобы стать там кем? Удобным, «атмосферным» художником, который мило и ностальгично рисует яблоки для гостиных? Чтобы через год мне велели сменить тему, потому что «тренд на натюрморты прошёл» или «клиентам надоело»? — Не драматизируй, — отмахнулся Мизуки, но в его жесте уже не было прежней убеждённости, только усталая, почти механическая привычка к их вечным, ни к чему не ведущим спорам. Он потянулся за своей чашкой с остывшим кофе, сделал глоток и поморщился. — Смотри на вещи проще. Есть спрос — есть предложение. Вон, некоторые художники десятилетиями пишут одни и те же тюльпаны, морские пейзажи или абстрактные цветные пятна. И ничего, всё у них покупают. Публике нравится, когда она узнаёт почерк. Просто надо уметь находить свою нишу и удерживать её, а не выдумывать трагедию из каждой возможности, которая сама плывёт тебе в руки. Дальше спорить Ирука не стал. Опыт подсказывал, что это бессмысленно. Они упирались в фундаментальное различие в мировосприятии, и никакие слова не могли сдвинуть эти плиты. Ирука лишь тихо вздохнул, ощущая знакомую тяжесть одиночества, несмотря на присутствие людей рядом. Говорить Мизуки о приглашении на закрытый вернисаж Ирука не стал, иначе начался бы новый виток беседы, которой он уже не хотел.

***

Открытие выставки проходило в галерее «Канзан», расположенной в элегантном здании эпохи Тайсё в Роппонги. Ирука бывал здесь лишь раз, много лет назад, на студенческой экскурсии. Тогда пространство казалось ему недосягаемым храмом. Сейчас, стоя у входа, он чувствовал то же самое. Отказаться было проще простого, он ничем не был обязан Какаши, но в самой этой простоте крылась какая-то грубость, на которую он не был способен. Внутри царила иная, чем в «Райкири», атмосфера. Дерево, старый кирпич, приглушённый свет, падавший на скульптуры из чёрного базальта и выгоревшего дуба. Воздух пах воском, дорогим парфюмом и осознанной, денежной солидностью. Гости — мужчины в безукоризненных тёмных костюмах, женщины в сдержанных, элегантных платьях — перетекали группами, их разговоры были негромкими, наполненными терминами, которые Ирука смутно понимал. Он чувствовал себя как школьник, забредший на закрытый дипломатический приём. Какаши заметил его сразу, едва тот пересёк порог. Он отделился от небольшой группы и направился к нему неспешным, уверенным шагом. На нём были тёмно-серые брюки и джемпер из мягкой шерсти, наброшенный на чёрную водолазку с высоким горлом. Выглядел он менее официально, чем в своём кабинете, но от этого не менее непостижимо. — Рад, что вы смогли, Умино-сан, — сказал он просто, без лишних церемоний, и в его глазах на миг мелькнуло что-то вроде искреннего удовлетворения. — Пойдёмте. Ирука, кивнув, невольно пристроился чуть позади, позволяя Какаши вести его сквозь толпу. Тот, казалось, не прилагал усилий, чтобы опекать, но делал это естественно: чуть замедлял шаг, если Ирука задерживался у работы, мягко направлял его в сторону от слишком оживлённых скоплений гостей, ловил его взгляд, чтобы убедиться, что тот не потерялся. Это ненавязчивое внимание было кстати — Ирука чувствовал, как плечи постепенно разжимаются от скованности. Когда они на минуту остались одни у высокой скульптуры, напоминавшей сломанную колонну, Какаши, глядя на базальт, сказал почти мимоходом, низким, чтобы не перекрывать фоновый гул, голосом: — Кстати, получил ваше портфолио. Спасибо, что прислали. Ирука внутренне напрягся, ожидая оценки. — Много сырого, конечно, — продолжил Какаши, и в его тоне не было осуждения, лишь констатация факта, как если бы он говорил о погоде. — Но есть ощущение. Чувство света. И… честности. Это сейчас редко. Особенно в работах, где вы не пытались усложнять. Те этюды, маленькие. Он обернулся к Ируке, и его взгляд стал чуть пристальнее. — В них видно, что вы не ищете «идею». Вы просто видите и пытаетесь это поймать. Мне это нравится. Фраза «мне это нравится» прозвучала не как комплимент, а как профессиональное признание, что было для Ируки в тысячу раз весомее. Он почувствовал, как по спине пробежали мурашки от смеси облегчения и гордости. — Спасибо, — пробормотал он, опуская глаза. — Я стараюсь. — Так и продолжайте, — просто сказал Какаши и снова тронулся с места. — А теперь давайте познакомлю вас с автором. Автор выставки, скульптор лет пятидесяти с руками, покрытыми мелкими шрамами от работы с камнем, оказался неожиданно простым в общении. Ирука, к собственному удивлению, забыл на время о своей неловкости, задавая вопросы о специфике обработки базальта. Большую часть вечера Ирука провёл рядом с Какаши, единственной знакомой точкой в этом незнакомом созвездии. Он наблюдал, как тот общается — всегда вежливо, но с разной степенью теплоты и расстояния, как легко переключается с японского на английский, как его мнением дорожат. И что самое странное — Какаши, кажется, был искренне рад его присутствию. Он то и дело бросал на Ируку оценивающие взгляды, словно проверяя, не перегружен ли тот, не хочет ли уйти, и каждый раз, встречая его взгляд, отвечал едва заметным, почти незаметным для посторонних смягчением в уголках глаз. Было уже почти восемь вечера, когда мероприятие официально завершилось. Гости, как приливная волна, отхлынули к выходу, растворяясь в лифтах или направляясь к служебному паркингу. За огромными окнами галереи окончательно стемнело, и ночной город вспыхнул тысячами неоновых и светодиодных огней, превратившись в сверкающую панораму. Ирука стоял в пустеющем фойе, чувствуя, как вместе с толпой уходит и искусственное напряжение вечера, оставляя за собой приятную, глубокую усталость. Он собирался с мыслями, чтобы найти дорогу к ближайшей станции метро, когда рядом возник Какаши. Тот только что попрощался с последним из важных гостей и теперь казался чуть менее собранным, чуть более человечным. — Вас подвезти? — спросил Какаши. Он уже достал телефон, чтобы вызвать машину. — Нет, спасибо, я сам, — автоматически ответил Ирука. — На метро быстро доберусь. — Уже достаточно поздно, — мягко заметил Какаши. — На машине будет быстрее и спокойнее. Я вас пригласил, позвольте и отвезти. В его тоне не было ни снисходительности, ни давления, только тихая, обволакивающая забота, против которой было сложно устоять. Ирука почувствовал, как остатки сопротивления тают. — Если вас это не затруднит… — наконец сдался он, чувствуя лёгкое смущение от собственной уступчивости. — Нисколько, — ответил Какаши, и на его губах тронулась та самая, едва уловимая улыбка, которая делала его лицо моложе и менее отстранённым. Он быстро набрал что-то на телефоне. — Машина будет через две минуты. Они вышли на прохладный ночной воздух. Шум большого города здесь, на тихой улице Роппонги, был приглушённым, далёким гулом. Вскоре к тротуару бесшумно подкатил чёрный седан. Водитель, молодой человек в тёмной форме, вышел, чтобы открыть дверь. Этот жест, такой привычный для Какаши, заставил Ируку на секунду замереть, но затем он скользнул внутрь, на удивительно мягкое кожаное сиденье. Какаши сел рядом, отдав тихий приказ водителю, и машина тронулась, поглощая городскую панораму за тонированными стеклами. Внутри салона воцарилась тишина, умиротворяющая, наполненная мягким гулом двигателя и приглушёнными звуками города снаружи. Ирука смотрел в окно на мелькающие огни, чувствуя резкий контраст между этим коконом комфорта и своей обычной поездкой в переполненном вагоне. Какаши не пытался затевать беседу, он тоже смотрел в своё окно, дав им обоим возможность перевести дух после насыщенного вечера. Лишь когда они выехали на скоростную трассу, он, не поворачивая головы, спросил: — Как впечатления от вечера? Не слишком утомительно было? — Нет, всё было интересно, — честно ответил Ирука. — Не таким, как я представлял. — Рад, что вам понравилось, — сказал Какаши, и в его голосе послышалась тёплая, непритворная нота. Он смотрел в окно на мелькающие огни, но его внимание было полностью сосредоточено на собеседнике. — Через неделю открывается одна любопытная выставка. Работы молодой художницы, она работает с темой памяти и архивных фотографий. Мне кажется, это могло бы вас заинтересовать. Если, конечно, вас не затруднит. — Мне нужно свериться с расписанием, — замялся Ирука. — Если не будет вечерних занятий в студии… то, думаю, с удовольствием. — Прекрасно, — Какаши кивнул, и уголки его глаз слегка смягчились. — Я отправлю вам всю информацию — адрес, время, в чате, чтобы вы могли спокойно решить. Какаши сделал паузу, обдумывая следующий шаг. Приглашать снова на вернисаж было безопасно и логично, но слишком формально. Отчего-то хотелось большего. — Знаете, — начал он снова, всё так же глядя в окно, будто размышляя вслух. — В четверг, перед открытием выставки, в том же здании, в маленьком зале, будет показ короткометражного документельного фильма о старом мастере-печатнике из Киото, последнем в своей династии. Он до сих пор делает гравюры укиё-э вручную, по всем канонам. Можно будет посмотреть фильм, а после — пойти на открытие. Мне самому будет интересно ваше мнение. — Да, с удовольствием, — сказал Ирука, и в его голосе прозвучала лёгкая, почти неуловимая улыбка. Машина свернула на знакомую Ируке улицу, приближаясь к его дому. Она остановилась у невзрачного подъезда его дома. По привычке Ирука потянулся к ручке двери, чтобы открыть её самому. Но раньше него, почти бесшумно, с профессиональной чёткостью, водитель уже вышел из машины и мягко распахнул дверь с внешней стороны. Ирука выбрался из салона, ощущая прохладу ночного воздуха, такой контрастной после тепла машины. Обернувшись, он встретил взгляд Какаши, который смотрел на него через открытую дверь. Свет салонного плафона мягко освещал его лицо, сглаживая резкие черты. — Доброй ночи, Умино-сан. До связи. — Доброй ночи. Спасибо, — ответил Ирука. Он хотел сказать что-то ещё, но промолчал. Дверь машины мягко закрылась, и чёрный седан так же бесшумно, как и появился, растворился в ночи. Ирука ещё секунду постоял на пустынном тротуаре, слушая, как затихает шум двигателя. Затем он повернулся и направился к подъезду, нащупывая в кармане ключи. И отчего-то он думал не о выставках и не о старом печатнике из Киото, а том, что в четверг он снова увидит Какаши. И, к его удивлению, эта мысль не вызывала прежнего сопротивления.

***

Клуб «Эклипс» занимал верхний этаж ничем не примечательного здания в Гиндзе, без вывески, доступный только по списку. Внутри — низкие диваны, стены из полированного бетона и чёрного ясеня, приглушённый свет, падающий от старинных латунных бра. Говорили здесь негромко, чтобы не мешать расчётам, виски был односолодовый, а сигары — кубинские. Это было место, где можно было встретить того, кого не хотелось встречать в своей галерее, и обсудить то, о чём не хотелось говорить по телефону. Нейтральная полоса. Какаши сидел в угловом ложе, откинувшись на спинку. Перед ним на низком столике стоял бокал с водой и блокнот с цифрами — остатки от только что закончившейся встречи с коллекционером из Сингапура. Дела шли ровно: готовилась к отправке партия работ на Венецианское биеннале, вёл переговоры о размещении скульптуры одного из своих японских авторов в парижском фонде, улаживал бюрократические проволочки с таможней. Рутина, отлаженная и скучная. Его взгляд скользнул по залу и зацепился за знакомую фигуру у бара. Обито Учиха. Тот был не один. Рядом с ним, откинувшись на спинку барного стула так, будто этот стул был его личным троном, сидел Мадара Учиха. Разница между ними бросалась в глаза сразу: Обито, живой, порывистый, весь в жестах, и Мадара — на два десятилетия старше, с лицом, высеченным из гранита усталости и холодного расчёта. Мадара приходился Обито двоюродным или троюродным дядей и был тем, кто много лет назад фактически ввёл его в мир большого искусства. В данный момент они беседовали с женщиной в безупречном строгом костюме — лицо Какаши мелькнуло в памяти по последним колонкам новостей: Мей Теруми, главный куратор нового частного музея в Осаке. Проект был щедро профинансирован фондом, в совете которого Мадара занимал почётное кресло. Обито говорил, его руки рисовали в воздухе грандиозные перспективы, улыбка не сходила с лица. Мадара молчал, лишь изредка вставляя одно-два слова — тихие, весомые, как печать на документе. После каждой такой реплики взгляд Мей становился сосредоточеннее. Обито зажигал фейерверк, а Мадара подкладывал под него порох. И судя по тому, как через несколько минут Мей обменялась визитками с обоими, а на её лице появилось выражение не просто вежливости, а делового интереса, фейерверк удался. Мадара кивнул ей на прощание, коротко что-то сказал Обито и, неспешно поднявшись, растворился в полумраке зала, направляясь к своему постоянному столику. Обито, проводив взглядом и куратора, и удаляющуюся спину дяди, обернулся. Его взгляд, будто нащупывая точку опоры в опустевшем пространстве, тут же нашёл Какаши. Улыбка на его лице не исчезла, но стала уже, с привычной ехидной искоркой на фоне внезапной усталости. Он направился к угловому ложу, походка его была чуть менее уверенной, чем обычно — может, от напряжения, а может, от крепкого виски, которое принято пить в обществе Мадары. Обито владел галереей «Шаринган» в богемном Накамегуро. Покровительство и связи Мадары открывали двери, которые для других оставались наглухо закрытыми. Сам Обито обладал нюхом гончей на то, что вот-вот взлетит в цене, и талантом убедить всех, что это уже случилось. Если Какаши строил свою репутацию на сдержанности, белых стенах и долгой, кропотливой работе с художниками, то Обито обожал яркие вспышки, громкие имена и шумные скандалы, которые сами по себе становились рекламой. Обито был его… старым знакомым. Слово «друг» не подходило — слишком много раз их интересы сталкивались лоб в лоб, оставляя после себя шелест разорванных договорённостей и взаимное недоверие. «Враг» тоже был слишком сильно — оставалась странная, вынужденная солидарность людей, плавающих в одной, довольно грязной воде. Они могли в критический момент подставить друг другу плечо в сугубо практических вопросах: Какаши как-то помог срочно решить таможенную проблему для щекотливой партии работ Обито; Обито в ответ «одолжил» на важный вернисаж редкую вещь из закромов дяди, когда того требовал статус мероприятия. Они были партнёрами-конкурентами, двумя разными породами хищников, научившимися делить одну территорию, потому что война на уничтожение отняла бы у обоих слишком много сил, а главное — внимания, которое было драгоценной валютой. Они крепко пожали руки, Обито сел напротив. — Опять считаешь чужие миллионы, Хатаке? — в его голосе звучала привычная ехидна, но сегодня она была какая-то механическая, поверхностная. Блеск от недавнего успеха ещё не успел стереться с его лица, но где-то в уголках глаз уже залегли знакомые Какаши тени усталости и раздражения. — Или свои подсчитываешь? — Обеспечиваю твоим художникам достойную компанию на полках коллекционеров, — парировал Какаши, не отрываясь от блокнота. — Чтобы их работы не скучали в одиночестве. А ты, кстати, куда пропал вчера? На обеде у Хосокавы тебя не было. Спрашивали про тебя. Обито на секунду замер, будто пойманный на чём-то. Затем он фыркнул — звук получился резким, сухим. — А, этот обед… — Он щёлкнул пальцами, поймав взгляд официанта. — Виски. Двойной, без льда, — и только когда официант скрылся, он обернулся к Какаши. Всё его временное сияние окончательно померкло, сменившись знакомой, липкой досадой. — Пропал я, в личной драме. Ссора с Рин, опять. Целых два дня выясняли отношения, кто куда смотрел и что не так сказал, — он провёл рукой по лицу. — Так что извини перед Хосокавой, если что. Или не извиняй. Ему, наверное, и без меня хватило слушателей. Какаши кивнул, откладывая блокнот. История была правдоподобной. Циклы Обито и Рин были вечным сериалом. — Понятно. К чему пришли в итоге? — Пришли к тому, что устали и нам обоим нужна передышка, вот она и улетела опять в США, по очередному своему проекту, — Обито отпил из только что принесённого бокала, поморщился от крепости и наконец перевёл дух, будто сбросив с плеч часть груза. Его взгляд снова стал острым, любопытным. — Ладно, неважно. А ты? Слышал забавные слухи. Будто бы наш главный эстет и ценитель возвышенного вдруг нашёл отдушину в благотворительных распродажах в подвалах «Такигакурэ». Искал, что ли, вдохновения среди самодеятельности или решил спонсировать местный культурный центр? Какаши закрыл блокнот. Слухи в их мире распространялись со скоростью света, обрастая невероятными подробностями. — Иногда можно найти что-то интересное там, где его не ждёшь, — пространно ответил Какаши, поднимая глаза на Обито. Он не стал ни подтверждать, ни опровергать, оставляя того гадать. Обито закатил глаза с преувеличенным разочарованием. — Эх, не хочешь — не говори, всё храни в своей тайной сокровищнице, — вздохнул он, но в его взгляде промелькнула азартная искорка. Он прищурился, как бы вспоминая. — Впрочем… подожди-ка. Не тот ли это самый парень, которого видели с тобой на вернисаже в «Канзан»? Молодой, скромного вида, в простой рубашке? Стоял рядом с тобой у скульптур из базальта, кажется. Какаши не ответил сразу, позволив тишине затянуться на пару лишних секунд. Он вспомнил тот вечер: как Ирука, забыв о неловкости, наклонился над шероховатой поверхностью камня, его сосредоточенный профиль в приглушённом свете. — На том вернисаже было много людей, Обито. Все смотрели на скульптуры. Это, собственно, для того они и были выставлены — чтобы на них смотрели. — О, не скромничай, — Обито махнул рукой, отбрасывая формальности. — Людей было много, но ты лично ни с кем из них не простоял полчаса у одной работы, а потом не увёл в дальний угол, подальше от толпы, — он наклонился чуть ближе, и его голос стал тише, доверительнее, хотя доверия между ними не было и в помине. — Так что это за птица? Студент какой-нибудь академии? Или, может, протеже кого-то из старых мастеров, за которым ты присматриваешь? Вопросы Обито были как тонкие щупы, которые он методично засовывал в каждую щель, пытаясь не только понять, но и оценить, рассчитать потенциальную стоимость находки Какаши. Они давно уже перестали обсуждать искусство как таковое; их диалог всегда сводился к оценке активов. — Придёт время — если всё сложится удачно — узнаешь и больше, и лучше, — парировал Какаши, сохраняя на лице маску лёгкой, отстранённой вежливости. Он позволил в голосе звучать намёку на перспективу, ровно настолько, чтобы Обито не потерял интерес, но и не получил конкретики. В этот момент его телефон, лежавший на столе, тихо, но настойчиво завибрировал, словно почувствовав необходимость вмешаться. Экран вспыхнул именем Ямато. — О, прости, звонят. Работа. — Небось, тот самый сингапурец передумал насчёт контракта? — ехидно поинтересовался Обито, но было видно, что его внимание уже уплывает куда-то вглубь зала, вероятно, высматривая следующего полезного собеседника. — Сингапурцы редко передумывают. Они взвешивают, — легко парировал Какаши. Обито коротко, беззвучно фыркнул, подхватил свой ополовиненный стакан с виски и поднялся с дивана. Он ещё раз взглянул на Какаши и молча кивнул ему, направляясь в другой угол зала, где его, судя по всему, ждал Мадара. Какаши кивнул Обито в ответ, отвечая на звонок.