Коснись души, сквозь тишину...

День Ируки начинался в шесть утра. Ровно в семь тридцать он уже стоял в учительской, наливая в свой термос крепкий, перестоявший чай. Его привычный мир состоял из шумных коридоров, скрипа фломастеров по бумаге, аккуратно сложенных в ящики парт коробочек с восковыми мелками и бесконечных попыток вплести в рамки учебной программы хоть крупицу настоящего творчества. Работа учителем рисования в обычной муниципальной школе редко напоминала возвышенное служение искусству. Чаще это было методичное ремесло, сродни обучению красивому каллиграфическому почерку. Программа была чёткой: в младших классах — освоение материалов, развитие мелкой моторики и умение аккуратно закрашивать контур, не вылезая за линию. Ирука показывал, как правильно держать кисть, как смешивать основные цвета на пластиковой палитре. Среди десятков старательно раскрашенных симпатичных животных из учебника иногда, как маленькое чудо, проскальзывала настоящая детская выдумка — небо в зелёную полоску или кошка с крыльями. Ирука всегда замечал такие работы и, нарушая строгие критерии оценки, мысленно ставил им высший балл, даже если кошка больше походила на цветной клубок. Средние и старшие классы были сложнее. Многие ученики считали бидзюцу несерьёзным предметом на фоне давления экзаменов. Кто-то механически выполнял задания: скопировать заданную композицию, точно передать оттенок. Кто-то пытался срисовывать персонажей манги, добиваясь техничного, безжизненного сходства. Его попытки говорить о выражении чувств, о том, что можно рисовать не только «как видишь», а «как чувствуешь», чаще всего разбивались о стену непонимания или вежливого, отстранённого кивка. Но всё же иногда попадался ученик, который задерживался после звонка, чтобы показать свой скетчбук с набросками, или чей взгляд загорался при виде репродукции Хокусая или Сэссю. Коллеги-учителя относились к Ируке хорошо, но с лёгким недоумением. Они видели в нём добросовестного, немного «оторванного» человека, погружённого в свой мир линий и цветов, который плохо сочетался с жёсткими требованиями школьной системы. Они делились с ним сплетнями о родителях, вместе жаловались на бюрократию и бесконечные отчёты, обсуждали проблемных учеников. Это была его привычная жизнь — предсказуемая, спокойная и тесная, как старый свитер, в котором удобно, но который уже давно выцвел и растянулся. Деньги, которые Ирука выручил с продажи картины, оказались кстати. Он смог оплатить аренду за месяц вперёд, и это простое действие — внесение платы без нервного подсчёта оставшихся йен в конце месяца, — принесло почти физическое облегчение. Он почти не тратил эти деньги, словно берег само это редкое чувство безопасности, что они давали. Исключением стала поездка в специализированный магазин для художников в Джимбочо. Там, среди запаха свежей краски и дерева, он позволил себе купить две новые кисти из колонкового волоса — тонкую и среднюю, — и три тюбика краски: натуральную умбру, неаполитанскую жёлтую и тот самый глубокий ультрамарин, на который он обычно только заглядывался. И что важнее денег — посещение той выставки в галерее «Канзан» словно разблокировали в нём что-то. После месяцев творческого застоя, когда холст пугал своей пустотой, а каждая начатая работа быстро превращалась в мучение, он снова почувствовал тягу к мольберту. Он начал делать наброски — быстрые, лёгкие. Уличные сцены из окна автобуса, спящий кот на подоконнике. Иногда рука сама собой выводила смутные очертания человека — мужчины, знакомые, но ещё не до конца изученные черты. Силуэт головы, линия скулы, характерный излом брови, небрежная прядь волос, падающая на лоб. Ирука прерывался, смотрел на эти линейные бессюжетные наброски и переворачивал страницу. Мысль о предстоящей встрече в четверг поселилась в сознании Ируки как конкретная точка в будущем, к которой он невольно начал готовиться. После одного из набросков он отложил карандаш и с решительным видом направился в свой небогатый гардероб. Взгляд скользнул по привычным вещам — футболкам, потёртым джинсам, простым рубашкам в клетку, худи. Посещение выставок вернисажей как будто требовал чего-то более уважительного. На следующий день после занятий он заехал в большой универмаг в Шибуя. В отделе мужской одежды цены всё ещё заставляли его внутренне вздрагивать, но уже не казались абсолютно запредельными. Он бродил между стеллажами, ощущая себя чужим среди манекенов в безупречных позах, пока не нашёл то, что искал: простую рубашку из плотного хлопка тёмно-серого, почти графитового оттенка без рисунка и пару прямых брюк из мягкой шерстяной смеси чёрного цвета. Ничего кричащего, просто качественные, нейтральные вещи. Примерив и оценив своё отражение в зеркале (он выглядел… собраннее, взрослее, чуть больше похожим на человека из того мира), он, сжав зубы, расплатился. Это была самая крупная трата на одежду за последние годы, и чувство вины за «пустую» расточительность боролось в нём с тихим удовлетворением от того, что он сделал шаг навстречу новым обстоятельствам. В четверг вечером, стоя перед зеркалом в своей квартире, он поправлял воротник новой рубашки. Кот, свернувшись на диване, наблюдал за ним будто с немым удивлением. Ирука приехал на метро, вышел на станции раньше и прошёл пару кварталов пешком, чтобы успокоиться. Войдя внутрь в просторный, холодноватый холл, Ирука хотел было пройти дальше, следуя за парой нарядных гостей, но его вежливо остановил молодой администратор в строгом костюме. — Извините, это закрытое мероприятие. Могу я увидеть ваш пригласительный? Ирука замер. Пригласительного у него не было — только сообщение в чате с адресом и временем. Он сказал, что его, вероятно, должен был встретить Какаши Хатаке, но без физического пригласительного или фамилии в списке его не пускали. Вежливая улыбка администратора не дрогнула, но в его глазах появилась лёгкая тень сомнения. Чувствуя прилив беспомощного смущения, Ирука отступил в сторону и набрал номер Какаши. Тот снял трубку почти сразу. Услышав проблему, он коротко бросил: «Минутку. Сейчас подойду». И действительно, менее чем через две минуты появился из глубин галереи. Он шёл быстрым, уверенным шагом, и его появление моментально изменило атмосферу. Администратор мгновенно выпрямился. — Всё в порядке, — сказал Какаши, кивнув ему. — Он со мной. Сотрудник галереи тут же раскланялся, произнося извинения, но Какаши уже мягко направлял Ируку дальше в зал, миновав пост. — Извини, — тихо, чуть наклонясь к нему, пробормотал Какаши, когда они отошли. — Был поглощён одним несколько затянувшимся разговором. Ох, — он вдруг поправился, и в его голосе мелькнула лёгкая досада на себя, — точнее, «извините». Прошу прощения ещё раз, Умино-сан. Получился совсем не радушный приём. Ирука, чувствуя, как напряжение спадает, махнул рукой. — Всё в порядке. Я думаю, можно и без лишних формальностей. Какаши кивнул, и его взгляд на мгновение задержался на Ируке, будто впервые за вечер действительно его рассмотрев. Они вошли в небольшой, затемнённый зал, рассчитанный человек на тридцать. В воздухе стояла тишина, нарушаемая лишь редким перешёптыванием. Какаши указал на два свободных кресла в заднем ряду, в стороне от основной группы зрителей. Фильм был неторопливым, медитативным, полным крупных планов на руки мастера, движущиеся с почти ритуальной точностью: подготовка деревянной доски, нанесение рисунка, кропотливая резьба штихелем, печать. Уютная темнота, монотонный, гипнотический голос диктора, мягкое кресло и накопившаяся за неделю усталость — всё это сделало своё дело. Ирука, который накануне поздно лег спать, почувствовал, как его веки становятся тяжелее. Он пытался бороться, кивая головой и напрягаясь, но ритмичное цоканье инструмента по дереву на экране действовало как колыбельная. Его сознание начало плыть, образы на экране смешались с полуосознанными мыслями о завтрашних уроках, о запахе краски… Голова его медленно, почти незаметно склонилась набок. И, потеряв последнюю точку опоры, мягко опустилась на плечо Какаши. Какаши, поглощённый фильмом, вначале лишь почувствовал лёгкую тяжесть и тепло. Он слегка замер, не веря сначала. Затем осторожно, почти не двигаясь, повернул голову. В полумраке, освещённая только отблесками с экрана, он увидел профиль Ируки: расслабленные черты, тёмные ресницы, лежащие на смуглой коже, и абсолютно беззащитное, спящее выражение лица. Он выглядел моложе, сбросив с себя привычную маску осторожности и задумчивости. Какаши не стал его будить. Он просто позволил ему остаться в этом положении, стараясь дышать ровнее, чтобы не потревожить. Странное чувство тепла и нежности расползлось у него в груди, смешиваясь с лёгкой иронией. В том, что Ирука заснул, была какая-то трогательная, детская искренность. Какаши понимал, что он заснул не от скуки, а от усталости, и, наверное, еще потому что чувствовал себя в безопасности. Здесь, в темноте, рядом с ним. Эта мысль заставила что-то в Какаши ёкнуть. Он провёл так остаток фильма, неподвижный, как статуя, чувствуя вес чужой головы на своём плече и слушая, как ровно, тихо дышит Ирука. Когда свет в зале наконец зажёгся, Ирука вздрогнул и мгновенно выпрямился. — О… я… прости, — пробормотал он, отскакивая, словно обжёгшись, и его щёки залил густой румянец. — Всё в порядке, — тихо прервал его Какаши. — Ты просто устал. Он встал, давая Ируке время прийти в себя. Тот потёр глаза, размял онемевшую шею, всё ещё выглядя виновато. — Да как-то неловко получилось. Ты же пригласил на фильм, наверное, чтобы я потом поделился мнением. Если оно тебе интересно, то, к сожалению, я не смогу его дать. Всё проспал на свете… как невоспитанный школьник. Какаши позволил себе лёгкую, смягчающую улыбку. — Ничего страшного. После проката фильм выложат в открытый доступ, я скину тебе ссылку. Посмотришь, когда захочешь. Они медленно двинулись к выходу из кинозала, встраиваясь в тонкую струйку людей. — Он, в общем, о последнем настоящем мастерe укиё-э в Киото, — тихо, почти конфиденциально продолжил Какаши, как будто делился секретом. — Он — и эскиз делает, и доски режет, и печатает сам. Всё в одиночку. А ведь раньше это было строгое разделение труда: художник вроде тех же Хокусая или Утамаро рисовал эскиз, потом резчик переносил его на дерево, а печатник занимался собственно оттиском. Сейчас такая цепочка — почти анахронизм. Ирука слушал, заинтересовавшись, несмотря на сонное смущение. — То есть он как средневековый мастер-одиночка? И гравюры у него цветные, как старые? — Совершенно верно. Тот же принцип: отдельная доска под каждый цвет. Карминово-красный, свинцово-белый, индиго. Смешивает пигменты сам, по старым рецептам. Видел его работы вживую — они потрясающие. В них нет той массовости и некоторой упрощённости, что были в период Эдо, когда тиражировали тысячи оттисков. Каждый его лист — штучная, выстраданная вещь. Мне показалось, тебе такая преданность одной, почти исчезнувшей материи, должна быть близка. Ирука кивал, постепенно отряхивая остатки сонливости. Рассказ Какаши, его спокойный, задумчивый тон и глубина знаний действовали успокаивающе и даже захватывающе. — Да, это удивительно, — согласился Ирука, голос его стал увереннее. — Особенно про пигменты. Знать, как смешивал красный мастер двести лет назад, и повторять это сейчас… Жаль, что проспал, но спасибо, что пересказал. Обязательно посмотрю. Какаши кивнул. — Пойдём, — он легонько коснулся локтя Ирука, направляя в сторону основного зала, откуда уже доносился нарастающий гул голосов и звон бокалов. — Там сейчас начнётся основное открытие. Будет шумнее, так что заснуть вряд ли получится, — сказал он, и в его голосе прозвучала лёгкая, ободряющая шутка, снимающая неловкость. Они вышли из затемнённого зала в яркий свет основного зала галереи, где уже собрались гости вернисажа. Какаши, обменявшись кивком с кем-то через зал, ненадолго отвлёкся, оставляя Ируку одного. Работ было много, в основном они были сделаны в технике цианотипии — это были сине-белые листы с архивными фотовспоминаниями, коллажи. Ирука медленно двинулся вдоль стены, вглядываясь в призрачные образы. У одной из работ — крупного отпечатка с размытым силуэтом старого здания — он заметил парня, который стоял довольно близко, словно пытаясь разглядеть самую фактуру бумаги. На нём были простые тёмные брюки и слегка мятая льняная рубашка с закатанными до локтей рукавами. В его сосредоточенности, в том, как он водил пальцем в сантиметре от стекла, было что-то намеренно непарадное и профессиональное. Ирука невольно замедлил шаг. — Я таких работ раньше почти не видел, — тихо, почти про себя, сказал Ирука, глядя на синеву изображения. — Цианотипия, да? Слышал название, но вживую… Она какая-то другая, не как фотография. Незнакомец вздрогнул, словно вернувшись из далёкого путешествия, и повернул к нему лицо. Его глаза, тёмные и немного рассеянные, мгновенно прояснились. На вид он был возраста Ируки, может быть, младше года на два-три. — А, да, — он оживился, его лицо озарилось лёгкой улыбкой. — Старый метод, из девятнадцатого века. По сути, это не печать, а отпечаток. Берёшь бумагу, покрываешь светочувствительным составом на основе солей железа, сверху — негатив или любой предмет: лист, кружево, даже старая плёнка. Потом выставляешь на солнце или под лампу. Там, где свет пробивается — бумага остаётся белой, а где нет — проявляется этот глубокий синий цвет. — На солнце? — удивился Ирука. — То есть, это как фотограмма? — В точку, — кивнул тот. — Только контроль меньше, а случайности больше. Влажность бумаги, сила света, время экспозиции — всё влияет, — он указал на ту же работу. — Видите, как здесь по краю идёт эта мягкая, водянистая размытость. Это сама эмульсия так легла и так прореагировала. Художник мог только предположить результат, но не гарантировать его, в этом и прелесть. — Значит, каждая работа уникальна? Повторить точно такую же нельзя? — спросил Ирука, вглядываясь в работу. — Практически невозможно, — подтвердил незнакомец. — Как отпечаток пальца или… ну, как гравюра. У меня тоже каждый оттиск чуть отличается, сколько бы я ни старался. Бумага дышит, дерево меняется от влаги. Здесь — то же самое, только процесс ещё более алхимический. Меня зовут Сай, кстати. Я занимаюсь гравюрой на дереве. — Ирука, — представился Ирука. — Я больше по живописи. Они заговорили о том, как разные материалы по-разному пропускают свет, о том, можно ли контролировать оттенки, о случайных находках, которые становятся главным в работе. Ирука задавал простые вопросы, Сай отвечал с энтузиазмом человека, который нашёл благодарного слушателя. В этот момент к ним бесшумно подошёл Какаши. Он постоял с секунду, слушая, как Сай объясняет про химический состав эмульсии, и в уголках его глаз появилась тёплая искорка. — Я вижу, вы уже нашли общий язык, — произнёс Какаши, и оба собеседника вздрогнули, возвращаясь в реальность. — Хатаке-сан, — кивнул Сай, и в его позе появилось чуть больше собранности. — Вы знакомы? — удивился Ирука, глядя то на одного, то на другого. Какаши слегка склонил голову в знак согласия. — Сай — один из самых перспективных молодых художников, с кем работает наша галерея, — пояснил он, и в его ровном голосе прозвучала тихая, деловая гордость. — Его персональная выставка планируется в следующем сезоне. — Он сделал небольшую паузу, давая информации улечься, прежде чем обратиться к Саю. — А это Умино Ирука. Художник, с чьим творчеством я недавно познакомился. В его живописи есть редкое чувство тишины и чистого света. Вам, как коллеге, это наверняка будет интересно. Сай с новым интересом посмотрел на Ируку и поклонился чуть глубже, уже не как незнакомцу, а как человеку, представленному Хатаке-саном. — Очень приятно. Надеюсь, у меня будет возможность увидеть ваши работы, Умино-сан. Ирука, застигнутый врасплох такой прямотой, слегка смутился. — Я… я тоже буду рад, — ответил он, отвечая на поклон. — Если что-то будет в ближайшее время, конечно. Пока всё довольно скромно. — Уверен, такая возможность представится, и не раз, — мягко, но уверенно вставил Какаши, переводя взгляд с одного на другого. — А сейчас, — он слегка кивнул в сторону центра зала, где начала собираться небольшая группа людей, — автор уже готовится к вступительному слову. Давайте пройдём ближе, открытие вот-вот начнётся. Сай легко согласился, жестом приглашая Ируку идти рядом.

***

Был уже восьмой час, сумерки окрашивали небо в бархатистые синие тона, а в воздухе витала прохлада и тонкий, едва уловимый аромат цветущей где-то поблизости сакуры, смешанный с запахом влажного после дождя асфальта, когда они вышли из галереи в мягкий весенний вечер. Внутри, на самом открытии, всё прошло ровно и предсказуемо для Какаши и смутно-интересно для Ируки. Он чувствовал себя помятым, как выжатый лимон (виной чему и поздняя ночь за холстом, и неловкий сон, и общее нервное напряжение), но при этом странно удовлетворённым. Мир большого искусства, пусть и в его «лёгкой», вернисажной версии, оказался не таким пугающим. Здесь были не только снобы, но и люди, по-настоящему увлечённые своим делом. Какаши же выглядел как всегда — безупречно спокойным, немного отстранённым, привычно носящим свою роль как вторую кожу. Для него это был просто ещё один рабочий четверг. Теперь, на тихой улице, стыд от дремоты постепенно отступал, уступая место лёгкому смущению и потребности как-то загладить свою оплошность. — Ещё раз прошу прощения, что заснул, — наконец проговорил он, глядя себе под ноги на блестящие от влаги плитки тротуара. — Это непростительно невежливо. Просто… вчера лёг спать в три часа ночи. Рисовал. Какаши кивнул, слушая. Он не торопился, его руки были засунуты в карманы пальто. — Знаешь, такое состояние, — продолжил Ирука, и в его голосе вдруг прорвался искренний, живой интерес, заглушивший чувство стыда. — Когда ты находишься в приподнятом возбуждении, и ты знаешь, что если не сделаешь это сейчас, то потом забудешь? Пропадёт то самое ощущение, свет, форма… Всё. И ты просто не можешь остановиться, даже если утром рано вставать. — Да, могу представить, — тихо отозвался Какаши, и в его голосе не было и тени снисходительности, только понимание. — Наверное, это то, что можно назвать состоянием потока. Когда границы между тобой и работой стираются. Время летит быстро, да? — Да-да, именно! — Ирука оживился, повернувшись к нему. — И ты не замечаешь ничего вокруг! Ни усталости, ни голода… Только кисть, холст и… ну, ту самую идею, которая живёт у тебя в голове. Недавно читал книгу об этом, кстати, автор Чиксент Михайи, кажется. — Знакомо, — кивнул Какаши. — Читал в университете. Тогда теория казалась суховатой, пока сам не поймал это состояние за работой. Какаши замолчал, его взгляд, обычно рассеянный, стал пристальным и задумчивым. — Есть в этом что-то магическое, правда? — спросил Ирука. — Когда ты внутри потока… Как будто «я» — это лишь инструмент, который наконец-то используется по назначению. Какаши медленно кивнул, соглашаясь. — Да. Это как полное слияние с действием. Разум и тело работают вместе, без помех. Михайи называл это «аутопсихическим опытом» — выход за пределы обычного сознания. — Аутопсихическим… — Ирука повторил слово, пробуя его. — Не помню, но, кажется, что-то такое было, да. Знаешь, в его книге был один момент, который меня поразил: он говорил, что люди, часто испытывающие состояние потока, описывают его как лучшее в своей жизни, сам процесс. — Логично, — отозвался Какаши. В его голосе слышалась легкая, едва уловимая горечь, смешанная с пониманием. — Потому что в этот момент ты свободен. От прошлого, от будущего, от оценок. Даже от себя самого. Это редкая роскошь. — И самая честная работа, — добавил Ирука. — Ты не обманываешь. Ни зрителя, ни себя. Рука идёт туда, куда должна. Потом, конечно, можно всё испортить, начав думать… — …но первый импульс всегда самый чистый, — закончил Какаши. — Как первая строка, написанная начисто. Самое сложное — не растерять эту свежесть, когда возвращается обычный, критичный взгляд. — Точно! — Ирука вздохнул, и в этом вздохе была и усталость, и счастливое признание. — Бывают недели, когда ничего не получается. Ты сидишь и тупо смотришь на белый холст, и каждая линия кажется фальшивой. А потом — раз. Щелчок. И ты уже внутри. И эти три часа ночи… они пролетают как пять минут. И как раз в этот момент всегда звонит будильник и тебе надо на работу. Какаши тихо хмыкнул в ответ. — А если бы тебе не нужно было идти утром на работу? Представь, быть в потоке и заниматься только тем, что тебе нравится. Ирука тихо рассмеялся, и в его смехе слышалась какая-то мягкая, усталая покорность судьбе. — Это вряд ли возможно. Ну, или такое могут позволить себе немногие. Ты же сам знаешь этот мир — там свои правила, свои часы приёма. А у меня — расписание уроков, планы, отчёты, дети. Иногда кажется, что жизнь разорвана пополам: вот здесь — настоящее, за холстом, а здесь — обязанность, которая кормит. И они почти не встречаются. Он замолчал, и тишина между ними налилась особой теплотой, неловкостью и чем-то ещё невысказанным. Какаши смотрел на его профиль, освещённый жёлтым светом уличного фонаря. Мысль вертелась на языке, просилась наружу: «А что, если это настоящее — твоё настоящее — могло бы и кормить? Что, если ты уже готов, и нужно лишь позволить этому случиться?» Но он сдержался. Вместо этого он просто тихо согласился: — Понимаю. Непросто, наверное, разрываться. Ирука кивнул, всё ещё глядя куда-то вдаль, словно в темноте улицы искал ответ. — Да, — прошептал он уже без смеха. — Но знаешь, что самое странное? Иногда эта самая обязанность — она же и даёт материал. Вот как вчера. Я усталый пришёл домой, сел за холст, а перед глазами всё стояли те самые тени от стульев в пустой учительской. Получается, одно цепляется за другое. И потом, когда смотришь на работу, сделанную в таком пограничном состоянии, ты узнаёшь в ней не столько себя, сколько то самое чувство, тот самый миг. Он как будто законсервирован в краске. Это… как письмо самому себе из другого измерения. Он снова замолчал, будто колеблясь, но уже не от смущения, а от желания поделиться чем-то сокровенным. Потом с внезапной решимостью достал из кармана телефон. — Вот, смотри… — он пролистал галерею, найдя нужный снимок. — Я начал это вчера как раз в таком состоянии — между усталостью и озарением. Ещё очень сыро, конечно, просто подмалёвок… Он протянул телефон Какаши. На экране под плоским светом вспышки был виден холст. На нём угадывался интерьер — та самая школьная учительская, знакомая Ируке до мелочей. Взятый сверху, чуть искажённый ракурс превращал столы и стулья в абстрактную композицию из геометрических теней и лучей искусственного света, падающего из окна в тёмный коридор. В работе чувствовалась та же тихая, сосредоточенная энергия, что и в картине с партой, но здесь была и динамика, почти кинематографичный взгляд. Какаши взял телефон и внимательно, не торопясь, изучил фотографию. Он увеличил изображение, чтобы рассмотреть фактуру мазка, потом снова отдалил, охватывая взглядом композицию. На его лице была глубокая, профессиональная сосредоточенность и та самая искра подлинного интереса, которую Ирука начинал в нём узнавать. — Интересный ракурс, — наконец сказал он, возвращая телефон. — Ты как будто превращаешь обыденное в почти театральную сцену. Этот жёлтый акцент… Он как вспышка памяти. Ирука, слушая, чувствовал, как по его телу разливается странное, тёплое волнение. Слова Какаши попадали точно в цель, в самую суть того, что он пытался сделать. — Да… я как раз хотел передать это чувство позднего вечера, когда все ушли, и комната живёт своей собственной, немой жизнью. Ирука посмотрел на часы, потом перевёл взгляд на Какаши. — Наверное, будет немного бесцеремонно с моей стороны, — начал он, слегка смущаясь, — но как ты смотришь на то, чтобы зайти перекусить? Я дома ничего не приготовил, а канапе на вернисаже… красивые, но, честно говоря, ими не наешься. Если, конечно, у тебя нет срочных дел. Какаши, который обычно в такие вечера либо оставался на фуршете, либо ужинал в тихом ресторане, подумал секунду. Его взгляд машинально выцепил через дорогу прилично выглядящее заведение, но Ирука уже сделал нерешительный шаг в другую сторону — туда, где были ряд уличных кафе. — Я бы не отказался, — сказал Какаши с лёгкой улыбкой и пошёл за ним, позволяя вести себя. Они прошли по улице минут пять, мимо ярких неоновых вывесок и витрин. Ирука шёл уверенно, будто знал эти места, хотя, скорее всего, просто шёл на запах. Наконец он свернул в невзрачный проулок и остановился у заведения с пластиковой занавеской «норэн» у входа, из-под которой валил густой, обволакивающий пар. — Здесь, наверное, нормально, — сказал Ирука, чуть задерживаясь, будто давая Какаши последний шанс отказаться. Но Какаши уже отодвигал полосатую занавеску, впуская наружу волну тепла и густого аромата жареного чеснока, бульона и чего-то ещё неуловимо домашнего. Они заказали по порции. Ирука ел с не скрываемым аппетитом, орудуя палочками. Еда была простая, немудрёная, дешёвая — густой рамен с жирной свининой, гёдза с хрустящей корочкой. Какаши, отломив деревянные палочки, попробовал и с удивлением обнаружил, что вкус по-настоящему хороший. В одном они сразу сошлись — оба обожали рамен. Когда тарелки опустели и перед ними поставили два стакана с ячменным чаем, Какаши, отодвинув свою чашку, мягко вернулся к главному. — Ты подумал насчёт моего предложения? — спросил он без прелюдий, но и без давления. — О более постоянном сотрудничестве. Ирука, потягивая чай, пожал плечами. Он выглядел более расслабленным, чем в галерее. — Думал. Мысли пока как вода — текут, но формы не принимают. Если хочешь, можешь купить что-то ещё из того, что есть. Но ничего нового пока нет. Всё в процессе. — Понимаю. Мне интересно посмотреть на «процесс». Я мог бы подъехать в твою мастерскую, чтобы увидеть работы вживую, не по фотографии, — предложил Какаши естественно, как делал это с другими художниками. — У меня нет мастерской, — сказал Ирука. — Я работаю дома. Какаши не стал выражать жалость или удивление. Он лишь кивнул, как если бы Ирука сказал, что живёт на окраине. — Наша галерея иногда предоставляет художникам, с которыми работает, стипендию и доступ к мастерской, — пояснил он деловым тоном, отодвигая пустую тарелку. — Это помогает сосредоточиться на работе, не думая о базовых условиях. Мы могли бы посмотреть одну из таких. Помнишь того художника, Сая, что был сегодня на открытии? — Да, — кивнул Ирука. — У него как раз мастерская в одном из наших помещений, — сказал Какаши. — Давай договоримся так: я свяжусь с ним, узнаю, когда ему будет удобно. Обычно по субботам днём он всегда в мастерской. Я отправлю тебе контакты и адрес, если захочешь, можешь с ним связаться. В этот момент официант принёс общий счет, положив его посередине стола. Какаши автоматически потянулся к нему для оплаты, но Ирука был быстрее. Он накрыл чек рукой. — Нет, позволь, — сказал он. — Это была моя идея. Я пригласил. Значит, я и плачу. Какаши слегка приподнял бровь, но не стал спорить. — Хорошо, — уступил он с лёгкой улыбкой. — Но тогда я настоятельно настаиваю на том, чтобы подвезти тебя до дома. После плотного рамена и насыщенного дня тебе вряд ли стоит нырять в вечернюю толкучку метро. — Он сделал небольшую, необидную паузу. — А то снова заснёшь на чьём-нибудь плече. Лёгкая поддевка, сказанная без насмешки, скорее с долей заботы. Ирука не стал противиться. Усталость накатывала тяжёлой волной, да и перспектива трястись в душном, ярко освещённом вагоне в час пик после такого дня и правда не радовала. Тишина машины, тёмные улицы за стеклом — это было куда ближе к его нынешнему состоянию. — Ладно, — согласился он, чуть кивнув. — Только если не по пути… неудобно же. — Мне всегда по пути, — просто сказал Какаши, отпивая последний глоток чая.