Под скрежет радио

Глухой стон, словно пойманная в капкан лисицы куропатка, разливается по покоям, обнажая каждую трещинку в хрупкой броне ангела. Его руки, охваченные животным ужасом, дрожат, цепляясь за ускользающую возможность вдохнуть полной грудью. Холодные пальцы судорожно впиваются в лебединую шею, оставляя золотые следы отчаяния, к которым Люцифер сейчас слеп и глух - лишь бы вырвать корень этого безумия из разума. Ему до боли страшно. Панически страшно просыпаться в кромешной тьме, забыв о спасительном свете ночника, ища укрытие под одеялом, словно оно - единственная защита от таящихся в ночи кошмаров. Деннице нечем дышать, он задыхается в удушье, содрогаясь под тяжестью одеяла, пробивая крошечную брешь, чтобы глотнуть ледяного воздуха, но страх вновь сжимает сердце, заставляя юркнуть обратно в свою тюрьму. В его воспаленном сознании вновь и вновь прокручиваются самые жуткие моменты жизни, моменты, в которых отчаянно хочется себя пожалеть. Но жалость - непозволительная роскошь для того, кто презирает собственные ошибки. Люцифер ненавидит их до скрипа зубов, до побелевших костяшек пальцев. Ему претит любая попытка утешения, он готов похоронить заживо любого, кто осмелится приблизиться с сочувствием, ведь оно будет абсолютно безосновательным. Угольные пальцы вцепляются в светлые пряди, удерживая голову от безжалостных ударов об изголовье кровати, лишь бы прекратить эту пытку. Он мечтает о забвении, вечном сне, прозябании в своей постели, лишь бы не видеть в глазах дочери невысказанное разочарование от его бездействия, и не вступать в бессмысленные споры. Спорить, до последнего вздоха играя роль Гордыни, подтверждая причину своего падения. Снова провоцировать Аластора, гоняя его по отелю в бессмысленном театре одного актера. Хотя….скорее двух. Внезапно, тишину разрывает оглушительный голос из старого радио, от которого ангел вздрагивает, подпрыгивая на кровати. Дрожащие пальцы подчиняются горячечному бреду разума, включая одинокий бра на прикроватной тумбочке, чуждый этому интерьеру. Такой яркий, такой жизнерадостный… Его прислала Вельзевул, восхитившись изяществом её комнаты. «Чтобы ты всегда помнил о моем вкусе!» - восторженный крик Чревоугодия навсегда запечатлелся в его памяти, бережно хранимый в укромных уголках сознания. Он совсем потерял нить своих мучений….Голос из радио успокаивал, словно материнская колыбельная. Откуда это вдруг? И откуда у него вообще это радио? Он сам его поставил. Однажды услышал этот голос в общем зале и подумал: «Боже, этот парень не просто странный, он - особенный придурок», а потом задремал под этот отточенный, грамотный слог. А потом….потом уже не мог заснуть без этих записей. Или без Аластора. Или без его вещей. Непреодолимое желание оказаться рядом, хотя бы просто побыть в его компании, болезненной тревогой сжимало грудь. Люцифер как никогда нуждался в тепле и понимании, зная, что его не прогонят с презрением, и слезы сами собой застилали глаза. Он не хотел плакать, не хотел вновь предаваться жалости, но она вырывалась из него горькими потоками, обжигая помятую пижаму. Сейчас Люцифер не думает, он просто чувствует. Бесшумно поднимается с кровати, смахивая крокодильи слезы с бледных щек, и словно пепел, уносимый ветром, покидает свою комнату, появляясь в вышке. Здесь… теплее, чем в его холодной обители. Или это ему только кажется, лишь бы оправдать свою тягу к грешнику? Босые копытца робко ступают по деревянному полу, приближаясь к дивану, на котором восседает радио-демон. И если бы Аластор не знал, что однажды Люцифер придет сюда, этого дивана бы здесь не было. Ни мягких подушек, ни бережно наброшенного пледа, ни кружки горячего чая. Падший всегда, по своей наивности, боялся увидеть в темноте чудовищ, но это чудовище всегда было рядом. Наблюдало издалека, и стоило Люциферу пробудиться в ужасе, растворялось в ночи, возвращаясь в вязкое подобие к своему владельцу. Радио заиграло не случайно. Аластор просто дал королю возможность выбора: остаться во тьме или прийти к свету. И он бы не обиделся, если бы ангел выбрал сон под радиопередачу, ведь его миссия на этот вечер все равно была бы выполнена. Небольшая фигура, скованная нервозностью, бесшумно опускается на диван, растерянно оглядываясь то на багровую луну за окном, то на Аластора, объявившего «антракт» для неспящих грешников, то на заботливо поставленную на столике кружку, от которой поднимается тонкий пар. Они молчат. Денница не знает, как оправдать свою бесстыдную наглость. – Я….Можно, немного….Ммм….Или…. - не в силах связать слова в предложения, Морнингстар судорожно мнет тонкую ткань пижамы на локтях, шумно сглатывая. Он чувствует на себе взгляд Аластора, не знает, осуждающий или презрительный, за то, что он так нагло вторгся в его личное пространство, но этот взгляд не отпускает ни на секунду, не разбирая скомканные слова из его уст. – Ты говорил, что не понимаешь, почему я не могу просто попросить, - расслабленно приподняв брови и нарушив гнетущую тишину своим громким голосом, олень ни на миг не дрогнул, разглядывая неподдельный испуг в алых зрачках, почти полностью поглотивших желтые белки. – Но сам сейчас не можешь ничего сказать. Чего ты хочешь от меня? - его напускная манерность и язвительность вонзаются в спину падшего, словно стрелы, выбивая последние рваные вздохи из груди. У него не получается вырвать из себя ни слова, а грешник требует сформулированный запрос, который еще и должен быть обработан в течение четырнадцати рабочих дней. Бледные губы поджимаются в такт с дрожащим подбородком, предвещая неминуемое поражение в этой словесной дуэли. На эту картину Аластор лишь страдальчески вздыхает, театрально потирая переносицу. Эти депрессивные флюиды подтекающего мозга Люцифера когда-нибудь доведут его прямиком до психлечебницы. – Тебе врачу бы показаться. Совсем крыша едет. – Я не…. - резко подав голос, содрогнувшийся под натиском эмоций, серафим словно теряет дар речи. Аластор сам кладет к себе на ноги подушку, неловко взбивая ее своими размашистыми руками. Что это значит? Это просто жест вежливости, или приглашение прилечь? Влажный блеск в глазах моляще устремляется к смуглому лицу, ища ответ в спокойствии этих глаз. Он жаждет опустить голову на эту подушку, но в их отношениях без дозволения его тело просто парализует. – Да, ты не, – протягивает олень на выдохе, – Не можешь говорить. Мозговой туман, если ты сам не помнишь. - А ведь он и правда не вспомнил бы. Теплое одеяло оседает на дрожащие плечи, окутывая тело, кроме, кажется, ног. От этого жеста Люцифер, не раздумывая, падает головой на подушку, поджимаясь ближе к теплому телу, тыкаясь холодным носом прямо во фрак. Нос улавливает запах крови и трав, забивая тревогу на новый уровень. Этот запах сложно описать, он еще никогда не чувствовал его так близко и так уязвимо. Так пахнет страх. Животный страх, от которого во рту пересыхает, от которого немеют конечности. Пахнет жертвой. Но жертва - не Аластор. Он просто впитал этот запах, возможно, после какой-то другой жертвы. Своей жертвы. Проглотив ком своих эмоций, ангел цепляется пальцами за пушистый плед, пряча лицо в подушке, лишь бы не вдыхать этот кошмар снова. – Люцифер, - голос бьет прямо по ушам, содрогая пол. Денница не реагирует на свое имя, лишь болезненно шмыгает носом, надеясь уснуть прямо сейчас. Аластор медлит, неуверенно перебирая на языке слова, не зная, что делать в этой ситуации. Сам привел его сюда, а теперь криво ухмыляется, не понимая, почему его благородства недостаточно для успокоения королевской крови. Нужно что-то еще? Он ведь никогда никого не успокаивал. Всегда отвешивал отрезвляющие пинки, но сейчас это не поможет, а сделает только хуже. Его хвост безостановочно трется о тканевую обивку, создавая приглушенный звук, который вряд ли кто-то заметит, но он точно выдает его стресс. Острые пальцы неловко накрывают дрожащие ноги краем пледа, и непривычно легко поглаживают по спине. Аластор находится на пике собственных неправильных и странных эмоций, выходит из зоны комфорта, касаясь так трепетно и нежно, что падший в полнейшем недоумении замирает, забывая, как дышать. – Я рядом. Спи спокойно, прошу. - грешник почти кривится, произнося это слишком искренне. Язык заплетается, речь становится сбивчивой и тихой, но Люцифер слышит его отчетливо. Рваное дыхание медленно выравнивается под негромкий шум помех посоха, что так ласково шепчет у уха, словно специально. Окоченевшие пальцы расслабляются, как и все тело Люцифера, ощутившего всем своим существом необъятную усталость. Он потратил слишком много нервов, мышцы болезненно ноют от напряжения, а глаза готовы выпасть из орбит от пульсирующей боли. – Спасибо. - едва слышно шепчет охрипший голос, завершая эту беседу. Тяжелый взгляд алых глаз с особой серьезностью прожигает усталое лицо, не отрываясь ни на секунду, словно боясь упустить хотя бы каплю прежней тревоги. Грешник не умеет поддерживать, жалеть или проявлять заботу, но если это так действует на Денницу, он готов изливать тепло, чтобы видеть умиротворение в этих заплаканных глазах каждую ночь. Он замирает, словно зверь, почуявший капкан. «Спасибо» - слово, которое он слышал так редко, особенно произнесенное с такой искренностью. Оно прозвучало так надломленно, так отчаянно, что прожгло его насквозь, обнажив ту часть души, которую он так тщательно скрывал за маской жестокого и хладнокровного оверлорда. Ему хотелось возразить, выплюнуть колкость, чтобы скрыть внезапно нахлынувшую уязвимость, но слова застревали комком в пересохшем горле. Да и некому уже было их говорить. Вместо этого он просто продолжал гладить Люцифера по спине, вкладывая в это простое прикосновение всю ту поддержку, которую не находил в себе сил выразить словами. Он чувствовал, как тело под его рукой постепенно расслабляется, как уходит сковывающее напряжение, и это рождало в нем странное, доселе неведомое чувство….удовлетворения? Скорее, близости. Было в этом что-то невыразимо правильное. Что-то, отчего сердце начинало биться глуше, но сильнее. Аластор видел, как сломлен Денница. И дело было не только в кошмарах, терзавших его ночами. В глазах ангела зияла глубокая, нестерпимая тоска, бездонная потеря, обжигающее отчаяние. Он видел призрак своей дочери, видел рухнувшие осколки мечты, видел отражение собственной вины. И Аластор, как никто другой, понимал, каково это - жить, погребенным под грузом ошибок, с вечным клеймом недостойности прощения. Он был готов молчаливо поддерживать Люцифера, быть рядом, когда тот нуждался в этом, не требуя ничего взамен. Сейчас - впервые не требуя, отодвигая свои вечные рамки, как когда-то отринул он собственный принцип «третьей переменной», возведя «золотого тельца» в абсолют желаний и стремлений. Потому что в глубине истерзанной души Аластор знал - в этом хрупком, измученном ангеле таилось что-то особенное. Что-то такое, что заставляло его забыть о собственных, кровоточащих демонах и бескорыстно, без тени сомнения, предложить свою помощь. Что-то, что позволяло ему впервые в жизни ощутить настоящую, пронзительную эмпатию. И пока Люцифер безмятежно спал, прижавшись к нему, Аластор тихо, почти неслышно шептал в густую темноту: «Все будет хорошо, Люцифер. Я обещаю». Даже не зная, сможет ли сдержать хотя бы одно из этих слов. Впервые по-настоящему не зная.