мой самурай

мой самурай  Граница. Место, где империя скидывала свои плоды, и оставался лишь пепел сладких яблонь. Туман густым слоем парил низко над землей, как защита краев. Воздух тут был тяжелым. Поговаривали, что самые темные колдуны и нечесть сбредались тут, как отребье, готовые подставлять дырявую грудь во славу их императора. Руки холодели до самых плеч, пальцы сводило неприятной судорогой до самых костей. Черную землю обнимала жженая трава. Даже птицы, скованные в этих землях, не разбивали гнезда. И лишь вода журчала, леденящая, как смерть. Место силы. Место для самоуверенных разбойников, чья плоть не стоила ни гроша. Дым еще не остывших после боя тел поднимался легкой дымкой в воздух в знак уважения отдавшим жизнь. Холод дрожащими мурашками пытался проникнуть к коже под длинным кимоно. Глубокий вдох заставлял легкие борохлиться. Было так грязно внутри, и лишь разум уложил бразды. С кончика резной катаны стекала жидкая кровь, темными каплями расползаясь пятном под сапогами. Трупы, покрытые росой, обрамляли площадь холма, повторяя его форму. Кто-то лежал гордо, кто-то с уже застывшими от ужаса глазами, но главным было одно — они все мертвы и спокойны. Катана не прощает слабости. Она сотрудница времени и чести. Друг для сильной верной руки и враг для предателей. Оружие разноцветным серебром переливалось на солнце, пока Чан зачищал сталь. Она была его подругой. Его плотью и третьей рукой. Катана сливается с самураем, становится частью тела, продолжением воли. В правильных руках она — броня, в чужих — проводница смерти с косой. Смерть не была для них незнакомкой, случайно затесавшейся в двери жизни самурая. Она — сестра, твоя тень. Твое осознание, что сегодняшний день может закончиться навсегда. Как для этих людей. Доспехи, куски ткани сминали траву и пачкали клевер. Небо пропало под облаками, затянувшимися плотной занавесью. Чан не запоминал имена и судьбы этих людей. Возможно, у кого-то вчера умер сын или появилась жена. Это жизнь, и она — сука, никогда не бывает справедливой. Грохот стали стих до оголенных деревьев, и Чан выдохнул, чувствуя ломоту в суставах. Кровь еще согревала тела, работая после кровавой резни. Они не сражаются, они убивают. Его воины растворялись, как черные струйки смолы. Двигались синхронно, беззвучно, читая друг друга по малейшим жестам. Широкие плечи ни разу не дрогнувшие на границе жизни. Они зачищали бесшумные, как пантеры, и сильные, как волки. Бойцы, те, с кем Чан, несмотря на свой титул, сидел за одним столом, делил корочку и стакан воды. Спал вместе с ними у костра, носил такое же черное струящееся кимоно, тренировался, как равный. Его уважали без слов и взглядов. Он был примером. Покровителем. Тот, чье слово поведет за собой войска. Он стал легендой, тенью с лицом, о котором шептались в самые суровые, непроглядные ночи. «Призрак Бан» — звали его в народе. О нем слагали страшные сказки, чтобы пугать непослушных детей: он приходит за теми, кто предает волю Императора. Волосы, зачесанные назад, были убраны в растрепанную косу, которая белым пеплом покоилась на спине. Тонкое кимоно черного цвета струилось из прочного хлопка под легким дуновением ветра. На концах рукавов, возле жилистых запястий, начинались серебряные узоры клана Бан. Звезды, разбросанные пятнами, очертили узор, спускающийся до самого подола, к резным сапогам. Стук копыт отдаленно застучал на другом конце вершины, и Чан, не поворачивая головы, узнал этот звук. Чанбин, верхом, вместе со своей дюжиной всадников кровавой империи опустили поводья перед ним в нескольких метрах. Впереди уже стоял он. — Что здесь происходит? — холодно, с прищуром, но Чан засовывает язык за щеку. — Ничего, Ваше величество. Наводим порядок на границе, — короткий, но ясный для всех отчет. Он опускает голову в поклоне, в знак полного уважения и почтения главе. Глазами пробегается по болотному подолу кимоно, пустившемуся в пол. — Опять разбираешься с разбойниками без ведома короны, самурай? — Жесткая хватка смыкается на подбородке, заставляя поднять голову. Чанбин заглядывает в бездонные серые глаза, которые источают что-то непонятное. Императорские пальцы в его волосах были не просто прикосновением. Это был закон. Иероглиф власти, выжигаемый на самой душе. Чанбин тянул несильно, ровно настолько, чтобы заставить того откинуть голову еще дальше, обнажив горло во всей его уязвимости. Морозный воздух обжег кожу, но жар стыда и покорности горел изнутри ярче любого костра. Зрачки, как у пьяницы после сакэ, Чана встретились с темными, почти черными, глазами императора. В глубине его взгляда не было страха. Было ожидание. Сердце ударило в ребра. Под этим взглядом его собственная мощь, только что сокрушавшая десятки, таяла, превращаясь в жидкость и жар где-то глубоко внизу живота. — Никак нет, — почти шепотом, облизнув губы, потому что от такого императора кровь приливает к голове. Ложь, которую они оба понимали, ведь она была прозрачна, как водопад. Уголок рта дрогнул. — Не пытайся обманывать меня, Советник Бан. Ты пахнешь кровью и ложью, что льешь, как мед, из своих грязных уст. На колени. — Не просьба, а приказ с чужих уст, звучащий, как самый сладкий яд в стакане чая. Игра, в которой Чан всегда проигрывал. Этому человеку он готов сдаться прямо здесь, без боя, получив своим же мечом в сердце. Чан медленно, не опуская глаз и гордости, опускается на колени. Холодный подол впитывает следы кровавой почвы, медленно намокая. Он видит перед собой не равного по силам и сдается только ему день за днем. Во дворце уже не шепчутся, в деревнях не тыкают пальцами. Все привыкли к тому, что глава стаи гончих, неумолимый призрак, тень и страх, был верным псом. Тот, кто выигрывал войны и стоял плечом к плечу со своими солдатами, мог проткнуть себе грудь по первой прихоти императора. Он играл, прощупывал, насколько Бан оправдывает его доверие. Ведь только Чанбин решал, будет сегодня Чан дышать. Тонкий ошейник с коротким поводком, что затягивали все туже. А он был и не против, сдаваясь в чужие теплые руки. Голова гудела роем воспоминаний, от которых судорогой сводило колени. Их первый рассвет был таким же кровавым, как и положено большой империи. Солнце только выглядывало из горизонта, готовясь к привычному рабочему дню. Оно было подобно ребенку, что просыпался медленно, уже представляя, сколько нужно успеть. Советник, только что вернувшийся из похода и разогнав отряд спать, вычищал засохшую кровь из-под грубых ногтей. Глаза уже закрывались, безумно клонило в сон. Усталость разливалась неприятным пятном на груди. Поход дал о себе знать. Чан тряхнул головой, зажмуриваясь. Кончики блондинистых волос пушились в завитки, все еще немного мокрые. Дверь в покои отворилась с тихим грохотом, заставляя передернуть шеей от неожиданности. Он кинул взгляд на часы. Без пятнадцати четыре. Свет из окна обличал безликого евнуха Ли, главного слугу и помощника императора. — Император требует привести вас, господин. Хмурая складка залегла между давно седых бровей. Лысые воины были нередки на его практике. Но Чан промывал волосы известковой водой, чтобы скрыть седину от пережитых ужасов. Шаги в пустом коридоре ударялись о стены тихим эхом вместе со скрипнувшей дверью. Он вошел с почетным поклоном и застыл у двери в ожидании. Император раскинулся на кровати, обложившись свитками. Он явно не спал, хотя розовая юката красиво распадалась по шелку текучими узорами. Взгляд улыбчивый, но губы изогнуты в недовольстве. Рядом покоилась чаша с ароматным сакэ. Интимная атмосфера заставила Чана, как порядочного воина, опустить взгляд. — Здравствуй, Чан, — рука отложила бумагу. — Как поход? — Все хорошо, Ваше величество. Мы подавили восстания и подчинили Гэн Тян под руководством Дзю Соя. Он остался там с частью армии. Предстоят поставки в течение недели, — хрипота разбивалась о камни и забивалась в щели. В горле начинало неприятно шипеть. — Вы… вызвали меня не просто так? В свои покои в такой час в домашних балахонах? Думалось Чану, но язык твердой мышцей лежал на небе. — Да, господин Чан, — он протянул руку и поставил чашу на место, не меняя позы. Такой властной и открытой. — Знаешь, я благодарен тебе за верность. Ты мой механизм, без которого это государство развалится. Но в тебе слишком много силы. Чан напрягся. Вот так просто и прямо с плеча, как полагается солдатам, а не императору. Словно они обсуждали налоговые вычеты, а не его работу. Мышцы катались, хотя он стоял так же, опустив голову и спрятав кулаки за поясницей. Молчал. Ждал своего приговора. Чанбин напротив расхохотался, откинув голову и оголив плечи. Он был правителем. Жестким и прямым, как трость для порки. — Выдохни, Советник. Ты силён. Я вижу это по твоим действиям и стойке. Ты подкупаешь своей преданностью. Но… — он задумчиво перебирал шелк, будто действительно размышлял. — Ты яростен. Твоя ярость неуправляема. Как лесной пожар. А знаешь, что делают с лесным пожаром? Его не тушат. Его направляют. Сжигают то, что нужно сжечь. Сними дзюбан. Воздух застыл. Приказ повис между ними, тихий и невероятный. Это было нарушением всего. Закона, традиции, самой сути самурая. Но это был приказ императора. Его бога. Его владыки. Медленно, почти механически, пальцы Чана нашли узлы. Шёлк с тихим шелестом соскользнул с его плеч, упал на холодный пол темным лоскутом. Грудь обнажилась, покрытая паутиной старых шрамов и свежими царапинами от сегодняшнего боя. Он стоял, не в силах поднять глаза, чувствуя, как взгляд Чанбина исследует каждый сантиметр его кожи, каждый изъян, каждое свидетельство верности. Чан медленно вдохнул и опустился на колени, склонив голову. Преданный. Разоруженный в этой комнате своим Богом. — Меч, — потребовал Чанбин, протягивая вперед ладонь. Катана. Его часть, его продолжение. Красивая узорчатая сталь, что передавалась в клане Бан по наследству самым верным воинам. И прямо сейчас он положил ее под ступни императора, отдал, как самую бесполезную безделушку, в знак чести. Своей слабости перед лицом силы. — Ты отдал мне все, что делало тебя самураем, и только теперь ты по-настоящему мой. Ты доверяешь мне собрать тебя обратно. Это сильно. Доверять кому-то вот так. Чанбин поднялся и прихватил его за стык шеи и плеч, посылая волну вибрации по телу. Он впился жадным поцелуем в губы, как хозяин. Чан окаменел, чувствуя, как приливает кровь. — Теперь можешь идти, советник. Отдыхай. Я прикажу не беспокоить твой сон, пока солнце не коснется земли рукой. — Разрывая поцелуй, он уселся за свитки, будто ничего и не было. А Чан поковылял к себе с новым странным чувством, разгоревшимся слабостью и дрожащими коленями. Глубоко внутри, под слоями шёлка и воли, пылало свежее тавро. Напоминание. Он был завоёван. Он был чей-то. И это знание делало его сильнее, чем любая победа на поле боя. Ибо тот, кто держал его поводок, был единственным, перед кем он склонил голову добровольно. — Ты забыл свое место, мой волк, — шептал Чанбин у самого уха почти шепотом. Чан склонял голову все ниже, обнажая затылок и основание косы. Самое уязвимое место, которое обожал император. Туда били трусы или держали рабов, как животных. Он перебирал его волосы, небрежно распутывая косу и вертя головой. — Напомнить, кто твоя воля? — Каждая пролитая капля крови — во славу имени императора этих земель, — горячо выдохнул Чан, скрипя зубами. Приятная дрожь охватила руки и доводила до сухого оргазма даже сейчас. Сильный до безумия, способный переломить шею тысячам и поднять бунт, самурай сейчас растекался под чужой рукой, которая дразнила, а он, как пес, шел на дергающийся поводок. — Лжец. Ты сражаешься во имя своей ярости, — прошипел Чанбин, заглядывая в глаза. В одних плескалась ярость, в других — дымка возбуждения помутненного рассудка. — Тратить свои силы — это расточительство имущества империи. Воздух густел с каждой фразой. Воины через раз делали вдох, становясь невольными свидетелями игры двух миров. Смотрели с интересом, с безразличием, с недовольством к такому вниманию, с жалостью к главе, который расчищал земли от тварей. Но только Чану было себя не жалко, он чувствовал, как плавится в этих мускулистых руках. — Вставай. Дела не ждут, — кинул Чанбин и стряхнул с руки, как букашку, след чего-то мерзкого и неотвратимого. Чан чувствовал, как ноги врастают в почву. Дорога длинной скатертью расстилалась до самого дворца. Выгоревшие пустыни сменялись тропами и проселочными улочками, безропотные голоса птиц — крестьянами и ремесленниками, собирающимися по домам. Поток лошадей остановился у одной из узорчатых прилавок, когда Чанбин, натянув поводья, шаркнул сапогом по земле. — Доброго пути, батюшка, — усмехнулся мужчина в меховой шапке. В его глазах сверкали монеты, пока он высчитывал, сколько же золота принесут ему господа в дорогих шелках и начищенных до жгучего блеска сапогах. Император под видом обычного знатного феодала рассматривал деревянные предметы и стеклянные игрушки. Красивые резные украшения тускло отражали садившееся солнце. — Стекло? — сухо бросил Чанбин, разглядывая одну конкретную фигурку. — А как же! — гордо сказал мужчина, поглаживая усы. — Нет таких больше на рынке нашем. Бери, коль пригляделось. Жена в восторге будет, а ежели не жена, то любая девка голову потеряет. — Ты мне мозги не дури, старый. Безделушка, да и только, — резко осадил император, сверкая глазами. Он пошел дальше, вглядываясь в полки с товарами, торговался с наглыми холопами, завышающими цены, завидуя породе лошадей и шёлковому кимоно. Это была его личная мантра. Тайные вылазки на рынок. Общение с народом, как простолюдин с горстью серебряных за пазухой. Он болтал без страха в глазах напротив, без лишнего уважения и чинности, от которой тошнило. Переулочек все не заканчивался, глаза разбегались от ободков до украшений на стену. Дойдя до конца и ничего особо не взяв, кроме пары мешков соли и странных безделушек, они пришпорили лошадей дальше, направляясь в путь. Дворец встречал их красочными садами и зелеными газонами, красиво раскинувшимися по всей территории плавными переливами. Красивые массивные колонны бетонной беседки тяжело впивались в почву, создавая контраст напротив черных полупрозрачных куполов. Панорамные цветные стекла выглядывали из-за мощных балконов, стекая каплями в красоту стен. Крепость смерти сияла на солнце, переливаясь темным нефритом. Белые узорчатые линии красиво огибали башни, уходя в самый небосвод. Красота, которая разбивала глаз и хранила хрусталь. Которая вызывала дрожь в руках и хрипы вместо вдохов. Перехватывала горло, останавливая дыхание и оставляя лишь желание помолиться и встать на колени перед империей, склонить голову, положить меч к ногам императора. Чан так и делал. Лошадей быстро разобрали по конюшням, отряд распустил Минхек, бросив смеющийся взгляд на самурая, когда его солдаты остались на месте до маха рукой их капитана. Чанбин мягкой и уверенной походкой впорхнул в широкий холл. Свежий воздух и запах яблонь сменился душным ароматом работы и тяжелого дыхания Чана, тихо шагающего сзади. На плитке растекались симметричными пятнами дуги и нарисованные рукой божества оружия всех времен. Эхом раздавались шаги, заполняющие длинные коридоры пустующего в это время замка. В чужие покои Чан шагнул как в первый раз. Задвинув массивный замок и застыв камнем у двери. Глубокая дрожь впивалась в шею поцелуями императора и тяжелыми руками на талии. — Что ты творишь со мной? — выдохнул он в самое ухо, утробно порыкивая и зализывая все, что находилось в зоне достигаемости языка. Руки медленно ползли вниз, опутывая грудь пальцами и хаотично перекатывая между пальцев. Чан обронил стон, чувствуя, как подгибаются колени. — Ты был прекрасен сегодня на фоне этого кровавого пейзажа, — шепчет Чанбин, спускаясь поцелуями к позвоночнику, чувственно прикусывая бледную кожу. — Но еще прекраснее ты смотрелся на коленях. Он прихватывает стык шеи и спины, поглаживая массирующими движениями под тихие стоны. Он видит, как разъезжаются чужие колени, как сладкая дрожь пробивает конечности и заставляет выгибаться самого сильного человека в империи. Такой безропотно красивый в минуты слабости. Профиль слабо освещала свеча, очерчивая острый нос с родинками под нижней пухлой губой, глаза, закатанные в экстазе удовольствия, кадык, так красиво катающийся туда-сюда от сглатываемой слюны. Чанбин сдавливает талию, кажется, до самых синяков, и ныряет второй рукой под кимоно, случайно проводя пальцем по твердому узелку напряжения на груди, и его самурая прошибает до хруста. Он мямлит что-то под нос, откинувшись тяжелой головой на стальное плечо. — Громче, котенок, ты чего-то хочешь? — хрипло, настолько, что Чан вновь дергается в сильных руках. — Пожалуйста… Слово, которое он не произносит нигде, кроме торговых лавок и в этой спальне. Император усмехнулся. Он знал, как довести до края, как играть на этой струне, которую сам же и настроил. Его другая рука снова обвила Чана, пытаясь вдавить в себя, губы прильнули к мокрой шее, кусая и зализывая место под ухом, которое сводило самурая с ума. Кимоно лишней тряпкой болталась на плечах, добавляя небрежности раскрасневшемуся и растрепанному Чану. Он прикоснулся медленными движениями, доводя до края. Судороги пронзили тело, и Чан закричал, окончательно обмякая в чужих руках под гнетом нежности и шепота чужих губ. Сила в мужчине не живет в рельефе плеч и стали на теле. Она таится там, где реки берут начало тихой глубины. И открывается она лишь тогда, когда он осмеливается стать меньше себя. Когда он опускается на колени — не от тяжести удара, а по зову сердца — земля становится ему алтарем. В этом падении — высшее искупление всех грехов.