Запрещенный приём для Цукишимы!

Последняя неделя перед школьными летними каникулами в школе была особенно напряженной из-за экзаменов. Уроки закончились, однако тренировки остаются в прежнем режиме, и Цукишима доволен этой возможностью, ведь так он будет иметь короткую возможность увидеть её на стадионе после своих занятий в зале. Вечером домашняя работа давалась ему с трудом. В его комнате было душно от жаркой погоды и высокой влажности, а мысли об Аяно добивали его окончательно, не давая решать даже элементарные задачи. Он то и дело сжимал ручку и стискивал зубы от собственной беспомощности. Цукишима почти смирился со своим досадным поражением и на сетке, и в личной жизни. И вдруг, после очередного бессмысленного прокручивания в голове одной и той же сцены на крыльце, его посетила странная мысль. Она точно не принадлежала ему и казалось, сама вселенная послала её в голову. Цукишима повернул голову и уставился на пачку белых стикеров рядом со всей канцелярией, которые смотрели на него с явным намёком. Кей не будет искать оправдания своим поступкам. Он просто напишет то, что так и не сказал. Попытается в последний раз вернуть её расположение, а если это не поможет, то дальше нет смысла продолжать унижаться, и смотреть украдкой на стадион, как жалкий неудачник.  Он тихо выдохнул от предвкушения и медленно отклеил квадратный лист от стикеров и, не подбирая слов, написал сразу то, что думает:  Извини, я был не прав. Не убегай после уроков. Давай поговорим. Перечитав этот эмоциональный выброс, он поморщился, ощущая сумбурность и желание переписать всё в более нейтральном тоне, но вовремя понял, что так будет даже лучше. Она заслужила правду, а не вечный сарказм, за которым не понять его истинных мотивов. Внутри зашевелился сладкий трепет, когда он вспомнил, как держал её записку в школьном туалете, какой коктейль из эмоций испытывал, вновь и вновь перечитывая её безумные строки, пока не выучил каждое слово. Хотелось верить, что её это обнадежит так же, как и его тогда. Теперь его черёд отдавать частицу себя и это будоражило его изнутри. Внезапно мгновенный чужой и незваный импульс в голове той же природы, что и сама идея о записке, вновь ударил в сознание. Это были не его мысли, это просто случилось с ним. На бумаге оставалось ещё немного пустого места, которое громко просило быть заполненным.  Цукишима фыркнул и натянул уголок губ, поражаясь собственному идиотизму, но раз уж рука уже потянулась к бумаге, он согласился пойти у неё на поводу. Пальцы начали медленно выводить кривые овальные лепестки. В центре он аккуратно старался вывести круг, а следом рисовал тонкий корявый стебель. Получалось откровенно уродливо, и  больше походило на рисунок ребёнка, но он уже не мог остановиться и добавил ещё два лепестка для симметрии и выемки между листочками. Такое он делал точно впервые, и ощущения были дико странными: вроде бы стыдно, но в то же время приятно, если не думать о том, что завтра придётся набраться смелости и посмотреть ей в глаза.

***

В школе тихо начинала ощущаться атмосфера грядущего праздника Бункасай, фестиваля культуры, которым традиционно отмечали окончание первого, самого изнурительного семестра. Стены привычных коридоров превращались в живую и дышащую разноцветную галерею, полную смыслов и ярких красок. Коридоры пестрели самодельными плакатами-афишами, громко рекламирующими предстоящие выступления и мероприятия, которые каждый класс готовил с тайным соперничеством. Для Цукишимы этот праздник ощущается как цирк для дураков. Показушное и вымученное мероприятие для пустой траты времени, и способ учителей сделать вид будто они развивают в детях что-то творческое, хотя он был уверен, им плевать. Ещё на той неделе, в его классе было решено соорудить несколько стендов с оптической иллюзией, что и умно и интересно для массового зрителя, и помимо этого подчеркнет интеллектуальный статус класса. А самое главное, не нужно плясать на сцене, как толпа клоунов из соседних классов. Цукишима, впрочем, как и большинство класса, делегировал обязательства двум энтузиастам, не желая тратить ни секунды времени на подобную ерунду. Утром предпоследнего дня перед основным мерприятием, он снова увидел её в гэнкане, и она уже привычно отвернулась, сделав вид, что не заметила. Напряжение внутри снова сжалось в тугой узел от задетого самолюбия, что в общем не помешало ему отказаться от своей затеи.  Вот он, последний шанс. Цукишима, никогда не бывавший таким уверенным, как сейчас, медленно пошёл не к своему ряду и, получив несколько недоумённых взглядов, встал возле скамейки, где она меняла обувь. Аяно озадаченно подняла глаза, ожидая снова начать слушать бред про математику или, может, что-нибудь новенькое — про тренировки или прочую мальчишескую лабуду. — Доброе утро, — сказал он, чувствуя, как голос садится от волнения. — Привет, — нехотя ответила Аяно спустя пару секунд молчания, не желая выглядеть грубой на людях. Он простоял молча несколько секунд, нерешительно сжимая в мокрой ладони записку. Уверенность испарилась тут же, как он услышал нотки безразличия в её приветствии, и он растерялся, как маленький. Однако, выдержав внутреннюю борьбу, и насильно заставив себя прийти в чувства, молча протянул ей бумажку слегка трясущимися руками, не найдя сопутствующего комментария для своих действий. Она взяла её, и в глазах Аяно мелькнул едва заметный испуганный, но надеющийся блеск. Цукишима, убедившись, что бумага у неё и она её не выбросила и не отказалась принимать, быстро удалился из её ряда к своему, желая как можно скорее скрыться от чужих взглядов. Аяно смотрела вслед уходящей широкой спины Цукишимы в легком удивлении. Она почти похоронила их отношения, будучи уверенной, что он слишком гордый, чтобы подойти ещё хоть раз. В груди пару раз что-то колыхнулось от сладостного предвкушения содержания записки, которое ей было абсолютно очевидно, и она улыбалась как кошка. Медленно идя вдоль коридоров школы к своему кабинету с облегченной и чуть довольной ухмылкой, она медленно раскрывала стикер, ощущая приятное томление внизу живота, и окрыляющей надежды.  Первое что она увидела был, конечно, криво нарисованный цветок с шестью лепестками и двумя листьями у стебля. Аяно ощутила необъяснимую и притягивающую связь с Цукишимой глядя на это нелепо нарисованное растение, чувствуя, сколько искренности он вложил в это. Ее позабавило то, что он сделал это ради неё, несмотря на свой скверный характер, презирающий подобного рода нежнятину, потому что цветок определенно не был здесь нужен. Он был от души. Строгие, скученные и острые иероглифы вбились в глаза быстрее, чем она даже смогла увидеть предложение целиком. Щечки сразу зарумянились, а улыбка стала до ушей. Аяно прикрыла рот ладонью и слегка усмехнулась, чувствуя как по телу исходят мурашки, и мир сразу стал ярче и нежнее. Она поняла, что очень скучала. Почти дойдя до кабинета она аккуратно сложила её обратно и сунула в верхний карман рубашки торжественно выдохнув. Восторженный ум уже рисовал пёстрые сцены с возвращением и счастливым завершением. Но часть ума, отвечавшая за благоразумие убеждала, что она должна быть строгой и сделать все правильно, не позволив ему думать, что она легкомысленно его простила, хотя на самом деле так и случилось.  Из-за цветка. В течение всего учебного дня Цукишима волновался даже сильнее, чем всю ту неделю без неё. Сегодня он получит её окончательный ответ, и ему придется с этим жить. Раскидывая мозгами, стараясь игнорировать эмоциональность, он пытался себя убедить, что она его простит, если он ей не безразличен. А ему очень хотелось верить, что нет.  Три теста и одна контрольная, что писали все ученики первого года были, по его мнению, успешно завалены, подливая масла в огонь и без того задетой гордости. От стресса Цукишима сегодня брызжет ядом даже больше, чем обычно, на несчастных одноклассников по поводу и без. Команда продолжала его издевательски, но по-дружески подкалывать за ту сцену с Аяно, и он перестал испытывать стыд и смущение, а ощущал лишь гордость и почти высокомерно принимал их хвальбу за свое, как они это называли, мужество. Это было, пожалуй, единственным приятным событием недели. Последний звонок прозвенел как затягивающаяся петля на его шее, которая неумолимо оттягивает его от неизбежного. Он медленно ползет по коридору на ватных ногах, обтекая школьников, чей гул стал неразборчивым из-за шума в ушах. Дыхание было учащенным, а сердце усиленно билось. Он убеждал себя, что это будет просто разговор, но успокоение от этой мысли не приходило, а лишь сильнее напускало организм на тревогу. Солнечный свет бьет в глаза, и это его совершенно не беспокоит, потому что тело не поддаваясь контролю двигалось само. Студенты растекались по разным сторонам выходя из школы, и Цукишима стоял у забора, чуть дальше от центральных ворот, оперевшись на горячие железные ограждения, не в силах больше держать свое трясущиеся колени. Он стоял с опущенной головой, притворяясь что никого не ждёт, а на деле просто боится, что она даже не придет.  Стихающие потоки учеников, спешащих домой проходят мимо него, болтая о всяких глупостях. И каждый раз, видя женскую форму, он вздрагивает, тревожась, что она пройдет мимо.  Спустя несколько минут, он замечает, как девичьи ноги остановились возле него. Он поднимает голову, и чувствует три резких удара сердца в горле. Аяно стоит с серьезным лицом, сунув обе руки в карман пиджака. Они молча смотрели друг на друга несколько секунд, пока Цукишима не собрался с силами, чтобы заговорить. Он прочистил горло, прежде чем сказать: — Ты все таки пришла. — Ну ты же попросил. Цукишима медленно и глубоко выдохнул, готовясь вывалить на неё объяснения, но не успел сказать ни слова, как вдруг губы Аяно дернулись в ухмылке, и она чуть отвернувшись, сказала: — Милый цветочек. Сам рисовал? Цукишима застыл на месте с полуоткрытыми губами, готовыми было говорить заготовленную и отрепетированную фразу, но она вновь его удивила, сбив с мыслей такой легкой фразой. Он почти сразу нашел, что ответить. — Ужасный.. Но да, сам. — чуть сломанным голосом произнёс Кей. В её глазах он увидел прищур, которой она тщательно пыталась скрыть, и вдруг ощутил облегчение от её расположения. Аяно чуть отвернулась, чтобы спрятать улыбку, а затем вернулась. — Ну ладно, говори зачем позвал. — спросила Аяно напускно равнодушно, с легкой издевкой, глядя в его стыдливые глаза и дрожащие губы. Цукишима сделал глубокий вдох и на несколько секунд завис в паузе. Он знал, какие слова ей скажет, но в моменте стало совсем неловко. Он сглотнул, и поднял глаза прямо на неё, встречая пытливый и дерзкий взгляд. — Я не хотел тебя обижать. Просто.. не подумал. Увидел вас вместе и сорвалось. Я дурак, извини. — с легкой дрожью в голосе признался Цукишима. Не говорить же ей на самом деле, что он по-настоящему испугался, что она выберет не его?  — А ты что, ревнуешь, Цуки? — с непроизвольной улыбкой произнесла Аяно. Тепло растеклось внутри от её хитрой ухмылки и этой почти привычной иронии, от которой он успел отвыкнуть. Цукишима внезапно прервал зрительный контакт, отвернув голову от смущения. Аяно это позабавило, и она улыбнулась уже без стеснения. — Ну так что, у меня есть ещё шанс? — тихо спрашивает Цукишима, проигнорировав её последний нахальный вопрос. — У тебя будет испытательный срок, выкинешь еще раз что-то подобное — забудешь моё имя навсегда. — со вздернутым носом проговорила Аяно. — Как скажешь. — с робкой улыбкой сказал Цукишима, глядя как она мило злиться. Она замолчала на мгновение, видя его уже игривое настроение, и, чтобы он не поверил в себя так быстро, чуть сжала кулаки в карманах, а потом добавила: — Я не прощу тебя сразу, ты понял? — Понял. — хриплым от волнения голосом произнёс Цукишима. Возникшее вдруг затишье между ними было естественным, и даже спокойным. В груди теплилось радостное чувство от её великодушия в своем прощении, и гора с его плеч наконец рухнула, оставив теплую волну, которая тянула схватить её и крепко сжать в объятия прямо сейчас. Чтобы не сдаться этому чувству, Цукишима отвлек предложением довести её дома, однако Аяно отказалась, ссылаясь на репетицию в классе ко дню фестиваля.  В непривычном молчании рядом, пока они шли обратно к школе, он решил спросить о главном. — А ты разблокируешь меня? Он смотрел в ее глаза и уже готовился к отказу. — Да. — с доброй улыбкой кивнула Аяно. — Но не бесплатно, сам понимаешь. — она подмигнула одним глазом. — Что ты хочешь? — Ты достаточно меня знаешь, поэтому.. угадай. Аяно договаривала последние слова уже потихоньку пятясь назад, держа одну руку в кармане, а другую на сумку, свисающую с плеча. Она не дождалась его ответа, и на прощание помахала мило рукой, а затем развернулась и пошла ко входу в школу. Цукишима остался стоять с нежнейшим осадком внутри, уже строя в голове планы с ней на ближайшее лето.

***

Последний учебный день был совсем не учебным. В классах репетировали номера для выступлений, в коридорах заканчивали с украшением ко дню фестиваля, и толпа мальчишек постоянно выносили стулья в актовый зал.  Аяно помогала студсовету рисовать, а затем и оформлять плакаты в рекреации школы, и ей в помощь не оставили никого, сославшись на то, что люди нужны на третьем этаже, а она справится и одна. Она особо не расстроилась, разве что развешивать плакаты одной было скучновато. Аяно стояла на двухступенчатой стремянке, и её юбка то и дело колыхалась в такт проходящих школьников. Рукава её белой рубашки были далеко закатаны, она сдувала волосы со лба, выбившиеся из расслабленного хвоста, и материлась себе под нос, клея на скотч уголки плакатов к стене, которые не поддавались контролю и все время получались кривыми. Аяно внезапно почувствовала чьё-то присутствие и ощутила на себе пристальный взгляд. Она быстро повернула голову и увидела Цукишиму, который уже стоял, оперевшись плечом к стене, выдавливая довольную и ленивую ухмылку. — Ты достал так подкрадываться! Я испугалась! — Аяно рефлекторно вздохнула и положила руку себе на грудь. — Ладно-ладно, извини, — лениво проговаривает Цуки с сарказмом и продолжает ухмыляться. — Ты так увлечённо работаешь, что я не хотел мешать. — Чего тебе? Других дел нет? — Есть, просто я отлыниваю. Мне больше нравится смотреть, как другие работают, — он пожал плечами и игриво чуть наклонил голову в её сторону. Аяно неодобрительно, но с легкой ухмылкой помотала головой и снова отвернулась к стене, делая вид, что её не волнует его присутствие. Внутри она ругала себя за болтливость, которая сейчас была совсем неуместна, ведь она ещё обижается. Но сдержаться и молчать, когда он стоит рядом было практически невозможно. Выдержав всё же пару секунд для приличия она игриво спросила: — Почему сегодня, когда я шла по коридору, парни из твоего клуба странно на меня смотрели, а один мальчик попытался что-то сказать, но его остановил его друг? Что происходит? Что ты им наговорил? — спросила она не оборачиваясь. Цукишима глубоко выдохнул, ощутив то же чувство, что тогда в раздевалке. Тотальное раскрытие его внутренностный наизнанку, и никакой приватности. Он не ответил ей сразу, пытаясь придумать мягкое объяснение тому, что теперь их тайные встречи стали публичными. — Я ничего не говорил. Хината видел нас на лестнице и разболтал остальным, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — А ты что сказал в своё оправдание? «Это был не я, а какой-то другой высокий парень в очках?» — она звонко засмеялась, продолжая держать руки на весу, приклеивая уголки плаката скотчем, и, кажется, её особо не волновало их внезапное публичное обнаружение. — Я ничего не сказал. — тихим голосом произнёс Цукишима, ощущая безумное влечение к ней от такого легкого и притягивающего смеха. — То есть теперь все думают, что мы вместе? — А мы нет?  — Мы? Я что-то пропустила? — она повернулась к нему и слегка прищурилась, хитро улыбаясь. — Получается, что так. — саркастично парировал Кей. Аяно нахмурилась и опустила руки, крепко сжав скотч в ладони и поворнулась к нему. Теперь она заметила, что они почти на одном уровне по росту, и он казался даже милее, чем обычно, когда она видела его взгляд прямо на себе, а не сверху вниз. — И что теперь? Мне ходить отмазываться, говорить всем, что я не твоя девушка? — Аяно задрала одну бровь вверх. — А может, ты хочешь чтобы я сказала всем, что ты мой парень? — глядя ему прямо в глаза с ироничной улыбкой произнесла она. — Как хочешь. Это же твоя репутация. — Цукишима едва заметно повёл головой от смущения, а его голос стал чуть выше. — Ох, ну тогда… Могу сказать всем, что ты ко мне клеишься, а я тебя отшиваю. — Если ты меня отшиваешь, как ты будешь объяснять поцелуй на лестнице, про который все знают? — Я скажу что ты схватил меня, а сил отбиться не хватило, мне все поверят. — Никто тебе не поверит. Ты бы не упустила возможность ударить меня. — Тогда скажу, что пожалела бедного щенка. Стоял такой длинный, худой и грустный, и я не удержалась. — Может, ещё тогда пожалеешь? Мне понравилось.  — Обойдешься.  — Какая злая девочка. — Он искренне улыбнулся — Я очень добрая. Только в обиде, ты помнишь?  Он усмехнулся и уже хотел ответить что-то колкое, как вдруг Аяно обернулась по сторонам, и чуть наклонясь к его уху тише произнесла: — Поцелуи нужно заслужить.  Мурашки по телу пробежали быстрее от её обжигающего дыхания, которое он так давно не чувствовал. Кровь мгновенно отлила от мозга вниз, и ему потребовалось время, чтобы ответить на её дерзкий выпад, пока она пребывала в экстазе от своих же дразнящих слов, улыбаясь совсем не невинно. Она играла грязно, хотя бы потому, что знала как сильно влияла на него физически.  Цукишима так и не нашел чего бы ответить, чтобы как-то уравнять их вновь, поэтому он ответил как жалкий щенок на её поводке: — И что же мне сделать? — Догадайся. — подмигнула Аяно и дьявольски улыбнулась. Цукишима испытывает вдруг разыгравшийся азарт и трепет внутри, пытаясь просчитать игру наперед, с целью откровенно пофлиртовать. Оскал с его лица никак не исчезнет, и они прожигают друг друга взглядом. Внезапно где-то из-за спины к Цукишиме подходит парень из его класса, говоря, что Цукишиму уже потеряли и им нужно вернутся к работе. Он неожиданно вежливо соглашается, вместо грубого возражения, и говорит что скоро подойдет.  Смотрит на Аяно ещё несколько секунд с блестящими глазами и исчезнувшей улыбкой от того, что их разлучают. Он очень хочет остаться, но не может. Коротко попрощавшись, почти как малознакомые, он ушел с товарищем, оставив Аяно одну глупо улыбаться, наплевав на криво поклееный плакат.

***

Начало летних каникул и несколько дней после последней встречи в коридоре прошли незаметно. на удивление, Аяно разблокировала его авансом. Они снова вели переписку, но без той вульгарности и двойных намеков, сохраняя тонкую грань вежливости. Провокационных фотографий не было, что его радовало и пугало одновременно. Сообщения были реже, но для Цукишимы это было благословением с небес. Часто, особенно на людях, он делал вид, что кому-то пишет в телефоне, но на самом деле ждал сообщений от неё, как послушный питомец, и блаженно скалился с едва заметным румянцем, когда она все таки писала первая. Эти несколько дней, вновь вдохнувший в него ту нежность и трепет от того, что он снова имеет доступ к ней, даже на расстоянии возвращал жизни ярких красок, и он вновь мог дышать полной грудью. Его преследовало стойкое ощущение, что все возвращается обратно, что даровало чувство спокойствия и бесконечной любви, от которой он даже испытывал желание петь или вдруг пуститься в пляс. Чего он, конечно же, не делал. И даже мама заметила изменения — сын непривычно улыбается как дурак за ужином, пялясь в телефон, и однажды она не сдержалась  — Что, тебе девочка пишет? — с теплой улыбкой спросила мама.  Цукишима, от всепоглощающего стыда  ничего не ответил, а лишь смущенно спрятал телефон, зарываясь с головой обратно к ужину, даже не придумав глупую ложь в оправдание, пока Акитеру рядом тихо хихикал, задавая неловкие вопросы. — Ну ничего себе! Правда девчонка? Ты когда успел-то? Она красивая? Покажешь? — Нет. — О, значит точно девчонка. Что, она не смогла найти кого-то посимпатичнее? Мама понимающе улыбалась, а Цукишима медленно начал вставать из-за стола с посудой, двигаясь к кухне, желая запереться в своей комнате и больше никогда не выходить. — Ты скажи ей, что у тебя есть брат- красавчик, вдруг она захочет познакомиться. — Ты староват уже, поищи кого-нибудь своего возраста. На почте, или в доме престарелых.  Мама на кухне тихо посмеивалась, а Акитеру рассмеялся, и продолжал накидывать ему издевательских вопросов. Цукишима поставил тарелку в раковину, и уже шел к себе наверх, игнорируя слова брата и чувствуя, что цена его позора полностью оправдана, если он общается с той, кто нравится.