Первая любовь...

             В этом году лето было теплым, но дождливым, даже очень. Выходить из дома не хотелось от слова совсем, но Джехёну и не надо было. В свой законный выходной он хотел провести дома со своей семьёй, посмотреть фильм, приготовить ужин, хотя бы попытаться помочь и главное — не думать о работе. Но Тэёна вызвали в компанию, и ему пришлось уехать, пообещав закончить все дела как можно быстрее. Джехён на это не надеялся, он знал, что вышел за перфекциониста до мозга костей, но злиться на него даже не думал. Сам таким был. А вот Минхён, их старший сын, явно был не слишком рад отъезду родителя в их общий выходной. Минхён — или как он сейчас предпочитает, чтобы его называли, Марк — всегда был привязан к Тэёну немного больше, чем к Джехёну. Это не было обидным, разве, что в самом начале, это было чем-то привычным.              — Пап, — Марк, сел на противоположный конец дивана, нервно водя пальцем по мягким пижамным штанам с Человеком-Пауком, успокаивая себя, — а какая была твоя первая любовь? — Мальчик упрямо смотрел вперед, отказываясь смотреть на родителя, боясь смотреть в глаза. Привычка, появившаяся ещё в детстве, при неудобных вопросах смотреть куда угодно, но не в глаза.              — Моя первая любовь? — Задумчиво повторил Джехён и улыбнулся уголками губ. С кухни послышался вскрик Джисона и тихое ворчание Джено, его попросили покормить младшего брата и видно что-то пошло не так, как он ожидал. Погода была сегодня на удивление хорошая, солнце светило прямо в окно из-за чего пол в том месте нагрелся. Тэëн просил зашторить окна, когда уходил, но про это все забыли, как только он вышел за дверь. Марк сверлил взглядом выключенный телевизор и ждал его ответа, поглядывая на него через отражение. В такие моменты он очень похож на Тэëна, такой же настойчивый, но делающий вид, что это не так. — Она была со вкусом сладкой черешни и запахом тёмного шоколада. Но горький шоколад я тогда не любил, а мальчишка казался мне смешным, неказистым и каким-то маленьким, хотя и был старше на год. Он жил от нас через несколько домов с бабушкой и старшей сестрой, а его родители работали в Сеуле и приезжали крайне редко. Мы же приезжали туда на каникулы и некоторые выходные. Я не помню, как мы познакомились или подружились, но помню, что везде бегал с ним. Ну, или за ним. У них в саду росли вишни, яблоки и облепиха, но его бабушка любила варить компот только из вишни и кизила, даже яблочные делала очень редко, хотя яблок у них было очень много, а вишню мы таскали постоянно, она не говорила, что нельзя лишь иногда ворчала, что после нас везде косточки остаются. — От таких далеких, но счастливых воспоминаний в груди стало тепло. Кажется, только вчера он сбегал к другу, и они вместе шли на речку или в лес, возвращаясь затемно.              — Пап, я тебя не спрашиваю о детской влюблённости, — Марк недовольно насупился и закатил глаза. А Джехëн пожал плечами, как бы говоря, что раз его что-то не устраивает, то рассказывать он больше ничего не будет. Марк ещё немного обиженно посопел, но через минуту повернулся к нему всем телом, — а что с ним стало? Ну, с тем мальчиком?              — Когда мы приехали в одни из выходных, я прибежал к ним домой, как это было обычно, но ни сестры, ни его там уже не было. Госпожа Ким, его бабушка, сказала что-то вроде: «у их родителей, наконец-то, проснулась совесть, и они захотели забрать их в город, но опять не спросили их мнение». И назвала их фиговыми родителями. — Улыбка Джехëна стала шире и будто бы ярче. Он откинулся на спинку дивана и отбросил телефон на стол. Хлопок о стол был не сильным, но Марк почему-то подпрыгнул.              Тогда это прозвучало как страшный приговор, а сейчас, вспоминая бурчащую и явно расстроенную госпожу Ким, становилось смешно. Она не хотела показывать, что ей не нравилось, что её внуков, которых она растила сама вот уже семь лет, от неё забрали. Но, не стесняясь в высказываниях, ругала дочь и её мужа за то, что не спросила детей, а просто поставили перед фактом, что с начала нового учебного года они будут учиться в городе. Вырывая их из знакомой и уже привычной обстановки, от неë и друзей, и бросая в новую незнакомую и не похожую на ту, к которой они уже привыкли.              — И ты больше его не видел? — Марк немного придвинулся, смотря на отца уже открыто.              — Видел. И не раз, но не понимал, что это он.              — Как это?              — Я вырос, он вырос, да и много времени прошло с нашей последней встречи. Я просто не узнал в ярком подростке с духом бунтаря того милого пацана из деревни. А он не видел во мне никого, пытаясь сбежать из-под родительского контроля и напрочь разрушить все их ожидания.              — Но папа говорил, что ты был паинькой в школе, как ты смог с ним поладить вновь?              — Тяжело. У него была своя небольшая компания друзей, они втроем были, не разлей вода. Меня к нему тянуло невероятно, а его ко мне, но он был как запуганный кот и вечно шипел, стоило подойти слишком близко. Это доставляло некоторые неудобства.              — А как это было?                            

***

                    Он не помнил, с чего и как началась их дружба, просто в какой-то момент он обнаружил себя сидящим на каком-то старом полуразвалившемся сарае, собирающим иргу на чужом огороде под аккомпанемент подначивания мальчика из соседских домов. Он был одет в растянутую серую майку с множеством цветных пятен, в шорты из старых джинс и желтые девчачьи кроссовки. Он широко улыбался, обнажая щелочку меж зубов, где ещё недавно был молочный клык и вечно подбивал на шалости. Джехён не был против, совсем нет, просто ему за эти шалости от родителей прилетало намного больше, чем ему от бабушки и сестры. В свои семь он был почти самостоятельным и имел свои обязанности по дому, зная, что пока всё не сделает, никуда идти не может. Старый большой рыжий кот был его вечным спутником и ходил за ним по пятам, требуя внимания и еды, тот с радостью и каким-то особым трепетом таскал его с собой, куда бы ни пошёл. В лес он его, конечно же, не водил, но в основном они ходили вместе.              У Ёни всё тело было в синяках и ссадинах. Стёсанная кожа, обработанная зеленкой, царапины и разбитые коленки, заклеенные пластырями, чаще белыми, иногда цветными. Откуда то или иное ранение он не признавался и никогда не жаловался, что больно. Но в глазах порой стояли слезы, не потому что больно, просто обидно. Обидно, что споткнулся на ровном месте, обидно, что свалился с велика, обидно, слушать причитание бабушки, что внук у неё растяпа. Больно может, и было, но признавать это он этого не хотел никому. Только один раз по секрету признался, что не думает, что ему вообще разрешено жаловаться. Бабушке с ним тяжело, у сестры и без него дел много — он просто не имеет право пожаловаться, поэтому он улыбается. Если же боль сильнее, чем то, что он мог вытерпеть, говорил, что просто обидно. Обидно, что дорога кривая, обидно, что велик не тот, не свой, а старый сестринский, обидно, что бабушка отругала. Делал то, что делали многие другие дети — делал виноватыми всех и вся кроме себя.              Его руки всегда были в краске, в меле или земле. Его комната вся в набросках и книгах, особенно в книгах по астрономии, ведь игрушек у него почти не было, а телевизор работал с переменным успехом. Но Ёни не переживал из-за пропущенной серии любимого мультика, он тащил Джехёна на речку, ловить мальков, чтобы покормить Юту — того самого кота, — и смеялся. Громко так. Живо. В глазах Джехёна он был искрой, к которой подходить страшно, но так завораживающе любоваться. Его хотелось держать близко. Об него хотелось греться.              Последняя их встреча выпала как раз на середину лета, когда вишня начинала созревать, а поля были усеяны яркими цветами, которые так любил Ëни. Джехëн не был уверен, что зовут его именно так, но все называли его именно так. Даже его старшая сестра называла его так или когда находилась в хорошем настроении — розочкой и солнышком, как и их бабушка.              Они приехали в деревню на папиной машине ближе к обеду и должны были провести там неделю. Джехён был рад провести неделю со своим лучшим другом. Ему через несколько дней должно было исполниться десять, и он купил для него подарок. Мама попросила не убегать сразу же, как они приедут, а сначала пообедать с ними и помочь разобрать вещи. Джехён согласился, но про себя уже несколько раз закатил глаза.              Когда он прибежал к дому госпожи Ким, время уже близилось к вечеру. Через несколько часов он должен был вернуться домой. Или папа придёт, чтобы забрать его, если они снова засидятся, что бывало не редко. Звонок как обычно не работал, а если кричать, то можно переполошить всю улицу, и бабушка Ëни будет ругаться. Но это и не пригодилось, как только он подошёл, из привычно скрипящей калитки вышла Тэми, старшая сестра Ëна, и, улыбнувшись, впустила его во двор, сказав, что Ëн с бабушкой в саду, собирают вишню. Бабушка Ким мягко улыбнулась ему, а Ëни повалил на землю, когда, не рассчитав силы, спрыгнул с дерева, чтобы обнять друга. Чистая футболка Джехёна моментально окрасилась в грязно-красный и зелёный, но больно или обидно не было. Было хорошо. Тихий смех госпожи Ким был искренним, а еë ворчание, просто для вида.              Ему налили компот из вишни и кизила, и усадили за стол, угощая лепешками с луком и сыром. В доме как всегда из сладкого был лишь темный шоколад, такой же противный, как и марципан, что мама любила покупать к новогоднему столу. А потом они засели в комнате Ëни, играя в старый компьютер, который очень сильно висел, но это было не важно. Важен был только Ëн рядом и его громкий смех. Папа пришёл забирать его, когда было время ложиться спать. Уходить не хотелось, но он мог прибежать утром, поэтому это не казалось такой уж трагедией, как например, когда они уезжал в город, оставляя Ëни в деревне.              Но утром Ëн пришёл к нему сам. Он сказал, что рано утром приехали его родители, и бабушка попросила его погулять до обеда.              — Скорее всего, они опять будут ругаться, — пожал плечами мальчик, рисуя палочкой на земле кружочки. Он любил рисовать и делал это очень хорошо. Дедушка Ча, живший на соседней улице, учил его с пятилетнего возраста и был ему почти как родной.              — Почему ты так решил? — мама Джехёна подошла к ним и села рядом, принеся с собой банку свежего молока, от соседки справа, и печенье, которое они привезли из города. Не такое вкусное, как домашнее госпожи Ким, но тоже неплохое. Папа сидел с ними почти с самого начала. Он сел на ступеньку выше, чем Ëн, и гладил его по голове и шее. Джехён совсем не ревновал, ему даже нравилось, что его папе нравился его лучший друг. Юта растянулся на ступеньках, подставляя живот солнцу и рукам мамы Джехёна, тихо мурлыча, словно маленький трактор.              — Бабушка всегда просит нас погулять, когда собирается с кем-то ругаться, а с родителями она ссорится часто, — легко ответил Ëн, принимая из рук мамы Джехёна печенье, благодарно улыбаясь. — Бабушке не нравилось, что она должна была за нами присматривать, но потом привыкла и теперь не может нас отпустить от себя, но ей не нравится, что родители не уделяют нам должного внимания и приезжают раз в три месяца. Нам с Тэми всё равно, нам и здесь нравится, но привыкнуть к деревне сначала было трудно.              Папа взъерошил волосы Джехёна, когда он подавился молоком, и улыбнулся своей липкой улыбкой. Мама вздохнула, но тоже улыбнулась и пригладила торчащие в разные стороны волосы Ëна. Несколько минут они сидели в тишине. А потом Джехён вспомнил, что видел вчера на веранде новый мольберт и холст с начатым пейзажем, какого-то поля. Там было очень много жёлтого и зелёного, но выглядело ещё не закончено, и мальчик не мог узнать место.              — Что ты вчера рисовал? — Джехён поставил банку, и наклонился ближе к Ëну.              — Дедушка разрешил сходить с ним на пленэр, мы рисовали поле за рекой. Это всего в пятнадцати минутах отсюда. Но у меня ещё не совсем получается. Я не успел закончить к сумеркам и нам придётся сходить туда ещё раз.              — Пленэр?              — Это когда выходишь куда-то и рисуешь сразу с натуры, — палочка в руках Ёни сломалась, и он тяжело вздохнул, будто это была трагедия, поворачиваясь к Джехëну, — дедушка говорил, что смысл в том, чтобы передать всё цвета разом.              — Понятно, — задумчиво протянул мальчик, пару раз кивая для убедительности. Но, если честно, он не совсем понял, что это. Хотя раз это нравиться Ёни, то это интересно. Наверное.              — Ëни, ты хочешь стать художником, когда вырастешь? — спросила мама Джехëна, протягивая им салфетки, чтобы они вытерли рот об них и не пачкали рукава или подол футболок.              — Хочу. Но бабушка сказала, что за это платят мало и нужно идти на дизайнера, Тэми тоже так сказала.              — И всё же, выбирать тебе, — сказал отец, устраивая свой подбородок на макушке Ëна.              — Я знаю, но до этого ещё далеко. И вообще, — тон мальчика стал немного твёрже и возмущение. Он посмотрел на друга, чуть прищурившись и надув губки, — Джехён, когда в следующий раз захочешь посмотреть мои работы — не трогай рисунки руками!              — Почему нет?              — Нельзя! Вдруг испортишь! Ты никогда в музее не был? Там даже таблички висят: «экспонаты руками не трогать»!              — Это странно, — Джехён насупился на упрёк друга. Мама Джехёна коротко посмеялась и ушла в сторону скудного огородика. У них не было такого же многообразия, что и у бабушки Ким, да и в основном их участок был засажен преимущественно цветами, но так было даже лучше. Прополка грядок не самое веселое занятие, а свои цветы мама защищает, и лишний раз их с отцом не подпускает. Мало ли, сломают ещё её розы или гортензии, или не дай Бог потопчутся на ландышах, а рядом с горшками с петуниями даже дышать порой страшно, а ведь они у них на каждом шагу и ни по одному.              — И ничего не странно. Главное в искусстве — это смотреть, но не трогать руками, иначе, в чем смысл?              — Все эти правила, странные и ненужные. Зачем вообще трогать картины?              — Потому что разные люди бывают, а правила не странные и нужные. И ты же решил, что залезть в не до конца высохшую краску хорошая идея, почему другие не подумают так же?              — Как будто бы эти таблички кто-то слушает, — обиженно буркнул Джехён, понимая, что этот спор ему не выиграть. Впрочем, как обычно.              — Джехёни, а ты уже думал, кем хочешь стать, когда вырастешь? — спросил Ёни, тяжело вздохнув и переводя тему, наклоняясь назад, облокачиваясь на ноги отца Джехëна, и притягивая кота к себе на колени, зарываясь в мягкую шерсть руками.              — Я хочу быть похожим на своего кумира! — воодушевлено воскликнул Джехён смотря на Ёна, его волосы аккуратно гладил отец Джехёна и смотрел на сына с хитрой улыбкой. Он знал, что его единственный ребёнок не просто так привёл этого мальчика в их дом. И то, что он постоянно бегал к нему и ходил чуть ли, не махая хвостиком, хотя хвоста у него не было, было подтверждением догадки. И смотрел он на этого соседского мальчика, как на свои любимые конфеты в яркой шуршащей упаковке. Это умиляло обоих родителей и бабушку Ким тоже, только в этом она никогда не признается.              — У него разбитая рожа, — фыркнул Ёни, недовольно поджимая губы. Его бабушка не любила, когда он смотрел мультики про супергероев, но чаще просто ворчала, а не выключала их. А любимым супергероем Джехëна был Капитан Америка, и он всегда ходил с маской на лице, либо разукрашенный синяками и ссадинами. Это смотрелось некрасиво и больно. А Ëну больше нравился Баки, ну, или Локи. Хотя супергероями их назвать можно с большой натяжкой. Да и представить себя похожими на них он не мог. Один пытался поработить мир, а над другими ставили опыты сумасшедшие фашистские ученые, сделав из него совершенную машину для убийств. Ему таким не стать. Но это было не важно.              — Но он сделает всё ради мира, — пожал плечами Джехён, улыбаясь другу. Тот если и был против, то ничего не сказал, но недовольный взгляд был красноречивее многих слов. — Не делай такое лицо. Я уверен, ты тоже этого хочешь.              — Не приписывай меня к своему безумству, — буркнул мальчик, демонстративно отворачиваясь от него под громкий хохот отца.              Бабушка пришла через час с корзиной свежих яблок, тех самых кисло-сладких, от которых непроизвольно кривится лицо, но они самые вкусные. Она грустно смотрела на внука, и, прижав его груди, тихо просила прощение сначала у родителей Джехёна за такой ранний визит внука без предупреждения, а потом и Ёна. Джехён не понимал за что, но Ëни знал, и ничего в ответ не говорил, смотря своими большими грустными глазами.              День рождения Ёни прошёл тихо. Не то чтобы это было плохо, просто не привычно. Людей было не много, да и взрослых гостей было больше, чем детей. Ëни улыбался также ярко, а вот его сестра была слишком молчаливой и всё время обиженно косилась на родителей. Цепочка, которую Джехён купил ему в подарок, была слишком длинной для него сейчас, но Ëни она понравилась. А торт бабушки Ким был безумно вкусным, хоть и непривычным. Не было ни украшений на верхушке, ни крема в больших количествах, да и коржи были не бисквитные, а какие-то тонкие и было их много. Родители Ëну подарили бесполезный набор юного учёного, для детей дошкольного возраста, который никому не понравился, а вот от фокусов с мыльными пузырями дедушки Ча были в восторге все. Хоть бабушка Ким его потом поругала за то, что он потратил почти всё моющее средство, но ему было всё равно. Он отдаст ей завтра из своих запасов, и она об этом забудет.              В тот вечер они сбежали ото всех к реке. Точнее, это была не совсем река, скорее ручей. Широкий ручей, не слишком глубокий и быстрый, обросший по берегу камышами и шатким деревянным мостом, который каждый год весной уносило течением. Они сидели на земле, бросая в воду, попадающиеся под руку камни и молчали. Солнце близилось к горизонту, окрашивая небо в розовый, облака медленно проплывали, принимая причудливые формы. Было тепло и мягкий редкий ветер трепал их волосы.              — Мы всегда будем вместе? — тихо спросил Ён, теребя браслеты на руке. Их подарила Тэми, заткнув отца, когда он попытался назвать их ненужным девчачьим барахлом. Он давно уже потерял право им что-то запрещать.              — Всегда, — согласился Джехён, беря его за руку. Он видел, как его папа так делает, когда мама волнуется и ей это помогало. Ён смотрел на него, ища что-то в глазах.              — Не люблю я это слово. Его никогда не сдерживают. — Ёни едва заметно улыбнулся, вытягивая руку из хватки Джехёна. Он поджал ноги к себе, обхватывая их руками и положив на них щеку. Он смотрел на Джехёна, долго и почти не моргая. Он не верил.              — А я сдержу, — Джехён подсел ближе, обхватывая плечи Ёна своими руками и прижимая к себе так сильно, как только мог. — Даже, если нам придётся расстаться, я найду тебя! Я всегда буду рядом, даже, если ты больше этого не захочешь!              Ёни улыбнулся. Слабо, еле заметно, но искренне. Его глаза блестели не от слез, возможно, от бликов воды и солнца, а может Джехёну это просто показалось, но он был прекрасен.              — Ты самый красивый, самый лучший, самый мой, — тихо, будто признаваясь, в чём-то самом сокровенном, прошептал Джехён. Он прекрасно видел, как краснеют уши Ёна, но не стал об этом говорить. Он бы всё испортил.              — Ребят! Пошли домой, а то вас уже потеряли, — Тэми кричала их с дороги, точно зная, где они и чем занимаются. Они довольно часто сбегали сюда, когда хотели поговорить так, чтобы им не мешали. И она знала, что, возможно, это их последний шанс побыть наедине, побыть вместе. Но время уже было позднее и взрослые начали переживать, а она и так сдерживала их слишком долго.              Они уехали через неделю. Ëни провожал их от ворот, а Джехëн прижимал к себе небольшой холст с жёлто-зелёным пейзажем. Тем самым, что стоял на веранде в день его приезда. Он еле уговорил старшего мальчика отдать его ему на память. Бабушка Ким даже помогла уговорить внука, ворча, что эти картины им уже ставить некуда. Накануне Джехëн даже уговорил дедушку Ча взять его на этот их пленэр на то поле с одуванчиками и лютиками, недалеко от реки и леса. Но больше его туда не возьмут. Дедушка Ча хоть и добрый, но к искусству относился очень щепетильно, и то, что Джехëн отвлекал Ëни, ему не нравилось. Он позволял мальчикам бегать, но часто напоминал, что надо закончить картину. Ëни улыбался, и дедушка ему всё прощал. Но Джехён не Ёни, его так просто не простят.              В следующий раз они приехали туда в октябре, на выходные. Джехён привычно побежал к другу, но вместо него и сестры у ворот сидела бабушка Ким с вязанием и корзинкой мягкой серой пряжи. Рядом с ней сидела еë соседка и что-то причитала, а в ногах лежал знакомый рыжий кот. Госпожа Ким выглядела непривычно грустно и какой-то опустошённой. Будто кто-то обломал все ветки у вишни или Ëн опять опрокинул свои краски на новый ковёр. Увидев его, бабушка Ким тяжело вздохнула и сказала, что Ëни и Тэми больше у неë нет. Ругалась на свою дочь, которая забрала их и выглядела подавлено, хоть и не хотела это сильно показывать, но еë пальцы дрожали, а вязание путалось. Можно было бы это списать на старость и холод, но она была не той, на кого возраст сильно влиял, да и не такой уж и старой она была. В свои шестьдесят с малым она с лёгкостью могла работать наравне с молодёжью и даже лучше.              Джехëн сильно расстроился, он никогда не думал, что когда-нибудь его связь с Ëни оборвётся, а телефона у него не было. Поездки в деревню стали не такими радостными. Было ощущение, что он потерял какую-то частичку себя. Иногда, заходя в гости к бабушке Ким, он мог застать звонок Ëни и его сестры бабушке. Но это было так редко и коротко, что лучше бы их вообще не было. От этого лишь сильнее скучать начинаешь. В деревню их больше не привозили, а ждать стало невыносимо. Наверное, именно поэтому он начал приходить всё реже. А потом и поездки в деревню стали редкостью. В средней школе нагрузка стала больше и Джехëну приходилось зубрить учебники лишь бы оставаться где-то в начале списка.              Старый друг начал теряться в прошлом. Лицо мальчика в памяти понемногу тускнело и стиралось. Картина желтого поля на стене в его комнате висела почти на том же месте, как дорогое сокровище. Как память. Как что-то ценное. А обещание хоть и хранилось где-то на подкорке мозга, но уже не казалось чем-то осуществимым.                     

***

      — О чем шепчетесь? — Джено вышел из кухни с чумазым Джисоном на руках. Его чёрная растянутая майка, которая вообще-то не его, местами была в пятнах от яблочного пюре и каши. Сам виновник беспорядка улыбался, сидя на руках старшего брата и обвив грязными ручонками его шею.              — Папа рассказывает о своей первой любви, — пожал плечами Минхён, пытаясь сдержать писк умиления от вида своих младших братьев. Ни для кого не секрет, что он их обожает, но, если Джисон пока позволял выражать свою привязанность, как тому вздумается, то Джено чаще закатывал глаза и пытался сбросить с себя вес его внимания. Он очень редко позволял старшему брату вывалить на себя всю его любовь, ещё реже он показывал эту привязанность первым по отношению к любому, кто не являлся Тэëном или Джисоном.              — О, я тоже хочу послушать, — сказал Джено, подкидывая мальчика, чтобы устроить соскальзывающего Джисона удобнее, — подождите две минутки, я умою это чудо и вернусь.              Джисон улыбался отцу, но не рвался к нему. Мальчика вполне устраивало находиться в руках брата, но умываться мальчик без боя не хотел. Воду Джисон почему-то не очень любил. Ванная еще, куда не шло, но всё остальное было чуть ли не табу для ребенка. Как Тэён каждый раз уговаривал его умыться и почистить зубы для Джехёна загадка. А Джено так не умел и, умывая мальчика, заливал почти весь пол ванной и свою одежду.              Джено ушёл, а Джехён с Минхёном остались сидеть в тишине. Вибрация телефона подростка редко доносилась из кармана пижамных штанов с Человеком-Пауком — подарок от друзей на день рождения — но он не торопился проверить, кто и что ему написал. Боялся, что таким образом спугнет момент.              Из ванной слышались визги Джисона и тихое бормотание Джено, который, толи уговаривал брата на более легкое прохождение этой процедуры, толи просто пытался отвлечь ребенка от воды. Через несколько мгновений из ванной выбежал Джисон без футболки и Джено с залитыми водой шортами и без майки, в которой он утром сидел за завтраком. Тэён сказал, что это была его майка, но мальчики часто таскали вещи родителей, и бороться с этим они уже устали, поэтому спускали им это с рук. Джехён, потому что его вещи брали реже и только, чтобы ходить дома, а вот одежду Тэёна парни носили с большим удовольствием. Он любил одежду и красиво одеваться, экспериментировать со стилями и образами, и большая часть их гардероба была заполнена именно его вещами и Джехён, на самом деле, не был против, даже, когда, несмотря на огромное количество шмотья, Тэён таскал его худи и футболки, хоть и утопал в них. А мальчики были слишком похожи на его мужа, чтобы злиться.              — Эта мелочь, просто катастрофа, — Джено плюхнулся на кресло рядом с диваном, которое Тэён заставил приобрести Джехёна в честь появления у них Джено, и мужчине всегда казалось забавным, что именно оно стало любимым у их среднего сына.              — У твоего брата кризис трёх лет, — пожал плечами Джехён, смотря, как Джисон развалился на ковре у телевизора, где до того, как Джено унёс его завтракать, они с Тэёном листали большую энциклопедию про космос. Картинки в этой книге были и правда, впечатляющими, Джехён сам провёл пару вечеров, листая страницы, не особо вчитываясь в их содержание.              — Ему четыре, — возразил Минхён, нахмурив брови, но мужчину это не убедило, и он улыбнулся шире.               — У него он начался позднее, не мешайте ему чувствовать себя самостоятельным.              — Что-то на руках папы он не стремится к самостоятельности, — фыркнул Джено, натягивая на себя кем-то брошенную на спинку кресла толстовку. Она пахла еле заметным одеколонам и краской. Скорее всего, это кофта Тэёна, или она очень долго соседствовала с его вещами.              — О вас я могу сказать то же самое, — замечание Джехёна было проигнорировано со всех сторон.