Не расколюсь, клянусь

      Его тошнило.       Вдох.       Легкие наполнились морозным декабрьским воздухом, чуть обжигая и отрезвляя. Но тревога никак не хотела отступать, вгрызлась в него глубоко, хер выгонишь. Рука до белых костяшек сжимала ручку небольшого чемодана, будто приросла к нему.       Выдох.       Воздух медленно вышел из легких, и чья-то рука тут же опустилась на его плечо в приветственном жесте, возвращая к реальности.       — Че не заходишь, Мирик?       Голос Бори резонировал с внутренним напряжением и обычно невозмутимым выражением лица самого Мирослава, но отчего-то улыбка так и норовила расползтись по его лицу.       — Да так. Задумался, — отрезал он коротко и позволил улыбке прорезаться на своем лице, позволяя новоиспеченному капитану затащить себя в их буткемп.       Все было таким же, как он помнил, будто он отсюда и не уходил никогда. Димас лежал на диване, тупо уставившись в экран телефона, но тут же подлетел к Мире, стоило ему его завидеть. Боря же давно утопал куда-то наверх, пока Андрюха Тнир предпринимал безуспешные попытки разговорить своего нового тиммейта. Андрей много улыбался, прям дохрена, подумал Мирослав, и вдруг под ложечкой засосало.       — Зоооунтикс.       Он знал, что если сейчас обернется, то увидит довольную улыбку и такие родные глаза-полумесяцы. Но он не обернулся, заставляя Даню томиться в ожидании. Мирослав давно признался сам себе, что ему нравилось изводить Крышковца, ведь Даня лип, как банный лист, ко всему, от чего не мог добиться реакции. Плахоте нравилась сама мысль, что Даня лип именно к нему.       С другой стороны, ему было стыдно, он чувствовал себя виноватым. За то, что свел их общение к минимуму, пока был на перерыве; за то, что даже сейчас избегал его взгляда; был рад видеть друга и до дрожи боялся, что его самого видно насквозь.       Даня не церемонился: просто подошел и уткнулся ему в грудь, пока тот раскрывал свои объятия. Мирослав почувствовал, как его собственное сердце забилось быстрее, чуть отстранился и улыбнулся искренне, бегая глазами по знакомым чертам лица. Боже, прекрати на него пялиться.       Донк отлипнул от него, стоило телефону зазвонить в кармане штанов. Даня отошел в сторону, и на его лице расползлась такая странная, неправильная улыбка. Плахотя же следил краем глаза за ходящим из стороны в сторону другом, пока внутри у него расползалось что-то едкое, неприятное. Так не улыбаются звонящей маме, друзьям, родственникам. Но парни не давали Мирославу ухватиться даже за тень этой мысли, закидывая вопросами, шутками и обсуждениями предстоящих игр.

***

      Радость, предвкушение, нервозность. Все это пришло одновременно и поселилось в груди Мирослава, когда его распределили в одну комнату с Даней. За эти две недели на буткемпе Мира влился в команду, будто и не было этих нескольких месяцев перерыва, и его снова накрыло, как прежде.       Непреодолимая сила всегда тянула его к Крышковцу: желание помочь, защитить, заботиться — все это он был готов отдать без остатка, но в какой-то момент Мирослав понял, что этого было мало. Он вдруг захотел большего, и вот тогда это стало проблемой. Как бы он ни старался отгонять дурные мысли, как бы ни старался дистанцироваться после совместных игр и побед, как бы ни старался думать о чем-то другом, он всегда возвращался к Дане. И к этой невидимой красной нити, что была обмотана, казалось, тысячу раз вокруг его собственного запястья.       За эту пару недель он много говорил с Даней, они вместе смеялись с тиктоков, смотрели демки и вместе их анализировали, а еще много касались друг друга. И если для Крышковца это было чем-то привычным, то Мирика это все прошибало током. И боже, как же ему нравилось это чувство.       Номер отеля в Аттарде был отличным. Они заселились, поиграли праки, а потом у них была парочка свободных часов перед матчами. Мирослав лежал на кровати их номера, вперив глаза в потолок, много думая об игре и немного о Дане. А потом много о Дане и совсем немного об игре — и так по кругу. Он посмотрел на пустую кровать справа: на ней были разбросаны Данины толстовки и футболки, которые он впопыхах вытаскивал из дорожной сумки; кажется, он раньше Миры пришел в номер, видимо, чтобы помыться — в комнате все еще чувствовалась легкая влажность — и переодеться после интенсивных тренировок.       Желание, закравшееся в голову, заставило Зонтикса сесть на кровати и закатить глаза. Нервно почесав запястье, он рванул к соседской кровати, будто боясь растерять весь дух по пути, протянул руку к чистой зеленой футболке и с сомнением поднес ее ближе.       Она еле уловимо пахла самим Даней. Да, тот самый легкий запах, который Мира чувствовал каждый раз, стоило Крышковцу опустить свою голову на его плечо, когда они проводили время в общем зале на диване. Мирослав прикрыл глаза, провел кончиком носа по ткани, — и о боже, — на секунду ему почудилось, будто он касался самой кожи Дани, распаляя воображение. Нельзя, нельзя, нельзя. Плахотя вдохнул настолько глубоко, насколько позволяли легкие, в жадной надежде остаться в моменте, прежде чем он снова одернет себя.       Когда в дверь легонько постучали костяшками, Мирослав откинул футболку обратно, а сам сел на кровать, утыкаясь в телефон, и стыдливо начал мять шею. Адреналин подскочил в крови, а сам он чувствовал себя вором-недоучкой, которого чуть было не поймали за кражей. Идиот, прекрати себя накручивать.       Даня радостным вихрем влетел в номер, хитро прищурившись.       — Ни от чего тебя тут не отвлекаю? — с очевиднейшим намеком спросил он. Мирослав привычно ухмыльнулся в ответ, не отрываясь от экрана телефона.       — Я бы выбрал для этого туалет, — и поднял глаза на тиммейта.       Даня переодевался в игровое джерси, стоя к нему спиной. Мира позволил себе задержать задумчивый взгляд на его хрупкой спине, борясь с желанием обнять… друга. Но вместо этого лишь устало провел рукой по лицу, как обычно, борясь со своими неправильными желаниями. Он не мог ответить даже самому себе, почему так отчаянно гнал их подальше. Может, он просто боялся? И этот страх настолько был невыносим, что он предпочитал убегать от него. Временами Мирослав ненавидел себя больше всего на свете.       — Ты че так смотришь? — слова Дани выдернули его из своих мыслей, и он понял, что так и не отвел от него глаз. — У нас матч скоро, не хочешь шмотки поменять?       Мирослав еще пару секунд задумчиво смотрел на Даню, а потом быстрым движением стянул с себя футболку, аккуратно положил ее рядом и подошел к стулу, на котором висело его джерси. Стоя спиной, он не заметил, как Даня задержал взгляд на его поджаром теле и сильных руках чуть дольше, чем следовало. И быстро отвернулся, с досадой смотря на свою левую руку.       Лифт был забит под завязку, отчего Мирославу и Дане пришлось жаться друг к другу. Вдох — и он почувствовал нотки легкого морского бриза, которых раньше не было. Он сделал еще вдох. И еще. Нахмурился, анализируя. Склонился к Даниному уху и прошептал чуть слышно:       — У тебя новый парфюм?       — Нет, — Мирославу показалось, будто тот улыбнулся, но двери лифта открылись, выпуская их. — Погнали, — Даня поправил волосы привычным жестом и поманил за собой. Мира заметил, что на руке Крышковца не было его любимого браслета. Тревога снова начала зарождаться где-то в глубине живота. Но он отогнал ее, как и всегда, ведь сейчас не было ничего важнее их матча с Монголами.

***

      Они победили, прошли дальше. Все вокруг были рады, жали руки, поздравляли, но на лице Мирослава мрачной тенью залегло беспокойство, бурля в нем наряду с радостью от победы.       Следующими на сцену шли Соколы. Их команды шли друг другу навстречу, Даня плелся в самом конце цепочки, позади самого Мирослава. Все здоровались и жали руки. Спустя несколько шагов, будто почувствовав чужое отсутствие, Мира обернулся.       На языке появился мерзкий привкус, но лицо его оставалось бесстрастным. Он смотрел на эти улыбки, на эти слишком долго соприкасавшиеся руки; видел, как Осипов передал Дане его браслет, а тот ему улыбнулся так легко, так… невыносимо знакомо? Илья что-то прошептал Дане на ухо и кинул на Мирослава мимолетный взгляд, прежде чем они наконец разошлись.       Нервы были ни к черту. Он хотел курить, пойти и прямо сейчас скурить пол-пачки, чтобы подавиться этим ментолом, лишь бы избавиться от этого тошнотворного чувства. Но выйти на террасу получилось только ближе к вечеру.       Мирослав забрался в дальний угол, держа сигарету в губах в поисках зажигалки. Похлопал себя по карманам и тихо выругался: забыл ее в номере в куртке, а сам вышел наружу в одной толстовке.       Мирослав считал себя идиотом. Как показала практика, он мог послать к черту свой перерыв и все те попытки перестать думать. Он понял, что больше не мог убегать от очевидного факта, что он…       — Прикурить?       Чужие локти облокотились на перила рядом с ним, и Мира почувствовал, будто его ноги потяжелели.       — Давай.       Илья потянулся к нему ближе, но даже пробирающий мальтийский ветер не смог бы унести с собой этот невыносимый запах чужого парфюма с такими знакомыми нотками свежести.       Дым жег легкие, ментол расползался по нёбу, а глаза Мирослава были готовы прожечь в вечернем небе дыру. Между ними будто происходил молчаливый диалог. Сам Илья не курил, просто стоял рядом, смотрел на профиль Плахоти, бегал глазами по его чертам и наконец хмыкнул:       — И что он только в тебе нашел?..       Внутри что-то надломилось. И правда, что можно было найти в таком трусе, как он? Он даже сам себе не мог признаться, как сильно любил своего невероятно талантливого тиммейта, как ценил его щедрость и чувство юмора, его открытость и дружелюбие; он не мог признаться, что каждое объятие он желал почувствовать на себе больше всего на свете; врал сам себе, что не представлял, как целовал его нежную кожу, где сам Даня только пожелал бы; что был готов сделать для него что угодно, лишь бы он продолжал улыбаться ему своими глазами-полумесяцами.       Сигарета закончилась слишком быстро, легкие работали на износ от подступавших чувств. Мирослав выдохнул последний клуб дыма, но все еще молчал, молчал уже, скорее, по привычке, потому что молчание всегда спасало. У Ильи вдруг зазвонил телефон.       — Не переживай, я скоро буду, — ответил он кому-то, отведя взгляд в сторону, с такой неприкрытой нежностью, отчего черная дыра внутри Мирослава начала только больше разрастаться. Забавно, но он всегда думал, что эта красная нить, ведшая к Дане, была прочна, словно сталь; словно ничто не могло разорвать их с Даней связь. Он даже смел подумать, будто это однажды окажется взаимным. Но теперь было слишком поздно, и Мирослав стоял на этой промозглой террасе с сигаретой в руке, с горечью смотря на свое запястье.       Илья, повесив трубку, снова вперил в Плахотю изучающий взгляд.       — Не понимаю, о чем ты.       Показалось, будто Илья отшатнулся от такого холодного ответа, подняв брови в удивлении. На его лице вообще много чего было написано, он читался, словно открытая книга. Может, именно это привлекло Даню в Илье? С Осиповым, должно быть, не надо было гадать, о чем он думал, можно было так легко получить все то, чего не мог дать Мира.       Потушив сигарету об ограждение, Плахотя без лишних слов развернулся и пошел на выход, бросив напоследок пустой взгляд. Поднялся на лифте на нужный этаж, встал перед номером, гипнотизируя дверь, даже постучался костяшками прежде чем войти.       И ничуть не удивился, когда номер оказался пуст. Ему даже не нужно было гадать, где и кого ждал сейчас Даня; кого он будет целовать и с чьим запахом потом вернется в их номер.       Мирослав заснет с комом у горла, с подступающей тошнотой, а на утро не скажет ни слова. Как всегда привык это делать.