Новогодние сувениры

***

Декабрь набирал силу, вползая в Нурдаль долгими синими сумерками и короткими, бледными днями, когда солнце, будто из чувства долга, лишь на пару часов показывалось из-за горной гряды, окрашивая снег в розовато-золотистые тона. Воздух стал звонким и хрустальным, мороз сковал фьорд по краям тонким, кружевным льдом, а каждое дыхание превращалось в облачко, живущее целую историю, прежде чем раствориться. Чонгук обнаружил, что его взгляд теперь автоматически ищет в окне движение. Он больше не просто смотрел на свою работу, а будто делил внимание между верстаком и той жизнью, что кипела напротив. Это раздражало его, эту новую, невольную привычку. Но избавиться от нее было так же сложно, как перестать слышать тиканье часов. Пуансеттия стояла на подоконнике в его маленькой квартире на втором этаже, над мастерской. Он не стал оставлять ее внизу, среди запахов лака и металла. Это казалось… неуважительным по отношению к хрупкости цветка. Каждое утро, пока варился кофе в старой эмалированной турке, он машинально проверял землю в горшке пальцем и, если та была сухой, подливал воды. Растение, будто чувствуя эту скупую заботу, распушилось еще больше, и кремовые прицветники отливали теперь легким, едва уловимым розоватым румянцем по краям. Однажды, в середине декабря, когда снег валил густыми, тяжелыми хлопьями, затягивая город в белое, беззвучное одеяло, в мастерскую вошел не Тэхен. Дверной колокольчик (который Чонгук давно хотел снять, но все руки не доходили) звякнул резко и неожиданно. На пороге стоял мужчина, лет тридцати, высокий, с безупречной, почти театральной осанкой и лицом, которое журналы без колебаний назвали бы «с классическими, скульптурными чертами». На нем была длинная, стильная, черная зимняя куртка, дорогие темные джинсы и ботинки, на которых снег таял с обидной быстротечностью. Его взгляд, умный и слегка оценивающий, скользнул по интерьеру мастерской, прежде чем остановиться на Чонгуке. — Добрый день, — сказал мужчина. Голос у него был бархатистым, низким, с легкой, едва уловимой насмешливой ноткой. — Вы мастер Чон? — Да, — коротко ответил Чонгук, не отрываясь от шлифовки столешницы. Он узнал в нем родственные, корейские черты. Но в отличие от Тэхена, чьи корейские черты были размыты яркой индивидуальностью, этот человек излучал это как некий статус. — Ким Сокджин, — представился гость, сделав пару шагов вперед. Он не стал протягивать руку, засунутую в карман, лишь слегка кивнул. — Я брат того несносного солнечного зайчика, что оккупировал помещение напротив. Чонгук почувствовал, как в его груди что-то екнуло. Брат. Значит, у того бедлама есть корни, семья. Он медленно выпрямился, отложив наждачную бумагу. — Чон Чонгук. Чем могу помочь? Сокджин улыбнулся. Улыбка у него была красивой, ровной, но не согревающей. Скорее, анализирующей. — Собственно, я по его поручению. У него, как обычно, бардак в голове и в документах. Ему нужны ящики. Для своих… цветочных композиций. Прочные, натуральные, «дышащие», как он изволил выразиться. Нарисовал даже что-то, — Сокджин достал из внутреннего кармана куртки сложенный вчетверо лист бумаги и протянул его Чонгуку. Тот развернул его. И на секунду его профессиональное спокойствие дало трещину. Это был не чертеж. Это было нечто среднее между детским рисунком и абстрактным экспрессионизмом. Карандашные линии прыгали, были то жирными, то едва заметными. Изображенные ящики напоминали то ли домики для гномов, то ли космические корабли. Были стрелочки, непонятные пометки на корейском и несколько нарисованных цветков, больше похожих на улыбающиеся солнца с лепестками. Чонгук поднял взгляд на Сокджина. Тот смотрел на него с веселым ожиданием в глазах, явно наслаждаясь моментом. — Он… всегда так? — не удержался Чонгук. — С пеленок, — с легким вздохом подтвердил Сокджин. — Его мозг работает в каком-то другом измерении. Но, должен признать, в своем безумии он часто гениален. Эти ящики… они ему нужны для праздничных наборов. «Новогодние сувениры», называет он это. Земля, луковицы гиацинтов или нарциссов, которые можно выгнать к весне, немного мха, какие-то его засушенные безделушки. Хочет, чтобы ящик был частью подарка. Не просто тарой, а… продолжением идеи. Чонгук снова посмотрел на рисунок. Сквозь хаотичные линии он начал проступать замысел. Не форма, а намерение. Ящик как гнездо. Как домик для обещания весны. Это было… нестандартно. — Размеры? Количество? Сроки? — спросил он деловым тоном. — Все здесь, внизу, — Сокджин указал пальцем на угол листа, где, после долгих поисков, Чонгук действительно обнаружил столбик из цифр, написанных более аккуратным почерком. Видимо, это была работа самого Сокджина. — Десять штук. До двадцать третьего декабря, в идеале. Он готов заплатить. Я прослежу, чтобы не торговался и не пытался расплатиться пирогами. — Пироги? — невольно переспросил Чонгук. — Вы еще не пробовали его выпечку? — Сокджин поднял бровь. — Поверьте, это особая форма русской рулетки. Иногда — шедевр, иногда — угроза здоровью. Он учится. С энтузиазмом, достойным лучшего применения. Разговор замер. Сокджин изучающе смотрел на Чонгука, а тот чувствовал себя под этим взглядом немного как экспонат. — Тэхен говорит, вы мастер от бога, — вдруг произнес Сокджин, его тон стал чуть мягче. — Он у меня… особенный. Видит людей насквозь. И очень редко ошибается в них. Если он вас хвалит — значит, вы того стоите. Чонгук не знал, что ответить. Комплименты всегда смущали его, а этот, переданный через брата, звучал особенно странно. — Я просто делаю свою работу, — пробормотал он, отводя взгляд к рисунку. — Именно так и говорят те, кто делает ее хорошо, — заметил Сокджин. — Ладно, я не буду вас задерживать. Моя миссия выполнена. Договорились? Десять ящиков по этому… эскизу, к двадцать третьему? Чонгук еще раз взглянул на бумагу. В его голове уже начали рождаться образы: светлая липа для легкости, углы, скругленные ручной фрезой, пазовое соединение вместо гвоздей для чистоты линий… — Двадцать четвертого утром будут готовы, — поправил он. Он никогда не обещал того, что не мог выполнить безупречно. — Даже лучше, — кивнул Сокджин. Он повернулся к выходу, но на пороге задержался. — И, мастер Чон? — Да? — С ним нужно… терпение. Он как щенок. Слишком много энергии, слишком много любви. Но если он выбрал вас объектом своего внимания, считайте это знаком высшего доверия. И редкостного невезения одновременно. С этими словами Сокджин вышел, оставив после себя легкий шлейф дорогого парфюма с нотками сандала и холодного воздуха. Чонгук остался один с безумным рисунком в руках. Он подошел к окну. В витрине «Vinterblomst» Тэхен, в очередном нелепом свитере (в полоску, как у зебры), что-то азартно объяснял пожилой паре, размахивая веткой с шишками. Он ловил каждое его слово, улыбаясь. Потом мужчина обнял жену за плечи, и они оба закивали. «Объект внимания», — повторил про себя Чонгук слова Сокджина. Это звучало как диагноз. Он развернул рисунок снова. Улыбнулся ли он? Нет, конечно нет. Это была просто нервная реакция на абсурд. Но в углах его губ все же замерло что-то, отдаленно напоминающее смягчение. Работа над ящиками началась на следующий день. Чонгук выбрал липу — древесину мягкую, податливую, с тонкой, однородной текстурой и теплым, медовым оттенком. Она была не такой статусной, как дуб, не такой выразительной, как орех, но в ней была какая-то тихая, домашняя доброта. Она подходила. Он перенес «чертеж» Тэхена на ватман, превратив хаос в четкие, изящные линии. Ящики должны были быть невысокими, широкими, с низкими бортиками. Он решил сделать дно решетчатым, из тонких реек, для дренажа и «дыхания». Углы скруглил, придав форме плавность. Это уже не были просто ящики. Это были лотки, колыбели для будущего роста. Он погрузился в работу с привычной, почти медитативной сосредоточенностью. Шуршание рубанка, снимающего тончайшую, почти прозрачную стружку, скрип лучковой пилы, запах свежего среза — все это было его молитвой, его мантрой. Но сегодня в эту мантру вплетался новый мотив. Он ловил себя на том, что представляет, как в эти ящики будут укладывать землю, луковицы, мох. Как они будут стоять на полках у Тэхена среди цветов и гирлянд. Какими руками он будет к ним прикасаться… Дверь в мастерскую открылась. Не Сокджин, с его холодной элегантностью. И не клиент. Тэхен стоял на пороге, весь запорошенный снегом, как пряничный человечек, обсыпанный сахарной пудрой. В руках он держал небольшую картонную коробку, от которой шел соблазнительный, согревающий душу запах — имбирь, корица, мед, сливочное масло. На нем был тот самый полосатый свитер и поверх — короткое драповое пальто цвета горького шоколада. На голове — шапка-ушанка с меховыми отворотами, делающая его похожим на молодого, озорного пилота из старого фильма. — Привет! — выдохнул он, и от его дыхания поднялось целое облако пара. — Я… я принес образец оплаты. Авансом. Он подошел, поставил коробку на свободный угол верстака и снял шапку. Волосы были примяты и торчали в разные стороны. Щеки и нос горели румянцем от мороза. — Образец оплаты? — переспросил Чонгук, откладывая стамеску. — Ну да! — Тэхен открыл коробку. Внутри, на пергаментной бумаге, лежало с полдюжины имбирных печений. Но это были не идеальные, фабричные звездочки и домики. Они были… индивидуальными. Одно было в виде причудливой птицы с огромным клювом, другое — в форме кривоватого сердца, третье напоминало абстрактный цветок. Все они были щедро покрыты белой сахарной глазурью, которая местами потекла, создавая причудливые узоры. — Это имбирные человечки… ну, в моей интерпретации. Я их пек всю ночь. Джинни-хён говорит, они… своеобразные на вкус. Но я старался! Он посмотрел на Чонгука с таким смешением надежды и робости, что тому стало почти неловко. Чонгук молча взял одно печенье — то, что было похоже на птицу. Оно было твердым, тяжелым. Он откусил маленький кусочек. Вкус обрушился на него лавиной — пряный, острый, очень сладкий. Имбиря было, пожалуй, слишком много. Корица тоже заявляла о себе во весь голос. Но где-то в послевкусии чувствовался тонкий оттенок апельсиновой цедры и что-то еще, неуловимое, может, кардамон. Это было… неидеально. Очень неидеально. Но в этом была какая-то трогательная, искренняя попытка. — Нормально, — сказал Чонгук, доедая печенье. Тэхен просиял, будто ему вручили «Оскар». — Правда? Ой, спасибо! — Он снял пальто, бросил его на стул и подошел поближе, заглядывая на верстак. — Ой, вы уже начали! Это липа? Какая она светлая… И пахнет чудесно, как липовый мед. Он потянулся, чтобы прикоснуться к отшлифованной доске, но остановил руку в сантиметре от поверхности, боясь оставить след. — Можно? — спросил он тихо. Чонгук кивнул. «Почему я разрешаю?» — промелькнуло у него в голове, но было уже поздно. Тэхен кончиками пальцев, нежно, как прикасаются к лепестку розы, провел по гладкой древесине. Его лицо стало сосредоточенным, почти благоговейным. — Она… теплая. Даже сейчас, в холоде. Не такая, как стекло или металл. Живая, — прошептал он. Потом поднял глаза на Чонгука. — Спасибо, что взялись за этот заказ. Я знаю, мой рисунок был ужасен. Джинни-хён сказал, что вы даже не рассмеялись в лицо, а это высшая похвала. — У рисунка была… идея, — медленно сказал Чонгук, отводя взгляд. Ему было неловко под пристальным, золотистым взором Тэхена. — Ее можно было уловить. — Вы уловили! — обрадовался Тэхен. — Я вижу по форме. Вы сделали углы мягкими. И дно… решетчатое! Это гениально! Корни же должны дышать, они же не в тюрьме. Он засмеялся, и смех его прозвучал в мастерской, как звон хрустального колокольчика, абсолютно чуждый этому пространству, но почему-то не разрушающий его гармонию, а добавляющий в нее новую ноту. — Я не хотел вас отвлекать, — вдруг спохватился Тэхен. — Я просто занес… ну, и посмотреть. Я пойду. Но он не уходил. Он стоял, разглядывая инструменты, заготовки, готовые изделия на полках. Его взгляд скользил с неподдельным, жадным интересом. — Вы всегда один работаете? — спросил он наконец. — Да. — Не скучно? — Нет. Здесь тихо. — Тишина бывает разная, — задумчиво сказал Тэхен. — Иногда она дружелюбная, а иногда… как в пустой церкви. Очень громкая. Эти слова задели Чонгука за живое, попали точно в незащищенное место. Он резко посмотрел на Тэхена. Тот не смутился, лишь мягко улыбнулся. — У меня в магазине тоже часто тихо, особенно вечером. Но это другая тишина. Растения ведь тоже дышат. И если очень внимательно слушать… — Он притих, будто прислушиваясь. — Ничего не слышно, конечно. Но чувствуется. Чонгук не ответил. Он взял еще одно печенье из коробки — на этот раз в форме сердца. Откусил. Оно было таким же пряным и неидеальным. — Вы… давно в Норвегии? — спросил Тэхен, опершись бедрами о край другого верстака. — Пять лет, — коротко ответил Чонгук. — А мы с Джинни — два. Он переехал по работе в Осло, а я… я просто последовал за ним. Скучал. А потом нашел этот городок на фотографиях и влюбился. Сказал Джинни, что открываю магазин здесь, хочешь ты того или нет. Он покричал немного, но потом помог. Он всегда помогает. В его голосе звучала такая теплая, братская привязанность, что Чонгук почувствовал легкий укол… не зависти, а скорее, ностальгии по чему-то, чего у него никогда не было. Его собственные отношения с семьей были ровными, прохладными, как переписка по деловым вопросам. — А почему цветы? — неожиданно для себя спросил Чонгук. Тэхен задумался, его взгляд стал мягким, расфокусированным. — Потому что они недолговечны. Потому что их красота мимолетна. И поэтому она бесценна. Ты не можешь отложить ее на потом, на «когда-нибудь». Ты должен любоваться ею сейчас, в эту секунду. И дарить ее другим — тоже сейчас. Это напоминание. Что все важно именно в момент, когда это происходит. И что даже увядая, они оставляют семена. Или память о запахе. Или засушенный лепесток в книге. Ничто не исчезает совсем. Он говорил это просто, без пафоса, как о чем-то само собой разумеющемся. И в этих словах была целая философия, противоположная всему, во что верил Чонгук. Он верил в постоянство, в вечность дерева, в то, что можно создать нечто, что переживет тебя. А тут ему говорили о ценности мига. — Дерево живет сотни лет, — возразил он тихо. — И это прекрасно! — живо откликнулся Тэхен. — Но разве от этого тюльпан, который цветет неделю, менее прекрасен? Он просто другой. Как… как снежинка. Уникальная, сложная, и — раз, растаяла. Но пока она летит, она идеальна. Он подошел к окну. На улице снова начал идти снег, крупные, пушистые хлопья медленно кружились в свете фонарей. — Вы когда-нибудь бываете в «Тихой гавани»? — вдруг спросил он, обернувшись. «Тихая гавань» — это был бар через две улицы, куда Чонгук иногда заходил после особенно долгого дня, чтобы выпить один бокал темного эля и послушать тихий джаз. — Иногда, — настороженно ответил он. — Там сегодня с семи до девяти — вечер глинтвейна. Хозяйка, фру Элин, варит его по старинному рецепту, с гвоздикой, кардамоном и портвейном. Я иду. Если… если вам тоже захочется согреться. Не обязательно, конечно! — он быстро замахал руками, словно отгоняя саму возможность давления. — Просто… там будет тепло и пахнуть апельсинами. И фру Элин всегда дает дополнительную палочку корицы. Он надел шапку, затем пальто, снова превратившись в укутанный, мешковатый комок. — Спасибо за печенье, — снова сказал Чонгук, потому что больше не находил слов. — Спасибо вам, что едите его! — Тэхен сиял. — До свидания, Чонгук-сси. И не трудитесь слишком усердно. Даже мастерам нужен перерыв. Он ушел, и снова в мастерскую ворвалась струя холода, смешанного теперь с запахом снега, имбиря и чего-то неуловимого, личного — может, шампуня с запахом кокоса или просто счастья. Чонгук остался один. Он доел печенье в форме сердца. Оно было приторно-сладким, но где-то внутри, сквозь сахар, пробивалась острая, почти жгучая нотка имбиря, щекотавшая горло и согревавшая изнутри. Он подошел к окну. Тэхен, подпрыгивая на ходу, чтобы стряхнуть снег с ботинок, скрылся за поворотом. «Тихая гавань». Глинтвейн. Дополнительная палочка корицы. Он взглянул на часы. Было без четверти семь.

***

Бар «Тихая гавань» и правда был тихим. Небольшое помещение с низкими, потемневшими от времени деревянными балками на потолке, стенами, обитыми темным деревом, и длинной, полированной до зеркального блеска стойкой из ясеня. За стойкой царствовала фру Элин. Ей было за шестьдесят, но выглядела она значительно моложе — высокая, статная, с густыми седыми волосами, уложенными в строгую, но элегантную прическу. Ее лицо, с четкими, умными чертами и пронзительными голубыми глазами, хранило следы былой красоты и целую жизнь спокойной мудрости. Она носила простые темные платья и всегда — фартук с вышитым у ворота национальным норвежским узором. Говорила она негромко, но ее голос, низкий и мелодичный, был слышен в любом уголке зала. Она знала всех и все в Нурдале, но ее знание не было сплетничающим — оно было глубоким, принимающим. Когда Чонгук, после получаса внутренней борьбы, толкнул тяжелую дубовую дверь бара, внутри действительно пахло апельсинами, корицей и жженым сахаром. Воздух был густым, теплым и уютным. За столиками у окон сидело несколько местных — двое стариков играли в шахматы, пара средних лет тихо беседовала над бокалами красного вина, а у стойки, на высоком табурете, сидел Тэхен. Он уже снял свое громоздкое пальто и сидел в том же полосатом свитере, склонившись над большей глиняной кружкой, из которой поднимался ароматный пар. Рядом с ним на стойке лежал блокнот, и он что-то быстро рисовал в нем, прикусив кончик карандаша. Фру Элин, увидев Чонгука, слегка приподняла бровь — единственный признак удивления. Она кивнула ему, приветствуя. — Добрый вечер, мастер Чон. Нечастая честь. Чонгук кивнул в ответ, снял свое простое черное пальто и повесил его на крючок у входа. Он чувствовал себя немного не в своей тарелке. Он предпочел бы столик в углу, но все они были заняты. Оставалась только стойка. Он подошел и сел на табурет через два от Тэхена. Тот поднял голову, и его лицо озарилось такой яркой, неподдельной радостью, что Чонгук почувствовал, как по его щекам разливается легкий жар. Он не улыбнулся в ответ, лишь слегка кивнул. — Вы пришли! — прошептал Тэхен, будто делясь великой тайной. — Глинтвейн, — сказал Чонгук фру Элин, избегая прямого ответа. — С портвейном или без? — спросила она, уже наливая темно-рубиновую жидкость в маленькую медную кастрюльку. — С. Она кивнула и принялась нагревать напиток на маленькой конфорке за стойкой, добавляя в него ломтики апельсина, пару звездочек бадьяна и щепотку чего-то из маленьких фарфоровых мисочек. — У вас, кажется, новый постоянный поклонник, мистер Ким, — сказала она, обращаясь к Тэхену, но глядя при этом на Чонгука. Ее голос был полон добродушной иронии. — Старая фру Нюгорд только что заказывала у него букет для своей дочери и полчаса рассказывала всем, какой он милый и как чудесно он подбирает цвета. Говорит, он ей напоминает ее внука, который в Бергене. Тэхен смущенно покраснел. — Она просто добрая. И у нее прекрасный вкус. Она выбрала альстромерии и эвкалипт. — Альстромерии — символ дружбы и преданности, — заметила фру Элин, переливая готовый глинтвейн в высокую стеклянную кружку и украшая ее палочкой корицы и долькой апельсина. Она поставила кружку перед Чонгуком. — Пейте осторожно, горячо. И вот вам вторая палочка, как юным цветочным принцем обещано. Она подмигнула Тэхену. Тот засмеялся. Чонгук взял кружку. Теплота стекла приятно обжигала ладони. Он сделал маленький глоток. Напиток был согревающим, сложным, с глубоким винным вкусом, оттененным цитрусами и пряностями. Он был… хорош. Очень. — Спасибо, — сказал он. — Всегда пожалуйста, — фру Элин принялась вытирать бокалы. — Мастер Чон, а вы будете делать что-то особенное к праздникам? Кроме заказов, конечно. Чонгук покачал головой. — Нет. — А жаль, — вздохнула она. — Ваши шкатулки — лучший подарок для драгоценностей. Моя внучка до сих пор хранит в той, что вы сделали пять лет назад, свои первые сережки. Говорит, что это ее «сундук с сокровищами». Чонгук молча кивнул. Он помнил тот заказ. Маленькую шкатулку из вишни с потайным замком. — А вы, фру Элин? — спросил Тэхен, откладывая блокнот. — У вас здесь будет праздничное украшение? — О, обязательно! — ее глаза засветились. — Мой сын привезет из леса маленькую елочку. Мы ее поставим в углу, украсим старыми игрушками — некоторые еще от моей матери. И гирляндой с теплыми лампочками. Здесь должно быть уютно, как в гостиной. Чтобы каждый, кто зайдет, чувствовал, что он дома, даже если его дом далеко. Она говорила это с такой простой, безусловной уверенностью, что Чонгук почувствовал странный ком в горле. Он сделал еще глоток глинтвейна, пытаясь его смыть. Дверь открылась, впустив пару новых посетителей — мужчину и женщину лет сорока, с раскрасневшимися от мороза лицами. — Элин, дорогая! Два глинтвейна, пожалуйста! — крикнула женщина. — Ужасная погода, но в магазине у этого милого корейского мальчика такой аромат стоял, что мы не удержались, купили венок на дверь! — Это не я милый, это ель милая, — скромно заметил Тэхен, и все засмеялись, включая новоприбывших. Чонгук наблюдал, как Тэхен легко и естественно вливается в разговор. Он отвечал на вопросы о том, как сохранить пуансеттию до весны, рассказывал забавную историю о том, как кот фру Нюгорд пытался съесть папоротник в его магазине, и смеялся вместе со всеми. Он был как солнце, вокруг которого невольно собирались люди, греясь в его тепле. И Чонгук, сидя в двух шагах от этого солнца, чувствовал, как его собственный, вечный внутренний холод начинает понемногу отступать. Не таять — нет, это было бы слишком сильно. Но отступать, как морозный узор на стекле, когда в комнате зажигают камин. Он допил глинтвейн. На дне кружки остались специи и размокшая долька апельсина. — Еще один? — спросила фру Элин. Он покачал головой. Одного было достаточно. Больше — и он мог потерять бдительность, а это было опасно. Он расплатился, кивнул фру Элин и Тэхену, который в ответ помахал ему рукой, не прерывая разговора с парой о преимуществах живых венков перед искусственными. На улице мороз ударил по лицу, отрезвляюще и резко. Снег перестал идти, небо прояснилось, и между быстро несущимися облаками проглядывали звезды — холодные, белые, бесконечно далекие. Чонгук застегнул пальто на все пуговицы и пошел по темной, заснеженной улице к своей мастерской. Он чувствовал себя странно. Не так, как обычно после бара. Обычно он возвращался в свою раковину с чувством выполненного долга перед обществом — да, он вышел, пообщался минимально, теперь можно снова погрузиться в работу на неделю. Сейчас же внутри было неспокойно. Как будто кто-то бросил камень в гладкую поверхность пруда, и круги расходились, нарушая идеальную гладь. Он поднялся в свою квартиру, включил свет. Пуансеттия на подоконнике в темноте казалась призрачным, бледным силуэтом. Он подошел к ней, потрогал землю. Была влажной. Он стоял так несколько минут, глядя на растение, а потом перевел взгляд в окно. В витрине «Vinterblomst» уже горел свет. Тэхен, вернувшись, наверное, дополнял какую-то композицию. Его фигура, согнутая над столом, была видна как темный силуэт на золотистом фоне. Чонгук отвернулся. Ему нужно было спать. Завтра — работа. Ящики. Десять штук. Четкие линии, точные соединения. Мир, который он понимал и контролировал. Но когда он лег в постель и закрыл глаза, перед ним стояло не дерево, а лицо с золотистыми глазами и улыбкой, способной растопить лед. И в ушах звучал смех, похожий на звон хрустального колокольчика. Двадцать второго декабря небо над Нурдалем почернело к полудню. Сперва подул резкий, порывистый ветер с фьорда, завывая в печных трубах и срывая с крыш шапки снега. Потом началась настоящая снежная буря. Снег не падал — он несся горизонтально, гонимый ураганным ветром, залепляя окна и заметая улицы за считанные минуты. Видимость упала до нуля. Фонари едва просвечивали сквозь белую пелену. Чонгук закончил последний ящик еще утром. Десять аккуратных, пахнущих медом и свежей древесиной лотков стояли в ряд на большом столе, готовые к передаче. Он проверял каждое соединение, каждую закругленную кромку. Работа была безупречной. Он подошел к окну, чтобы посмотреть на разгулявшуюся стихию. Улица была пустынна. Даже самые отчаянные местные попрятались по домам. Но в витрине «Vinterblomst» свет горел. И там явно происходило что-то неладное. Тэхен метался по магазину, и даже сквозь снежную пелену и двойное стекло было видно его отчаяние. Он что-то тянул, пытался поднять, махал руками. Потом он исчез из виду, и через минуту дверь его магазина распахнулась, выпустив наружу целый сноп света. Тэхен выскочил на улицу, одетый явно не по погоде — в том же полосатом свитере и без шапки. Ветер тут же подхватил его, отбросил к стене, снег залепил лицо. Но он не сдавался. Он пытался ухватиться за что-то над дверью — за ту самую гирлянду с желтыми лампочками. Одна сторона, видимо, оторвалась от крепления и теперь болталась, хлестая по стене и рассыпая искры. Это было опасно. Чонгук даже не успел подумать. Его тело среагировало само. Он натянул свое рабочее пальто, накинул капюшон, сунул ноги в тяжелые ботинки и выбежал из мастерской. Ветер встретил его ударом в грудь, словно живая, злая стена. Снег бил в лицо, слепил. Он опустил голову и пошел напролом, перебегая через пустынную улицу. Тэхен все еще боролся с гирляндой, пытаясь поймать ее и отключить от розетки, но ветер рвал электрический шнур из его рук. — Отойди! — крикнул Чонгук, перекрывая вой ветра. Его голос прозвучал хрипло, но властно. Тэхен обернулся. Лицо его было белым от снега и ужаса, глаза — огромными. — Она искрит! Может загореться! — Я вижу! Отойди и замри! Чонгук подошел к стене, оценил ситуацию. Крепление оторвалось из-за того, что Тэхен, в своем энтузиазме, прибил его в рыхлый раствор между кирпичами, а не в дюбель. Ветер сделал свое дело. Он снял с руки толстую рабочую перчатку, сунул ее в карман, и голой рукой, быстро, чтобы не ударило током (лампачки были низковольтные, но все же), перехватил провод в месте, где он был цел, и резко дернул. Вилка выскочила из розетки, спрятанной в нише. Искры прекратились. Гирлянда беспомощно повисла. — Заходи внутрь! — скомандовал он Тэхену, все еще держа в руке провод. Тот кивнул, с облегчением, и они ввалились в магазин, захлопнув дверь за собой. Тишина внутри, после рева бури, была оглушительной. Магазин был… теплым. И не только в плане температуры. Воздух был густым от запахов — хвои, земли, влажного мха, воска и тех самых пряностей, что витали вокруг Тэхена. Повсюду горели лампы — не яркие, а мягкие, создающие островки света. На полках стояли готовые композиции в горшках и вазах, на длинном деревянном столе лежали ленты, секаторы, разложены были материалы для букетов. И повсюду — его рисунки, открытки, засушенные цветы в рамках. Тэхен стоял, дрожа от холода и адреналина. Снег на его волосах и свитере начал таять, оставляя темные пятна. Он смотрел на Чонгука широко открытыми глазами. — Спасибо, — прошептал он. — Я… я так испугался. Я думал, все загорится. — Крепить нужно было в дюбель, — сухо заметил Чонгук, отряхивая снег с себя. — И не выходить в ураган в одном свитере. — Я знаю, я глупо… — Тэхен потер лицо руками, оставляя на щеках грязные полосы от тающего снега. — Просто я увидел искры, и у меня в голове сразу вспыхнуло: «Пожар! Все цветы! Все мои работы!» Его голос дрожал. Чонгук увидел, что он не просто дрожит от холода — он на грани паники. Видимо, этот маленький инцидент стал последней каплей после долгого, напряженного предпраздничного аврала. Чонгук огляделся. Его взгляд упал на небольшой электрический чайник на заднем прилавке. — У вас есть чай? — спросил он неожиданно даже для себя. Тэхен моргнул. — Ч-чай? Да… конечно. Много. Ромашковый, мятный, имбирный… — Сделайте имбирный. Для себя. И сядьте. Тон был не предлагающим, а приказывающим. Но в этой ситуации именно это и было нужно. Тэхен кивнул, словно робот, и поплелся к чайнику. Чонгук тем временем снял мокрое пальто и повесил его на спинку стула у входа. Он подошел к месту, где гирлянда вывалилась наружу. Осмотрел стену изнутри. Нужен был хороший анкер и пару минут работы. Он повернулся. — У вас есть дрель? Тэхен, наливавший кипяток в две кружки, обернулся. — Дрель? Нет… только молоток и гвозди. И то, молоток я вчера куда-то задевал… Чонгук вздохнул. — Ладно. Я принесу. Не паникуйте. Он снова накинул мокрое, холодное пальто и выскочил в бурю. Перебежка через улицу заняла меньше минуты, но казалась вечностью. Он схватил свою профессиональную дрель-шуруповерт, набор дюбелей и саморезов из мастерской и вернулся обратно. Тэхен сидел на стуле за прилавком, кутаясь в большой, вязаный плед цвета морской волны. В руках он сжимал кружку, из которой валил пар. Он смотрел, как Чонгук, с профессиональной легкостью, сверлит отверстие, забивает дюбель и закручивает мощный крюк. — Вы… вы все умеете, — тихо сказал Тэхен. — Это базовая вещь, — буркнул Чонгук, проверяя прочность крепления. — Теперь дайте сюда гирлянду. Тэхен встал, плед спал с его плеч, и он подал Чонгуку конец гирлянды с петлей. Их пальцы на мгновение встретились. Тэхеновы были ледяными. Чонгук быстро отвел руку, закрепил петлю на крюке, убедился, что все держится крепко, и воткнул вилку обратно в розетку. Гирлянда зажглась, ровным, теплым светом, освещая теперь не только витрину, но и часть потолка внутри. — Спасибо, — снова сказал Тэхен, но теперь его голос был спокойнее. — Я… я даже не предложил вам чай, а вы сами все сделали. Вот ваша кружка. Он протянул вторую кружку. Чонгук принял ее. Напиток был темно-янтарного цвета, пах имбирем, лимоном и медом. Он сделал глоток. Горячая жидкость обожгла горло и разлилась приятным теплом по всему телу. — Садитесь, — на этот раз предложил уже Тэхен, указывая на второй стул у маленького столика в углу, заваленного лентами и шишками. Чонгук сел. Неловкое молчание повисло между ними, нарушаемое только завыванием ветра снаружи и тихим бульканьем аквариума с рыбками на дальней полке. — У вас тут… много работы, — сказал наконец Чонгук, оглядываясь. — Да, — Тэхен обнял кружку руками. — Предпраздничный ажиотаж. Все хотят букеты для родных, композиции для стола, венки на дверь… Я не жалуюсь, мне нравится. Но иногда… иногда кажется, что я не успеваю вдохнуть. Что я просто бегу, бегу, а красота, ради которой все затевалось, ускользает. Он говорил это с непривычной для него грустью. Чонгук слушал, не перебивая. — А вы… вы всегда такой спокойный. Такой… цельный. Как ваше дерево. Вас ничто не может выбить из колеи. Чонгук почти фыркнул. Если бы он только знал. — Это иллюзия, — произнес он тихо. — Просто я давно научился не показывать, что выбит. Тэхен посмотрел на него с новым интересом. — А что вас выбивает? Прямой вопрос. Слишком прямой. Чонгук хотел отмахнуться, сказать «ничего». Но что-то в теплой атмосфере этого магазина, в уюте после бури, в усталом, открытом лице напротив заставило его быть чуть честнее. — Беспорядок. Непредсказуемость. Ожидания, которые не оправдываются, — сказал он, глядя в свою кружку. — Новый год? — угадал Тэхен. Чонгук кивнул. — Все эти разговоры о чудесах, о новых началах… Люди ждут, что в полночь что-то щелкнет, и жизнь изменится. Но ничего не меняется. Происходит смена числа в календаре. И все. Тэхен задумался, его пальцы водили по краю кружки. — А я думаю, что чудо — оно не в том, что что-то падает с неба. Оно в том, что ты в какой-то момент решаешь посмотреть на мир иначе. Или замечаешь что-то, чего не замечал раньше. Как… как прожилки на дереве. Они же были всегда. Но чтобы их увидеть, нужно остановиться, наклониться, прикоснуться. Может, Новый год — это просто повод остановиться. Взять паузу. И посмотреть. Он поднял глаза на Чонгука. В его золотистых глазах не было назидательности, только тихое, глубокое убеждение. — Ваши ящики, например, — продолжал он. — Для меня они уже чудо. Потому что неделю назад это была идея в моей голове и каракули на бумаге. А теперь они есть. Реальные. Теплые. И в них кто-то будет сажать луковицы, и через месяц-другой из них выглянет зеленый росток — еще одно маленькое чудо. Вы же помогли ему случиться. Чонгук молчал. Его грудь снова сжало от этого странного, щемящего чувства. Он был мастером. Он создавал предметы. Он не создавал «чудеса». Но когда Тэхен говорил об этом таким тоном, это не звучало пафосно или глупо. Звучало… правдиво. — Ящики готовы, — сказал он, меняя тему. — Можете забрать их завтра. Тэхен просиял, и его усталость будто мгновенно испарилась. — Правда? Ой, я не могу дождаться! Я уже подготовил землю, луковицы, мох… Завтра же начну собирать наборы! Ветер снаружи немного утих, перестав выть, теперь он лишь постанывал в щелях. Снегопад тоже, кажется, стихал. — Мне нужно идти, — сказал Чонгук, допивая чай. Он встал. Тэхен тоже поднялся. Плед спал с его плеч на пол. Он наклонился, чтобы поднять его, и в этот момент Чонгук, тоже наклонившийся за своим пальто, оказался рядом. Их головы почти столкнулись. Они замерли, находясь в сантиметрах друг от друга. Чонгук почувствовал его дыхание — теплое, пахнущее имбирем и медом. Увидел каждую ресницу, каждую порозовевшую от тепла пору на его коже. Увидел, как зрачки Тэхена расширились. В магазине стояла абсолютная тишина, и только тихий перезвон маленьких колокольчиков, висевших на дверце, нарушал ее, когда их касалась легкая дрожь от шагов. Тэхен медленно выпрямился. Чонгук тоже. — Спасибо, — снова сказал Тэхен, но на этот раз его голос был тише, интимнее. — За все. — Не за что, — пробормотал Чонгук, натягивая пальто. Он чувствовал, как кровь стучит у него в висках. Это было… непривычно. — Закрепление — пять минут работы. — Я не только про гирлянду, — мягко сказал Тэхен. Чонгук посмотрел на него, потом кивнул, не в силах найти слова. Он открыл дверь. На улице буря действительно утихла, превратившись в мягкий, почти ласковый снегопад. Улицы были завалены сугробами, и мир казался чистым, новым, заново рожденным. — До завтра, — сказал Тэхен ему вслед. — До завтра, — ответил Чонгук и шагнул в белую, тихую ночь. Он вернулся в мастерскую, в свою холодную, упорядоченную вселенную. Но что-то изменилось. Воздух здесь теперь казался не просто тихим, а… пустым. Ему не хватало запаха имбиря, мха и теплого дерева, смешанного с чем-то неуловимо-сладким. Он подошел к окну. В «Vinterblomst» еще горел свет. Тэхен, теперь уже в одиночестве, снова работал, его силуэт склонился над столом. Но теперь это зрелище не раздражало Чонгука. Оно вызывало в нем что-то другое. Что-то теплое, тревожное и бесконечно притягательное. Он потрогал пальцами край подоконника, где обычно стояла его кружка с кофе. Дерево было гладким, привычным. Но под кожей пальцев, казалось, все еще ощущалось мимолетное прикосновение других, холодных пальцев, и запах имбирного чая, смешанный со снежной бурей, стоял в воздухе, как обещание. Обещание чего-то, что вот-вот должно было случиться.