Новогодние сувениры

***

Двадцать четвертое декабря, канун Рождества, пришел в Нурдаль с тишиной. После вчерашней бури наступило затишье, морозное и ясное. Небо, вымытое штормом, было цвета бледного сапфира, по нему плыли редкие, перистые облака, окрашенные с юга розоватым отсветом невидимого солнца. Снег лежал нетронутым, искрящимся на солнце миллиардами алмазных брызг, и город замер в почтительном, домашнем спокойствии. Фьорд, темный и неподвижный, отражал небо и белые склоны, как гигантское, замерзшее зеркало. Улицы были пусты. Магазины, сделав последние, утренние продажи, закрывались к полудню. Жители расходились по своим домам, унося с собой завернутые в крафтовую бумагу подарки и запах корицы, чтобы готовиться к семейному ужину при свечах. Даже вездесущие чайки, кажется, притихли, устроившись на коньках крыш и наблюдая за миром с молчаливым, морозным любопытством. Мастерская «J.K. Woodcraft» была закрыта. Ящики, аккуратно упакованные в мягкую крафтовую бумагу и перевязанные джутовой бечевкой, стояли на столе у двери, дожидаясь, когда их заберут. Чонгук выполнил работу досрочно и безупречно. Теперь он стоял в центре опустевшего пространства, слушая тиканье часов и собственное дыхание. Он закончил все дела. Привел в порядок инструменты, подмел пол, вынес стружку. Он мог бы заняться личными проектами — там всегда было что довести до идеала. Но сегодня рука не поднималась взять резец. Сегодня тишина в мастерской была не медитативной, а гулкой. Та самая «громкая тишина пустой церкви», о которой говорил Тэхен. Он поднялся в свою квартиру. Комнаты, всегда опрятные до стерильности, сегодня казались особенно пустыми. На кухне стоял запах остывшего кофе. На подоконнике пуансеттия тянула свои кремовые звезды к слабому свету. Чонгук подошел, провел пальцем по листу. Растение было живым, упругим. Оно пережило бурю за стеклом, ничего не зная о тревогах своего дарителя. Он посмотрел в окно. «Vinterblomst» был открыт. Тэхен, видимо, разбирался с последними заказами или готовил свои «новогодние сувениры». Его фигура мелькала за стеклом, энергичная, даже сегодня. Чонгук видел, как к нему зашла фру Нюгорд — та самая, для внучки которой он когда-то делал шкатулку. Она вышла через десять минут с небольшим, изящно упакованным букетом в руках и широкой улыбкой на лице. Потом забежал почтальон Арне — молодой парень с рыжей бородой — не с почтой, а явно за последним подарком для девушки. Он вышел, пряча что-то маленькое в карман куртки и смущенно улыбаясь. Жизнь, обычная, теплая, человеческая, текла своим чередом прямо напротив. А здесь, по эту сторону улицы, была тишина и порядок. Чонгук отвернулся. Ему нужно было что-то делать. Принять душ. Приготовить простой ужин. Может, открыть бутылку красного вина, которую он купил себе «на праздник» несколько лет назад и все никак не мог найти для нее подходящего момента. Момент так и не наступил. Он как раз наливал в кастрюлю воду для пасты, когда внизу, у двери мастерской, раздался звонок. Не телефонный — дверной. Резкий, настойчивый. Никто не должен был звонить сегодня. Все уже разобрали свои заказы. Спускаясь по узкой деревянной лестнице, он чувствовал легкое, глупое ожидание. И когда он открыл дверь, это ожидание оправдалось. На пороге стоял Тэхен. Но не тот Тэхен, что носился по магазину в полосатом свитере. Это был другой человек. Усталый до мозга костей. Его обычно яркие глаза были притушены, под ними легли темные тени. Волосы, обычно растрепанные мило, сейчас были просто растрепаны. На нем было то же пальто темно зелёного цвета, но оно было расстегнуто, а под ним — простой серый свитер, заляпанный чем-то зеленым, вероятно, хлорофиллом от растений. В руках он держал две большие картонные коробки. — Я… я пришел за остальными ящиками, — сказал он голосом, в котором не осталось ни звона, ни энергии, только плоское, выжатое утомление. — И… принес вам это. Он поставил одну коробку на порог. Чонгук заглянул внутрь. Там лежали аккуратно упакованные наборы: в красивых, его ящиках из светлой липы уже была насыпана темная, влажная земля, в нее аккуратно вдавлены луковицы, сверху уложен мох, лишайники, сушеные ягоды брусники и шишки. В каждом был воткнут маленький флажок с надписью «Vinterblomst» и датой. Это были те самые «новогодние сувениры». Завершенные. Совершенные. — Это ваш экземпляр, — прошептал Тэхен. — Самый первый. С гиацинтом. Если поливать и держать в тепле, к февралю зацветет. Синим. Как… как зимнее небо перед рассветом. Чонгук молча взял коробку. Она была неожиданно тяжелой, живой. — Спасибо, — сказал он. Потом взглянул на Тэхена. — Вы выглядите ужасно. Тэхен попытался улыбнуться, но получилось что-то жалкое, кривое. — Не спал почти. Доделывал последние заказы. Потом собирал эти наборы. Ваши ящики… они оказались еще лучше, чем я представлял. Каждый — как маленький домик. Спасибо вам огромное. Он говорил автоматически, будто заученную речь. Его взгляд был стеклянным, устремленным куда-то в пространство за плечом Чонгука. — Заходите, — неожиданно для себя сказал Чонгук. — Вы замерзнете. Тэхен покачал головой. — Мне нужно еще десять коробок донести до почты, они закроются через час, а я обещал отправить… — Арне уже не будет на почте, — перебил его Чонгук. — Сегодня сочельник. Все закрыто с полудня. Тэхен замер, и на его лице появилось выражение полной, абсолютной растерянности. Как у ребенка, который только что понял, что потерялся. — Но… но я обещал. Люди ждут… — Они подождут до двадцать шестого, — сказал Чонгук твердо. — Сейчас вы зайдете внутрь. Выпьете чаю. Или что покрепче. А потом отнесете эти коробки обратно в магазин и пойдете спать. Он говорил тем же тоном, которым командовал во время бури. И снова это сработало. Тэхен беспомощно кивнул, поднял вторую коробку с ящиками (ту, пустую, для переноски) и переступил порог. Чонгук закрыл дверь, защелкнул замок. Звук был окончательным, отсекающим внешний мир. Теперь они были здесь вдвоем, в просторной, тихой мастерской, где пахло деревом и покоем. Чонгук провёл Тэхена наверх, в свою квартиру. Тот шел, как сомнамбула, позволяя вести себя. В прихожей он снял ботинки и пальто, и Чонгук увидел, что его носки тоже были в зеленых разводах. — Садитесь, — указал он на деревянный стул у кухонного стола. — Я сейчас. Он быстро разогрел куриный бульон, который у него всегда был в холодильнике на такой случай (хотя «такой случай» никогда не наступал), бросил туда горсть лапши и мелко нарезанную зелень. Пока суп варился, он налил в стакан воды и поставил перед Тэхеном. Тот сидел, сгорбившись, уставившись в стол. Его руки лежали на коленях, пальцы беспомощно шевелились. — Я все испортил, — тихо сказал он. — Я так хотел, чтобы все было идеально. Чтобы каждый набор был как маленькое чудо. А теперь они не отправятся вовремя. Я подвел людей. — Вы ничего не испортили, — сказал Чонгук, наливая суп в глубокую керамическую миску. — Вы просто выдохлись. Выпейте это. Он поставил миску перед Тэхеном. Аромат поднялся густым, согревающим паром. Тэхен машинально взял ложку, зачерпнул, поднес ко рту. Проглотил. Потом еще. И еще. Он ел медленно, но жадно, будто только сейчас осознал, что голоден. Чонгук сел напротив, налил себе воды и наблюдал. По мере того как теплое варево показало миску, в Тэхене происходили изменения. Плечи понемногу распрямились. Взгляд прояснился, вернулся из далеких далей к реальности — к миске, к столу, к Чонгуку. Цвет начал возвращаться к его щекам. Когда миска опустела, Тэхен поставил ложку и глубоко, с дрожью, вздохнул. — Спасибо. Это… это было то что нужно. — Вы давно ели? — спросил Чонгук. Тэхен задумался. — Вчера… вчера утром, кажется. Потом только чай и печенье. Чонгук покачал головой. Безумец. Романтичный, наивный безумец, способный убить себя ради того, чтобы чей-то праздник стал чуть красивее. — Подождите здесь, — сказал он и вышел из кухни. Он вернулся через минуту с бутылкой того самого красного вина и двумя бокалами. Он налил понемногу в каждый, поставил один перед Тэхеном. — Выпейте. Медленно. Тэхен послушно взял бокал, понюхал, сделал маленький глоток. Его глаза закрылись. — Каберне, — прошептал он. — С нотками черной смородины и… дуба. Чонгук удивленно поднял бровь. — Вы разбираетесь? — Нет, — Тэхен слабо улыбнулся. — Просто однажды Джинни водил меня на дегустацию. Я запомнил несколько слов, чтобы звучать умно. Но это действительно хорошее вино. Он отпил еще, и теперь его взгляд стал более осознанным. Он оглядел кухню — строгую, функциональную, с минимумом вещей. Его глаза остановились на пуансеттии. — Она жива. И выглядит счастливой. — Я поливал, — просто сказал Чонгук. — Спасибо, — Тэхен снова улыбнулся, на этот раз теплее. Он откинулся на спинку стула, бокал в его руках казался хрупким и огромным. — Сегодня… сегодня странный день. Все куда-то спешат, чтобы потом остановиться. А я… я все время куда-то бежал, а теперь остановился и не знаю, что делать. — Вы можете ничего не делать, — сказал Чонгук. — Сегодня для этого самый подходящий день. Тэхен посмотрел на него. — А вы? Что вы будете делать? Чонгук пожал плечами. — То же, что и всегда. Паста. Вино. Возможно, почитаю. — Одни? — спросил Тэхен, и в его голосе не было осуждения, только тихое, печальное удивление. — Да. Мне так комфортно. Они помолчали. За окном окончательно стемнело. В городе начали зажигаться огни — не уличные фонари, а огни в окнах домов: теплые, желтые, домашние. Снег снова начал падать, медленно, крупными хлопьями, кружащимися в свете от витрин. — Знаете, — тихо начал Тэхен, глядя на вино в бокале, — я всегда верил, что в канун Рождества случаются чудеса. Не большие, не глобальные. Маленькие. Что-то в воздухе меняется. Границы между реальным и возможным становятся тоньше. Может, это просто самовнушение. Но… я люблю в это верить. Чонгук не ответил. Он слушал. — Когда я сегодня утром собирал последний набор, тот, что вам, я думал о вас, — продолжил Тэхен, не поднимая глаз. — Думал о том, как вы держали стамеску. Как сосредоточенно смотрели на дерево. Как пахнет ваша мастерская. И… и как вы выглядели, когда спасли мою гирлянду. Серьезный. Сосредоточенный. Сильный. И в тот момент, среди всей этой суматохи, мне стало спокойно. Как будто нашел точку опоры. Он наконец поднял глаза. Золотистые искры в них горели в полутьме кухни. — Вы для меня стали таким маленьким чудом, Чонгук-сси. Неожиданным. Тихим. Но очень, очень реальным. Слова повисли в воздухе, густые, как запах вина и хвои, тяжелые, как снег за окном. Чонгук чувствовал, как сердце его забилось гулко, глухо, будто стараясь вырваться из ледяной клетки, в которой он держал его годами. Его пальцы сжали ножку бокала так, что костяшки побелели. Он хотел сказать что-то циничное. Что чудес не бывает. Что он не чудо, а просто человек, который хорошо делает свою работу и предпочитает одиночество. Но слова не шли. Они застревали в горле, потому что впервые за долгие годы кто-то смотрел на него не как на ремесленника, не как на угрюмого соседа, а как на нечто ценное само по себе. И этот взгляд был теплее любого камина. — Я… — он поперхнулся, откашлялся. — Я не знаю, что на это ответить. — Не нужно ничего отвечать, — мягко сказал Тэхен. — Просто знайте. Он допил вино, поставил бокал на стол. Потом взглянул на часы. — Мне, наверное, пора. Я задержал вас. И мне нужно эти коробки… ну, куда-нибудь пристроить. Он встал. Его движения были уже не такими разбитыми, но все еще медленными, усталыми. — Оставьте их здесь, — неожиданно сказал Чонгук. Он тоже встал. — В мастерской. Места много. Завтра… послезавтра отправите. Тэхен смотрел на него широко открытыми глазами. — Вы уверены? Я не хочу быть обузой. — Вы не обуза, — резко сказал Чонгук, раздраженный этим словом. — Вы просто устали. Оставьте коробки и идите домой. Спать. Тэхен стоял, колеблясь. Потом кивнул. — Хорошо. Спасибо. Они спустились обратно в мастерскую. Тэхен перетащил коробки с ящиками в угол, накрыл их брезентом, чтобы пыль не садилась. Потом натянул пальто, но не застегнул. У двери они снова оказались лицом к лицу. Уличный фонарь бросал косой луч света через стекло, разрезая полумрак мастерской пополам. Тэхен стоял в свету, Чонгук — в тени. — Счастливого Рождества, Чонгук-сси, — прошептал Тэхен. — И… спасибо за все. Он повернулся, чтобы уйти. И в этот момент Чонгук совершил то, чего не планировал, о чем даже боялся подумать. Он протянул руку и схватил Тэхена за запястье. Тот обернулся, удивленный. Его кожа под пальцами Чонгука была прохладной, тонкой, пульсирующей живым, быстрым ритмом. — Останьтесь, — сказал Чонгук. Его голос прозвучал хрипло, чужим. — Если сегодня одни. Останьтесь здесь. Он видел, как в глазах Тэхена мелькнуло смятение, надежда, страх. Видел, как он проглотил комок в горле. — А… а что насчет вашего одиночества? Вашего комфорта? — спросил Тэхен, почти беззвучно. — Сегодня он кажется слишком тихим, — признался Чонгук. И это была самая честная фраза, которую он произнес за последние годы. Тэхен медленно, будто боясь спугнуть момент, высвободил запястье. Но не отступил. Он шагнул внутрь, в тень, где стоял Чонгук. Теперь их разделяли сантиметры. Чонгук чувствовал его дыхание, чувствовал исходящее от него тепло, смешанное с запахом снега, хвои и усталости. — Я останусь, — прошептал Тэхен. — Если вы уверены. Вместо ответа Чонгук наклонился и прикоснулся губами ко лбу Тэхена. Это был не поцелуй в привычном смысле. Это было причастие. Печать. Обещание. Его губы коснулись холодной кожи, и он почувствовал, как под ней бьется жизнь. Тэхен замер, потом тихо, с облегчением выдохнул. Его руки поднялись и легли на грудь Чонгука, сначала неуверенно, потом крепче, цепляясь за материал его свитера. — Я так устал, — признался он, прижимаясь лбом к плечу Чонгука. — Знаю, — сказал Чонгук, обнимая его. Он не обнимал никого так давно, что движение вышло скованным, неловким. Но Тэхен вписался в это объятие идеально, будто всегда там должен был быть. — Пойдем наверх. В квартире было тихо. Только тиканье старых настенных часов в гостиной да редкие шорохи снега за окном нарушали тишину. Чонгук зажег несколько ламп — не верхний свет, а торшер у дивана и маленький светильник на кухонной стойке. Мягкий, теплый свет заполнил комнаты, отбрасывая длинные, уютные тени. — Прими душ, — сказал Чонгук, уже без формальностей. — Смой всю эту зелень и усталость. Полотенце свежее в шкафу. Я пока приготовлю… что-нибудь. Тэхен кивнул, с благодарностью глядя на него, и скрылся в ванной. Вскоре донесся звук льющейся воды. Чонгук стоял посреди кухни, слушая этот звук. Он чувствовал себя так, будто его вселенная, тщательно выстроенная за годы, дала крен. В ней появился новый элемент — живой, теплый, дышащий, привнесший с собой хаос запахов, звуков и непредсказуемых эмоций. И странным образом этот хаос не разрушал, а дополнял. Наполнял пустоту, которая, как он только сейчас осознал, всегда здесь была. Он достал из холодильника сыр, копченую оленину, хрустящий хлеб, маринованные огурчики. Накрыл на стол просто, но со вкусом. Поставил свечу в тяжелом медном подсвечнике и зажег ее. Пламя затанцевало, отражаясь в темном стекле окна. Когда Тэхен вышел, закутанный в большой банный халат и с небольшим полотенцем в волосах, он выглядел другим человеком. Усталость все еще читалась в его чертах, но она была уже не изможденной, а мягкой, почти томной. Его кожа сияла от горячей воды, щеки порозовели. Халат Чонгука был ему слишком велик, но он сидел на нем мило. — Боже, это было божественно, — прошептал он, подходя к столу. Его глаза загорелись при виде еды. — Ты… ты все это приготовил? — Нарезал, — поправил Чонгук. — Ешь. Они сели. Ели молча, но это молчание было уже не неловким, а насыщенным, наполненным взглядами, которые встречались и отводились, случайными прикосновениями рук к хлебу, к бокалу. Пламя свечи дрожало, отбрасывая танцующие тени на их лица. — Ты не представляешь, как долго я хотел это сделать, — тихо сказал Тэхен, отламывая кусочек сыра. — Что? — насторожился Чонгук. — Просто… сидеть с тобой. Не как клиент или сосед. А вот так. В тишине. Чонгук отпил вина. — Я не самый удобный человек для такого. — А я не ищу удобства, — быстро ответил Тэхен. — Я ищу… правды. А ты — самый настоящий человек, которого я встречал. Без масок. Даже если эта правда иногда колючая, как еловая ветка. Чонгук смотрел на него через край бокала. В свете свечи золотистые искры в глазах Тэхена мерцали, как далекие звезды. — Почему я? — спросил он наконец. — Почему не кто-то еще? Более веселый, открытый… нормальный? Тэхен задумался. — Потому что когда я впервые увидел тебя в той витрине, ты смотрел на мир с таким… бесконечным отстранением. Будто ты был не здесь, а где-то очень далеко. И в то же время твои руки делали такую точную, живую работу. Это было противоречие. А я люблю противоречия. В них скрывается глубина. И мне захотелось… узнать, что там, в этой глубине. Оказалось, там не холод и не пустота. Там тихий сад под снегом. Который просто ждет весны. Чонгук откинулся на спинку стула. Его сердце колотилось так, что, казалось, слышно в тишине комнаты. Никто, никогда не говорил с ним так. Не видел его так. — Я не знаю, как быть тем, кем ты меня видишь, — честно признался он. — А не нужно знать, — Тэхен улыбнулся. Его улыбка была усталой, но невероятно нежной. — Просто будь собой. А я буду рядом. Если позволишь. Он протянул руку через стол. Чонгук смотрел на нее — на длинные, тонкие пальцы, на капельку воды, скатившуюся с мокрой пряди волос на ткань халата, тут же впитавшись. Потом он медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, накрыл его руку своей. Его ладонь, шершавая от работы, грубая, закрыла нежную кожу Тэхена. Тот перевернул руку, сплел их пальцы. Прикосновение было электрическим. Живым. — Я позволю, — прошептал Чонгук. Они доели, не отпуская рук. Потом Чонгук встал, убрал со стола, помыл посуду под тихий, благодарный взгляд Тэхена. Тот сидел, поджав под себя ноги на стуле, завернувшись в халат, и смотрел на пламя свечи. Когда Чонгук закончил, он подошел к дивану, куда Тэхен уже перебрался, и сел рядом. Между ними оставалось расстояние, но оно было обманчивым, напряженным, как натянутая струна. — Расскажи мне о себе, — попросил Тэхен, привалившись к спинке дивана и повернувшись к нему. — Не все. Не сейчас. Что-нибудь одно. Что-то, что ты любишь, кроме дерева. Чонгук задумался. Что он любил? Работу. Тишину. Кофе. Старые джазовые пластинки. — Музыку, — сказал он наконец. — На виниле. Звук… он другой. Теплый. С царапинами. Живой. — Включи мне что-нибудь, — попросил Тэхен. — Пожалуйста. Чонгук встал, подошел к старому проигрывателю, стоявшему на полке с книгами. Он перебрал пластинки в деревянном ящике, выбрал одну — темно-синюю обложку с потрескавшейся от времени бумагой. Это был Майлз Дэвис. «Kind of Blue». Он поставил пластинку, опустил иглу. Первые, меланхоличные ноты саксофона заполнили комнату, смешавшись с тиканьем часов и завыванием ветра за окном. Он вернулся на диван. Тэхен слушал, закрыв глаза, его лицо было расслабленным, почти спящим. Потом он открыл глаза и посмотрел на Чонгука. — Это красиво. Грустно и красиво. Как… как этот зимний вечер. Он перевел взгляд на окно. Снегопад усилился. Мир за стеклом был белым, безмолвным, нереальным. — Чонгук, — тихо позвал Тэхен. — Да? — Я не хочу сегодня быть один. И… я не хочу, чтобы ты был один. Не в эту ночь. Чонгук почувствовал, как по его спине пробежала дрожь. Не от холода. От предвкушения. От страха. От желания, которое клокотало в нем с того момента, как он впервые увидел этого человека, но которое он тщательно запирал в самом глубоком подвале своей души. — Ты уверен? — спросил он, и его голос звучал чужим, низким, полным той самой глубины, о которой говорил Тэхен. — Я никогда не был так уверен ни в чем, — ответил Тэхен. Он медленно, не отрывая взгляда, развязал пояс халата. Полы разошлись, обнажив гладкую, бледную кожу груди, линию ключиц. Он не был стыдлив. В его движении была естественность, доверие и вызов одновременно. И это было последней каплей. Последним сдерживающим барьером, который рухнул. Чонгук двинулся. Не резко, но решительно. Он наклонился и поймал губы Тэхена своими.

***

Первый поцелуй был утверждением. Губы Тэхена оказались мягче, чем представлял Чонгук, и отзывчивее. Они откликнулись немедленно, с тихим, сдавленным стоном облегчения, который был выпит Чонгуком, как глоток самого крепкого вина. Его руки сами нашли свое место — одна в густых, влажных волосах Тэхена, другая — на изгибе его шеи, чувствуя под пальцами бешеный пульс. Тэхен ответил с такой же страстью, его руки впились в плечи Чонгука, цепляясь, притягивая его ближе. Поцелуй был неискусным, жадным, полным долгого ожидания и внезапно прорвавшейся плотины чувств. В нем был вкус вина, имбиря и чего-то уникально-тэхеновского — сладкого и пряного одновременно. Чонгук оторвался, чтобы перевести дыхание. Их лбы соприкасались, дыхание смешалось, горячее и прерывистое. В полутьме глаза Тэхена были огромными, темными от желания, но в них не было ни капли сомнения. — На кровати, — хрипло прошептал Чонгук. — Здесь неудобно. Тэхен кивнул. Они поднялись, держась за руки, и двинулись в спальню — аскетичную комнату с широкой деревянной кроватью, застеленной простыми серыми льняными простынями. Единственным украшением была та самая пуансеттия на подоконнике, теперь лишь темный силуэт на фоне падающего снега. У кровати Чонгук снова остановился, его руки скользнули под халат Тэхена, нащупав теплую, гладкую кожу, узкую талию. Ткань соскользнула с плеч Тэхена и упала на пол бесшумным облаком. Он стоял перед ним полностью обнаженный, и лунный свет, пробивавшийся сквозь снежную пелену, окутывал его тело серебристым сиянием, подчеркивая длинные линии, изгибы мышц, темный соцветия сосков. Он был прекрасен не как статуя, а как живое, дышащее произведение искусства — с легкой дрожью ожидания в мышцах, с поднимающейся и опускающейся грудью. — Ты… ты слишком одет, — прошептал Тэхен, его пальцы потянулись к пуговицам свитера Чонгука. Чонгук помог ему, сбросив свитер, футболку. Холодный воздух комнаты обжег кожу, но тут же его заменило тепло другого тела, прижавшегося к нему. Кожа к коже. Грудь к груди. Тэхен прижался всем телом, издав тихий, блаженный вздох. Его руки скользнули по спине Чонгука, исследуя рельеф мышц, шрамы от случайных порезов, острые лопатки. — Ты такой сильный, — прошептал он губами у его ключицы. — Я всегда это чувствовал. Чонгук в ответ пригнул его голову и снова поймал его губы, теперь уже более властно, глубоко. Его язык просил разрешения, и Тэхен открылся ему с полным доверием, отдаваясь потоку ощущений. Руки Чонгука опустились ниже, обхватили упругие ягодицы, прижали Тэхена к себе так плотно, что тот мог почувствовать его возбуждение, твердое и горячее, через ткань брюк. Тэхен застонал в поцелуй, его бедра непроизвольно дернулись вперед, ища трения. Это движение, такое откровенное, такое нуждающиеся, заставило Чонгука потерять последние остатки контроля. Он разорвал поцелуй, откинул Тэхена на кровать. Тот упал на простыни, его волосы рассыпались по серому льну темным ореолом, глаза горели в полумраке. Чонгук встал перед кроватью, скидывая остатки одежды. Он чувствовал на себе его взгляд, пылающий, почти осязаемый. Когда он полностью разделся, Тэхен затаил дыхание. Его взгляд скользнул по его телу — широкому, мощному, с четкой мускулатурой, покрытому темными татуировками — орнаментным линиями в индейском стиле, о которых Чонгук никогда никому не рассказывал. — Боже, — выдохнул Тэхен. — Ты великолепен. Чонгук не ответил. Он наклонился, одной рукой раздвинув колени Тэхена, и опустился между них. Его взгляд был прикован к его члену, красивому, ровному, уже полностью возбужденному и подрагивающему. Он наклонился и, не сводя глаз с лица Тэхена, взял его в рот. Тэхен вскрикнул. Его тело выгнулось дугой, руки впились в простыни. Чонгук действовал без спешки, но с уверенностью, которой не ожидал от себя. Он исследовал длину, вес, вкус его на языке, учился ритму, который заставляет бедра Тэхена дергаться, а из его губ вырываются сдавленные, беспомощные звуки. Он чувствовал, как его собственное желание нарастает, становится почти болезненным, но он сдерживал его, сосредоточившись на том, чтобы доставить удовольствие Тэхену. — Чонгук… стой… я не выдержу… — забормотал Тэхен, его пальцы запутались в его волосах, не то отталкивая, не то притягивая. Чонгук отпустил его с мягким, влажным звуком. Он поднялся, его губы блестели. Он видел, как грудь Тэхена быстро вздымается, как его глаза полны слез от переполняющих чувств. — Презервативы? Смазка? — хрипло спросил Чонгук, хотя его разум уже был затуманен. — В… в кармане пальто. Я… надеялся, — смущенно, но без стыда прошептал Тэхен. Чонгук чуть не рассмеялся. Этот неисправимый романтик. Он вышел в прихожую, нашел в кармане того самого зеленого пальто маленький пакетик и тюбик. Вернувшись, он увидел, что Тэхен лежит, раскинувшись, один палец лениво водит по своему животу, следя за ним жадным взглядом. Чонгук встал на колени на кровати. Он порвал пакет зубами, натянул презерватив на себя, и процесс этого, такой бытовой, вызвал новый прилив страсти — потому что это было преддверие. Потом он выдавил смазку на пальцы. — Перевернись, — мягко приказал он. Тэхен послушно перевернулся на живот, потом приподнялся на коленях, подавшись вперед, опершись на локти. Эта поза, такая откровенная, доверчивая, с выгнутой спиной и приподнятыми ягодицами, заставила Чонгука сглотнуть. Он видел все — каждую косточку позвоночника, изгиб талии, блестящую от пота кожу. Он наклонился, покрыл его спину поцелуями — от плеч до копчика. Тэхен дрожал под его губами. Одновременно с этим Чонгук коснулся смазанным пальцем входа. — Расслабься, — прошептал он, хотя его собственное тело было напряжено как тетива. Первый палец вошел медленно, преодолевая сопротивление. Тэхен застонал, уткнувшись лицом в подушку. Но это не был стон боли. Скорее, принятия. Чонгук двигал пальцем, осторожно, давая привыкнуть, ища, наблюдая за реакцией. Потом добавил второй. Тэхен задышал чаще, его спина выгнулась сильнее. — Да… вот так… — прошептал он, и его голос был густым, пьяным от желания. Чонгук нашел то, что искал — маленький, плотный комок внутри. Он надавил. Тэхен взвыл, его тело затряслось в мелкой дрожи. — Боже… Чонгук, пожалуйста… теперь… Я готов. Я очень готов. Чонгук вынул пальцы. Он приставил смазанную головку, почувствовав пылающее, тесное кольцо мышц. — Посмотри на меня, — попросил он тихо. Тэхен с трудом повернул голову через плечо. Их взгляды встретились. В золотистых глазах Тэхена не было ни страха, ни неуверенности. Только абсолютное доверие и жгучее нетерпение. — Я буду нежен, — пообещал Чонгук, хотя все его тело рвалось вперед, к жару и тесноте. — Не обязательно, — выдохнул Тэхен. — Я хочу почувствовать тебя. Всего. И это было последним, что нужно было услышать. Чонгук двинул бедрами вперед, медленно, но неумолимо. Головка прошла, растягивая, заполняя. Тэхен закричал, коротко, резко, и его ногти впились в простыни. Чонгук замер, давая ему привыкнуть, чувствуя, как горячие, бархатистые стенки сжимают его, обволакивают невероятной плотностью. Это было ощущение, превосходящее любые фантазии. Это было соединение. Поглощение. — Двигайся, — прошептал Тэхен, его голос дрожал. — Пожалуйста. Чонгук начал двигаться. Сначала медленно, короткими, выверенными толчками, потом, чувствуя, как Тэхен расслабляется и открывается ему все больше, все глубже, — увереннее, сильнее. Он нашел ритм — глубокие, мощные поступательные движения, которые заставляли Тэхена издавать при каждом вхождении мелодичные, разбитые стоны. Его рука обхватила Тэхена за бедро, прижимая его еще ближе, еще глубже. Звуки их тел — влажные хлопки, скрип кровати, прерывистое дыхание — смешались с джазом, все еще тихо звучавшим из гостиной, создавая странную, страстную симфонию. Чонгук смотрел на спину Тэхена, на то, как его мышцы играют под кожей в такт его толчкам. Он был грубее, чем планировал, но Тэхен отвечал на каждое движение, откидываясь ему навстречу, моля о большем. — Да… вот так… сильнее… — лепетал Тэхен, его слова терялись в подушке. Чонгук сменил угол, ища, и снова наткнулся на ту самую точку. Тэхен простонал, его тело проснулось дугой. — Там! Боже, именно там! Не останавливайся! И Чонгук не останавливался. Он входил в него с новой силой, целясь в тот чувствительный комок нервов с безжалостной, хищной точностью. Его рука скользнула под Тэхена, нащупала его твердый, истекающий смазкой член и сжала в такт своим толчкам. Для Тэхена этого оказалось достаточно. Его тело напряглось, и взорвалось немым криком. Волны оргазма прокатились по нему, выжимая из него все силы, горячие струи спермы попали на простыню и руку Чонгука, а его внутренние мышцы сжали Чонгука с такой силой, что это стало последней каплей. Чонгук издал низкий, хриплый рык, впился зубами между шеей и плечом Тэхена и вошёл в него до самого конца, отпуская на волю собственный, долгий, выматывающий оргазм. Мир сузился до белого света за закрытыми веками, до жгучего тепла, до судорожных объятий тела под ним. Он рухнул на Тэхена, стараясь перенести вес на руки, но не в силах оторваться совсем. Они лежали, слипшись, обливаясь потом, их сердца бились в унисон — бешено, громко. Запах секса, соли и кожи заполнил комнату. Постепенно дыхание выравнивалось. Музыка в гостиной дошла до тихого, меланхоличного финала. Чонгук осторожно вышел из Тэхена, снял и выбросил презерватив. Потом лег рядом, на спину, глядя в темноту потолка. Тэхен перевернулся к нему боком. Его лицо было влажным от пота и, возможно, слез. Он прижался щекой к плечу Чонгука, его рука легла на его грудь, над бьющимся сердцем. Никто не говорил. Слова были бы лишними, грубыми. Их тела сказали все, что нужно. Через какое-то время Чонгук почувствовал, как дыхание Тэхена становится ровным и глубоким. Он заснул. Прямо здесь, на его кровати, в его объятиях, доверчивый и беззащитный, как ребенок. Чонгук лежал и смотрел, как свет фонаря за окном рисует на стене узоры из падающего снега. Он слушал тихое сопение Тэхена, чувствовал вес его головы на своем плече, тепло его тела вдоль своего бока. И впервые за много-много лет в его душе не было ни мрака, ни отстраненности. Была лишь тихая, оглушительная ясность. И тепло. Бесконечное, всепоглощающее тепло. Он наклонился, коснулся губами макушки спящего. — Счастливого Рождества, Тэхен, — прошептал он в темноту. И закрыл глаза.

***

Чонгук проснулся от того, что его кто-то целовал. Легкие, нежные поцелуи рассыпались по его плечу, ключице, шее. Он открыл глаза. За окном был серый, предрассветный свет. Снег все еще падал, но теперь это была легкая, почти невесомая метель. Тэхен лежал, опершись на локоть, и смотрел на него. Его лицо было свежим, отдохнувшим, темные тени под глазами почти исчезли. В его глазах светилось тихое, бездонное счастье. — Доброе утро, — прошептал он. — Доброе, — хрипло ответил Чонгук. Его голос был хриплым от сна. — Ты храпел, — сообщил Тэхен с игривой улыбкой. — Не верю, — фыркнул Чонгук, но уголки его губ дрогнули. Тэхен наклонился и поцеловал его в губы. Этот поцелуй был другим — нежным, сладким, домашним. Полным принадлежности. — Спасибо, — сказал Тэхен, отрываясь. — За что? — За то, что позволил мне остаться. За то, что был… собой. Чонгук приподнялся, обнял его за талию и перевернул на спину, накрыв своим телом. Тэхен засмеялся, звонко и счастливо. — А сейчас за что? — спросил он, задыхаясь от смеха. — За то, что разбудил, — сказал Чонгук и снова поцеловал его, уже не так нежно, а с пробуждающейся страстью. Они занимались любовью снова, на этот раз медленно, лениво, изучая друг друга при дневном свете. Без спешки, с смехом и шепотами. Потом лежали, сплетясь конечностями, слушая, как в городе начинается жизнь — редкие голоса на улице, звук убираемого снега. — Сегодня двадцать пятое, — сказал Тэхен, рисуя пальцами узоры на груди Чонгука. — Первый день Рождества. У норвежцев это день, когда все сидят дома, едят остатки вчерашнего ужина и смотрят старые фильмы. — У нас есть остатки? — спросил Чонгук. — Сыр и хлеб. И вино. И мы. — Этого достаточно. Они встали, приняли душ вместе — долгий, неторопливый, с поцелуями под струями горячей воды и мыльными руками, скользящими по скользкой коже. Потом оделись — Чонгук дал Тэхену чистую футболку и свои тренировочные штаны, которые сидели на том мешковато, но по домашнему. Они позавтракали тем, что осталось, сидя у окна и наблюдая, как город просыпается. Потом Тэхен, вдруг вспомнив что-то, вытащил из кармана своих вчерашних брюк маленький, плоский сверток, завернутый в бумагу с рисунками северных оленей. — Это тебе. Настоящий подарок. Не печенье. Чонгук развернул. Внутри лежала небольшая картина в простой деревянной раме. Но это была не картина красками. Это был коллаж из засушенных растений, мха, лепестков и тончайших, похожих на паутинку, веточек. Композиция изображала… мастерскую. Узнаваемую. С окном, верстаком, даже силуэтом человека у станка. Все было сделано с невероятной тонкостью и любовью. В углу была подпись: «Tae. 24.12». — Это… — Чонгук не нашел слов. Он смотрел на этот хрупкий, совершенный кусочек мира, созданный руками Тэхена. Мира, в центре которого был он. — Чтобы помнил, что ты не один. Даже когда я не рядом, — тихо сказал Тэхен. Чонгук встал, подошел к шкафу в гостиной, достал оттуда длинную, узкую коробку, которую он завернул накануне, сам не зная зачем. — А это тебе. Тэхен с удивлением взял коробку, развернул. Внутри, на бархатной подложке, лежала деревянная шкатулка. Но не простая. Она была сделана из того самого ореха с «медовыми» прожилками, что он так восхищенно рассматривал. Форма была плавной, обтекаемой, крышка инкрустирована тончайшей мозаикой из разных пород дерева, складывающейся в абстрактный цветок. Замок был миниатюрным, хитрым, открывающимся при нажатии на скрытую пружину. — Это… это же тот самый орех! — прошептал Тэхен, проводя пальцами по гладкой поверхности. — Ты сделал это… когда? — По вечерам. После работы, — признался Чонгук. — Не знал, зачем. Но теперь знаю. Он взял шкатулку, открыл ее. Внутри, на бархате, уже лежал маленький, засушенный цветок пуансеттии, что он незаметно сорвал с подаренного растения несколько дней назад. — Для твоих секретов. Или для семян, — сказал Чонгук. Тэхен смотрел на шкатулку, потом на Чонгука. Его глаза наполнились слезами, но он улыбался. — Это самый прекрасный подарок в моей жизни. Они просидели так весь день. Говорили мало. Говорили много. Смеялись. Молчали. Тэхен рассказывал смешные истории о своих неудачных попытках выпечки и о странных заказах. Чонгук, преодолевая себя, рассказывал о том, как приехал в Норвегию, как искал себя, как нашел покой в дереве. Он говорил больше, чем говорил за последние пять лет вместе взятых. К вечеру они спустились в мастерскую. Тэхен забрал свои коробки с «сувенирами» (Чонгук помог донести), и они отправились в «Vinterblomst», чтобы навести там порядок после вчерашнего аврала. Они работали вместе: Чонгук, с своей методичностью, раскладывал инструменты, подметал, а Тэхен расставлял растения, поливал те, что остались. Работая, они обменивались взглядами, улыбками, случайными прикосновениями. Это было просто. Естественно. Как будто так и должно было быть всегда. Когда они закончили, Тэхен зажег все гирлянды в магазине. Он выглядел как волшебный лес, полный света и жизни. — Красиво, — признал Чонгук, стоя посреди этого великолепия. — Да, — согласился Тэхен, подходя к нему. — Но не так красиво, как ты, когда улыбаешься. Чонгук не улыбался. Но что-то в его глазах, обычно таких мрачных, смягчилось, потеплело. Он обнял Тэхена за плечи, и они стояли так, глядя на сверкающую витрину и падающий за ней снег. — Что будем делать завтра? — спросил Тэхен, прижимаясь к нему. — Не знаю, — честно сказал Чонгук. — У меня есть заказ на книжную полку. А у тебя — нераспроданные цветы. — Значит, будем работать, — решил Тэхен. — А вечером… вечером я научусь готовить что-нибудь съедобное. Или мы снова пойдем в «Тихую гавань». Фру Элин будет рада нас видеть. Особенно вместе. Мысль о том, что они теперь «вместе» в глазах других, не вызвала у Чонгука привычного раздражения. Наоборот. Она вызвала странное чувство… права. Принадлежности. — Да, — согласился он. — Пойдем. Они закрыли магазин и пошли через улицу, в мастерскую Чонгука. Рука Тэхена нашла его руку, их пальцы сплелись. На пороге мастерской Чонгук остановился, оглядывая свое царство. Все было на своих местах. Порядок. Контроль. Но теперь в этом порядке было место для чего-то еще. Для коробки с растущим гиацинтом на подоконнике. Для картины из засушенных цветов, которая скоро займет место на полке. Для смеха, который будет звучать наверху. Для другого дыхания рядом во сне. Он повернулся к Тэхену, который смотрел на него с безграничной нежностью. — Заходи, — сказал Чонгук. — Домой. И они вошли внутрь, закрыв дверь за собой. За окном кружился снег, зажигались огни в окнах, и тихий, норвежский вечер опускался на город, укрывая его белым, чистым покрывалом. В мастерской «J.K. Woodcraft» и в магазине «Vinterblomst» напротив горел свет — теплый, живой, приглашающий. Как два маяка в зимней ночи. Как два сердца, нашедших друг друга в самое темное время года и зажегших новое, общее пламя, которое, они знали, уже не погаснет.