Cartier «Love»

Окружающий шум раздражает: уведомлениями, лаконичным декором над дверью, ворчанием септы (Эймонд искренне не понимает нахуя его привели на этот ужин). Так происходит каждый год — и каждый год остаётся без ответа. Так проще — под праведные слова около праведного отпускать грехи (и похуй, что в спальне заживо гниёт отец, а сестрица по цветам сортирует бисер). Так действительно легче — завернуть камень в конфетную обёртку (как Эйгон в детстве) и сделать вид, что, так и должно быть. Фоновый шум рассыпается дрожью по плечам, злостью — под кожей, собирается горьким на языке (или это просто послевкусие чёрной икры). Эймонд ковыряет вилкой кусок мяса, перекатывает паровую морковь по фарфору тарелки, грызёт изнутри щёку вместо куска пищи. Есть не хочется — уже второй месяц (быть дома — тоже). С каждым годом подобные праздники переживаются тяжелее: всё кажется глянцевым — через призму собственного циничного восприятия. Мать, конечно, напоминает: в этот вечер нужно быть чистым в помыслах — и Эймонд действительно чист (в своих грехах). Эймонд сдержанно выдыхает, сжимает рукоять сервизного ножа — и серебро теплеет от горячей кожи (Эйгон мог бы обратить на это внимание). Только Эйгона, блять, здесь нет — уже второй месяц. Эймонду нельзя думать об этом так часто, но игнорировать — тоже нельзя; последний (общий) вечер сверкает вспышками под веками, слышится эйгоновским криком в ушах. По факту — это жалкий скулёж и глупые просьбы дать время. Эйгон обещал справиться сам.  Переставал справляться он через сутки — с новой дорожкой, новой таблеткой на язык, новой девкой на коленях (которая вливала в рот сладкий ликёр).    Эйгону (наверное) это действительно нужно: раз в шесть месяцев уезжать в рехаб, треть года проводить в лучшей звёздной клинике с видом на горы. В убогой рекламной брошюре так и написано — ментальное здоровье и рыбалка (ни того, ни другого там нет).  Эймонд единственный уверен, что Эйгону это не помогает. С новым вынесенным блюдом время замедляется, стрелка иллюзорных часов останавливается, круг вопросов обнуляется — объяснить их повтор по-другому нельзя. Реагировать на них — тоже приходится (с каждым разом короче и суше), с натянутым на лицо спокойствием.  Эймонду сложно — настолько, что, кажется, задний зуб действительно крошится; он небрежно бросает салфетку на колени, откидывается ровной осанкой на спинку стула, поднимает взгляд на кого-то. Кого-то — в базовой неброской одежде, с крестом на шее, с детской наивностью в глазах — и не узнаёт.  Скорее всего, это кто-то, кого притащила Алисента — отмаливать грехи. Эймонду кажется, что с повторяющимися ответами он нагребает их только больше — и ничего его уже не спасёт.  «Да, после экзаменов дадут выбор где можно служить. А? Да, в Гавани. Нет, пока не думал». «На три дня, потом в академию. К середине лета экзамены». «Общаюсь. И о детях не думаю». Эймонд действительно скрипит зубами, когда проезжается передними по вилке и снова склоняется над столом. Разбросанные по плечам волосы сыпятся наперёд, касаются кромки тарелки, вьющимися концами достают до бёдер. Взгляд здорового зрачка мечется поверху: от выпотрошенной индейки к десертнице, от десертницы — к Хелейне. Она зубцами вилки вырисовывает узоры на соусе. Ничего, конечно, страшного в их семье нет — только условные грехи (без учёта в условной небесной книжке) и объёбанный каждый день Эйгон. Уведомление на часах отвлекает (и спасает — тоже); Эймонд переводит лиловую радужку по глазнице вниз, просматривает несколько уведомлений. Дальше — тишина (даже в ебучей ленте твиттера). В подписках никого, кроме Эйгона, нет. И даже там — он молчит. Эймонд молчит тоже, когда поднимается из-за стола (с раздражающим звуком стула по паркету) и встречается взглядом с Алисентой. Она, конечно, дохуя всего знает. Она догадывается. Она — отрицает, что каждое из её порождений это рассадник ментальных проблем. Кто-то — с зависимостью, кто-то — с любовью к насилию и изысканной кухне. Кто-то — заговорил в десять и смотрит рыбьими глазами из-под коротких ресниц (Хелейна тоже знает дохуя — и её безопасность исключительно в том, что она молчит). — Эймонд, стой! Ты куда? — Алисента бросается следом, стучит каблуками по полу, подтягивает подол вычурного платья — она слишком хорошо делает вид, что не понимает причины. Или действительно не знает, что здесь не так — Эймонд сам путается в правде, теряется между двойственностью мыслей. Ему хочется уйти, избежать перспективы конфликта (Эймонд знает: если дать тревожности и внутренней агрессии вступить в реакцию — последствия будут катастрофическими). — Ты практически ничего не съел. Искра летит — с материнскими словами. Эймонд передёргивает плечом, сжимает крепче челюсть, вдыхает с закрытым глазом — и поворачивается к Алисенте лицом. В тёмном зрачке — тяжёлое молчание, в светлой радужке — искрящееся раздражения (она знает). — У меня ещё один ужин, матушка. — На обращении голос холодеет; Эймонд кладёт ладонь на чужое предплечье, сжимает пальцами локоть, держит на расстоянии от себя — что угодно, чтобы избежать контакта. — Мама Алис хочет познакомиться. На девчачьем имени тон ломается и причина простая: никакой, нахуй, Алис, не существует (в том контексте, в котором она была упомянута). Между «это Эйгона, он приезжал ко мне трахаться» и «Алис» приходится выбирать социально-приемлемое (в момент, когда мать находит украшения в общажной комнате). — Ты не говорил, что вы встречаетесь. Почему? — Алисента тянется рукой к щеке и это одна из её раздражающих привычек — лезть туда, куда не нужно (к лицу, в личную жизнь, в ебучий ящик стола). Она перекидывает тяжелые волосы назад, в заметном волнении открывает выкрашенные блеском губы. — Эймонд? Конечно, блять, она знает. Она — не верит (Эймонд знает тоже). Он плотно сжимает губы, гоняет во рту слюну, проваливается в десяток рассуждений в голове — и молчит. Потребность лгать дальше, чтобы поддерживать легенду, разрастается плесенью в голове — очевидно, что всё проёбано ещё в самом зачатке этой лжи. Стоит Эйгону переступить порог их блядского дома — Эймонд не сможет пиздеть про Алис (как минимум, пока они рядом). Это всё — закрывается в рамки порочного круга, заставляет бегать за несуществующим решением; пиздеть — обижать Эйгона, трахать Эйгона — дать повод. Какую из возможных причин для скандала она выберет, остаётся рулеткой между секторами черного и красного (Эймонд всегда, блять, ставит на «зелёное»). Эймонд молча отступает к зеркалу, обратно перекидывает волосы на грудь, затягивает пряжку ремня на дизайнерской форме (Алисенте она тоже, к слову, никогда не нравилась). Честно — Эймонду говорить нехуй, глубже — дохуя всего (но в этом так, блять, нет смысла). Эймонд понимает, что ничего из произошедшего не будет правильным — в этом вечере, месяце, году, семье. — Не успел сказать. — Внутреннии счётчики шкалят: под смехом из гостиной и в пытливом взгляде из-за спины. Эймонд ничего не говорит — и в этой тишине его опасность (только Эйгон в такие моменты знает, что будет дальше: Эймонд расскажет, что в кого-то стрелял, или — что ел на завтрак по выходным). — Ты вернёшься домой? — Алисента поджимает губы, доедает свой дурацкий персиковый оттенок, сглатывает слюну — Эймонд знает, что ей что-то не нравится. Как и всегда. Как всегда — она найдёт причину исказить реальность, вывернуть всё через собственную линзу (и вывернуться самой — тоже). «К этому нужно привыкнуть» — это было очевидно в сознательные двенадцать. «Это нужно игнорировать» — во взрослые восемнадцать. — Перед отъездом зайду; я в «Игиее» остановился. — Эймонд идёт дальше от зеркала — через вычурный коридор (с семейными портретами), сворачивает к вестибюлю и раздражённо толкает тяжёлую дверь. Алисента снова стучит каблуками и выглядит как идеальный кадр для второсортной драмы. — Почему в «Игиее»? Дома нельзя остаться? — Я хочу пожить в тишине несколько дней в свои каникулы. Надеюсь, вы хорошо проведёте вечер; передай отцу мои соболезнования. Алисента провожает его молчанием и взглядом — через стёкла входной двери. Она злится: складывает руки под грудью, хмурится, что-то говорит стоящему за спиной Отто (к нему Эймонд ничего, кроме презрения, не испытывает). Эймонд захлопывает машину уже с наглядным раздражением (случайно зажимает плащ), открывает дверь, снова закрывает — ему срочно нужно выехать на трассу, побыть немного в тишине. Окружающие звуки доводят до грани (ещё с детства), до тремора в пальцах, выбивают из мыслей, дробят на уязвимые чувствительные сгустки. Эймонд понимает почему с Эйгоном (полтора месяца назад) те три дня были не такими. Эйгон может вовремя заткнуться, вовремя сказать, вовремя посмотреть (сделать всё это не вовремя — тоже, но воспринимается это не так критично). Эйгон может не мешать фоновым шумом, когда бездумно листает тикток, крошит кристаллы, щёлкает отельной ручкой. Машина выезжает на трассу почти без остановки — Эймонд буквально вылетает на дорогу, игнорирует правила, цифры и безопасность. Ветер из приоткрытого окна бьётся о скулу: треплет часть волос, обдувает кожу, стекает прохладой под воротник. Дорога через густой лес тянется мёдом (с гречишным привкусом), стрелка на спидометре заскакивает за сто (и за сто пятьдесят — тоже). Уведомление навигатора о достигнутой точке заставляет дёрнуться — Эймонду не нравится (смотреть на белые стены и безликих медсестёр на входе). Эймонд долго говорит на рецепции (пока крутит на пальце ключи от тачки) — его не хотят пропускать по стандартному аргументу «время посещения с десяти до шести по выходным». Уже потом, за регламентом, вторая причина в страхе перед Алисентой (её здесь все знают, конечно). Вообще сложно не знать мать скандального наследника, которого она же и прячет в больничку — от объективов камер (это нихуя, к слову, не помогает). Последнее время это злит Эймонда всё больше (скорее всего, причина в том, что они трахаются). Ни Алисенте, ни девочке с рецепции (которая принимает купюры прямо под камерой), это знать необязательно. Эймонд коротко прощается, вжимает кнопку «7» на лифтовой панели так, что белеет кончик ногтя — и опирается спиной о зеркало. Впервые за вечер можно выдохнуть (перед тем, как снова опуститься под иллюзорную воду) — зайти в эйгоновскую палату (хотя употреблять это слово Эймонду категорически не хочется). Ему вообще много чего не хочется: быть здесь, врать матери, придумывать оправдания, жить в отеле (в президентском люксе, где Эйгон последний раз рассыпал кокс на зеркало). Два года назад Эймонд бы остановил. Полтора месяца назад он не сделал нихуя (кроме перевернутого вниз экрана телефона, двое суток избегая любых контактов). Звонок лифта отвлекает: Эймонд дёргается, бьётся плечом о дверь, расстёгивает удушливую верхнюю пуговицу на плаще — воздуха становится катастрофически мало (вместе с накрывающей волной тревожности). Ему тоже, блять, надо лечиться — от своих припадков, от беспричинного страха, от раздражения, от бесконечной попытки забиться в безопасный угол. Эймонда нужно было ещё в детстве отвести к врачу, вывернуть детский гниющий мозг наизнанку — в медицинскую карту (мать, к несчастью, просто не хотела видеть проблем). Конечно, они были только у Эйгона.  Перед нужной палатой Эймонд замирает, когда заносит руку для стука — появляться перед Эйгоном всё ещё несёт за собой ебучий страх (спустя секс в общаге, жизнь в отеле, таблетку надвоих). Приезжать сейчас — приходится, стучать — тоже (как и отвечать на вопросы); Эймонд толкает дверь от себя, смотрит снизу вверх на Эйгона (и не сразу решается поднять взгляд на лицо). Смотреть в отражение, когда Эйгон скручивал купюру в трубочку, было проще.  Жить вдвоём в разрушении — в целом, проще.  Эйгон выглядит нехорошо — хуже, чем все разы до этого (Эймонд почему-то уверен, что в этот раз никто не ограничивается в препаратах). Скорее, даже пользуется только ими — без групповых разговоров (они нравятся Эйгону больше всего) и без уебанских дыхательных практик (Эймонд в них не верит, но в списке экстренных контактов — самый первый). Эймонду эта ответственность не нравится, но его, блять, никто не спрашивал. Эйгон выглядит плохо — с синяками под глазами (он спит по пятнадцать часов), с дрожью в руках (от раздражения), с впалым животом (этого не видно, но Эймонд в этом уверен — Эйгон, скорее всего, практически ничего не ест). Всё вокруг — отвратительно: дорогая палата, натянутые улыбки, громкие заголовки с «мы поможем начать жизнь заново». Эймонд знает — не помогут (это пятая попытка). Эймонд знает — будет шестая, восьмая, десятая. Свет заставки плазмы отбивается от стен, падает мерцанием на эйгоновское лицо; он переводит взгляд на Эймонда, открывает рот с немым звуком, приподнимает бровь (он точно не ждал). Эйгон выглядит хуёво (или наоборот — нормально, просто Эймонд к этому не привык). Эймонд привык забирать его въёбанным экстази (порошком, кетом, лсд — всё, что предлагают), под алкоголем, с двойным чизбургером в желудке. Эймонд привык срываться на базовое «забри мня» (последние полгода) под собственный недовольный скулёж. Сейчас — Эйгон не звал. Сейчас — Эймонд приехал добровольно, сорвался с семейного ужина, повёлся на собственное желание (ещё раз — и так же добровольно вспорет рёбра, чтобы вывернуться наизнанку). Сука. По правде — Эймонду не хочется здесь быть (и хочется оставаться как можно дольше). — Нихуя. Тя тоже закрыли? — Эйгон заметно тянет губы в улыбке, но улыбаться не хочет: он кусает себя за кончик языка, выравнивается в спине, горбится снова. Ему ахуительно неловко, что Эймонд видит его таким. — Я не буду с тобой ничё делить, отвали. Эймонд цокает языком и закатывает глаз — ему, блять, не хватает этих каждодневных огрызаний (дома). — Как ты? — Эймонд спрашивает это прямо, но ответ не нужен: всё очевидно. Двух шагов ближе достаточно, чтобы увидеть последствия — разодранную от прыщей кожу на лбу, сонливый взгляд, обгрызенные ногти и болезненную бледность. Эйгон, конечно, и так бледный — по крови, но сейчас Эймонду кажется, что он может рассмотреть каждую вену с голубой кровью. — Ты щяс издеваешься? — Эйгон огрызается, но беззлобно; Эймонд подвигает стул ногой (с резким звуком), садится рядом, возле кровати, в эйгоновское личное пространство. Эйгону, конечно, так делать нельзя (или уже — можно). Эймонд, блять, не знает. — Я спрашиваю. Твоя задача не выёбываться и отвечать, услышал? — Голос холодеет — до скользкого раздражения и очевидного приказного подтекста (Эйгон знает, что Эймонд набрался этого в академии — и ещё больше переломал подростковую личность). Эйгону, наверное, это даже нравится. Или — он привык. — Как ты? — Не указывай мне чё делать, ясно? — Эйгон лениво вытягивает из-под себя ногу, толкает пяткой Эймонда в колено — и смотрит (почти так же, как и всегда). Эймонду кажется, что если закрыть глаз, можно представить, что они в толчке обоссанного клуба (тогда Эйгона приходилось усаживать на кафельную мозаику между раковин и заставлять смотреть себе в лицо). — Не видишь? Хуёво. Домой хочу. Тишина. — Как она? — Эйгон вкидывает вопрос в пустоту, не отвлекается от экрана (Эймонд молча наблюдает за созданием кошко-девочки с длинными ногами в очередной порнушной игре). — Нормально. Не говорил, что я здесь. — Что ты сказал? — Сказал, что в девке уехал. — Я твоя девка? Тишина. Она давит, заполняет комнату молчанием; Эймонд бездумно скроллит ленту оружейного, Эйгон — не отлипает от цветастой игры почти час. Их не учили говорить, и они не научились сами — в нормальных семьях (наверное) так не бывает. — Поешь. — Эймонд говорит тише обычного, бросает на Эйгона короткий взгляд (тень на скулах стала чётче, ключицы — острее). Может быть, причина в том, что Эйгон так сидит — сгорбившись, на кровати, подтянув под себя ногу. Может, в том, что он действительно нихуя не жрёт (кроме зелёных-чёрных-белых таблеток по клубам). — Отвали, я не хочу. — Эйгон отзывается не сразу: он прожимает несколько кнопок, дёргает уголками губ в улыбке (когда итоговый результат выдаёт пять из пяти). Сейчас для него это единственное развлечение — без соц.сеток (с десятком девок в личке), без вылизанной порнухи в премиуме, без возможности написать барыге в любой момент. В первый такой раз было сложно: до слёз на глазах, до полного демонстративного отказа от еды (сейчас Эйгон просто не хочет), до пугающей худобы под шмотками. Эйгон отвечает и Эймонд замолкает снова — им дохуя всего нужно говорить, но никто из них не может (не хочет, не умеет) начать диалог. Тишина. — Зачем ты приехал? — Эйгон дерёт ногтем штаны (пока загрузочный экран висит на плазме) на коленке и не хочет слышать ответ — он может быть, блять, абсолютно любым: от «мать сказала тебе лучше остаться здесь» до «можешь не возвращаться, иди куда хочешь». Эйгон выглядит хуёво — возможно, даже хуже, чем в эпизоды своих марафонов по клубам (Эймонд цепляется за эту деталь сразу, как за якорь успокоения). Или наоборот — нервозности. Эймонду хочется думать, что все таблетки и заточение в одиночестве не сломают Эйгона (до неузнаваемости). Иначе — Эймонду будет неинтересно. — Не заставляй меня это говорить. — Скажи. — Отвали. Тишина. — Скажи им, что ты больше не хочешь. — Эймонда почти неслышно: он перебирает в пальцах провод от геймпада, тяжело смотрит в щёлку между шторами, гоняет во рту вязкую слюну. — Я хочу. — Эйгон моргает крупными глазами, кусает изнутри щёку (и знает, что признаваться так прямо — хуйня идея). — Спизди. — Нахуя? — Чтобы уехать со мной. Эйгон снова моргает — молча. Он думает, что сейчас лучше просто заткнуться (спрятаться в песок, абстрагироваться от реальных проблем): Эймонд всегда остаётся вторым человеком, который выступает за идею упечь Эйгона в рехабку (и сейчас — он фактически предлагает побег). Мама, наверное, будет очень расстроена. Эйгон сглатывает слюну и переводит взгляд от Эймонда на экран. Тишина. — Поешь. — Не буду. — Почему? — Ты сказал, что тебе нравятся тощие. А я пока что не. Эймонд моргает — как рептилия, прикрывает глаз только верхним веком (Эйгон даже в этом находит что-то необычное). Эймонд моргает и теряется — ему дохуя всего хочется сказать (но боязнь стать уязвимым не позволяет). Эймонд, конечно, не догадывается, что Эйгон прекрасно знает его и без признаний — в конце концов, это Эйгон заливал рану перекисью (в пиздючестве), Эйгон готовил слипшиеся макароны и Эйгон знает, что такое Эймонд на самом деле. Тишина. — Нахуя ты приехал? — Эйгон снова смотрит глазами-блюдцами (без огромного чёрного зрачка), лиловой радужкой, из-под отросших волос, замирает вместе с геймпадом в руке. — Могли такой пиздатый вечер без мя провести. Эйгон, очевидно, злится (или расстроен, или провоцирует) — Эймонд хуёво улавливает градации его настроения, но знает: всё, блять, не так. В закрытой больнице, в собственных картах (оформленных отдельным банковским счётом), в ебучей зависимости, с их ёбаной семьёй. Всё, сука, не так. Это осознание приходит к Эймонду слишком рано, когда ещё веснушки не сошли с лица, а шрам не был таким заметным уродством на лице — просто был спрятан под компрессами. — Мне уехать или ты всё-таки заткнёшься и сделаешь вид, что, типа, немного рад меня видеть? — Эймонд огрызается, но в этом — правда (непризнанная). По многим причинам. Собственного страха, боязни доверия, матери-гарпии за спиной (которая опять обвинит Эйгона), в собственной независимости. Наверное, если бы Эймонд был независимым, он бы не был сейчас здесь — в дорогущей клинике, с мрамором в толчках и красной икрой на завтрак (её Эйгон, к слову, терпеть не может). — Чё хочешь то и делай. Нихуя мне не говоришь, как обычно, а я чё-то догадываться должен. Отвали, кароче. — Эйгон ставит игру на паузу, с показательным раздражением валится на кровать, тянет на себя капюшон — его снова знобит, ему хочется спать (и исчезнуть — первоочерёдно). Не умереть, а просто перестать существовать — давнее желание, непосильное никому, блять. — Едь домой, матушка расстроится, когда узнает, что ты здесь. — Ты хотел его, кажется. — Эймонд откидывается на стуле назад, оставляет коробку на краю стола (рядом с больничным подносом), задерживается пальцами на красном бархате и поджимает губы — ему не хочется домой. — Сам разберёшься что с ним делать. — Нахуй ты его привёз? Она его заберёт, блять. — У Эйгона трещит голос — раздражением и усталостью (ему правда хотелось бы, чтобы это было не так слышно). Или — чтобы Эймонд его знал его настолько хорошо. — Потому что твои вещи остались в моей общаге, придурок. Не нравится — можешь выкинуть. — Эймонд злится и заводится за секунду — ему кажется, что Эйгон специально игнорирует любые попытки… чего, сука? Сближения, братского понимания и (взаимного) желания отъебать друг друга в свободную минуту? Эйгон хлопает глазами — он под седативными (в ублюдской палате), с нетронутым ужином, с оголённой искренностью внутри. Его рвёт на части: между желанием послать всё нахуй и валяться в ногах с извинениями (за что — Эйгон не знает). Ему так хочется. Осознание, что конкретно привёз Эймонд, бьёт чувством вины новой волной. Нельзя быть, блять, таким тупым. — Стой, Эйм, ёбтвоюмать. — Эйгон подрывается с кровати следом за Эймондом (который встаёт со стула и молча идёт к двери — даже не оборачивается); сердце в грудной клетке бьётся быстрее, кровь шумит в ушах подступающей паникой — Эйгону категорически не хочется оставаться одному. Эйгону не хочется оставаться, блять, без Эймонда. — Прости, сука, вернись. Не уходи. Эйгон знает — он звучит ахуительно жалко (гадко, брезгливо, мерзко). Может быть, это не для Эймонда. Эймонду, в конце концов, действительно больше подходит Алис (Эйгон часто думает об этом и всё меньше находит аргументов в свою пользу). — Нахуя мне здесь оставаться? — Эймонд опирается спиной о закрытую дверь, лицом к Эйгону, и круглая ручка неприятно упирается в поясницу. Он смотрит из-под длинных ресниц, живым глазом, с россыпью (по скулам) выпавших коротких волос из косы. — Я так хочу, завались. Не хочу, чтобы ты уходил. — Эйгон грызёт изнутри губу до кровяного привкуса, походит ближе к Эймонду — осторожно, с вытянутой рукой, как к ебучему загнанному дикому животному (и боится, что он кинется). И Эйгон прав — Эймонд может в любой момент (обнять когтистыми лапами, выгрызть печень). — Пожалуйста. — Дай сюда. — Эймонд кивает в сторону стола и протягивает руку — Эйгон кладёт тяжелую коробку в открытую ладонь и останавливается рядом. — Чё это? — И руку. — Эймонд игнорирует вопрос, перехватывает предплечье Эйгона, не дожидается действий от него — золото ложится на запястье, застёжкой вверх (Эймонд хмурится, когда ключом проворачивает плоскую защёлку). Дарить такие подарки, наверное, правда нужно девчонкам — Эймонд знает об этом, но всё ещё не принимает как факт (и то, что ему нахуй никто, кроме Эйгона, не нужен — тоже). Признать потребность в Эйгоне значит запереть себя в клетку и добровольно отдать ключи от замка. Сейчас они остаются у Эймонда — от этого ебучего браслета, который Эйгон крутит пальцами на руке. С Эйгоном Эймонд позволяет себе многое (в целом): говорить про смерть, спать спиной, целовать в лоб; с Алисентой — Эймонд молчит. С Эйгоном Эймонд разрешает себе практически всё: он толкает его в плево (как ростовую куклу, набитую сеном), жмёт ягодицами к тумбе, теряется между границами дозволенного и не очень (их давно для Эймонд не существует — лет с восьми, когда он стоял над кроватью Эйгона с ножом). — Эйми, какого хуя, блять. Эймонд целуется лениво-пьяно (он не выпил ни капли, сука, за вечер) — сталкивается языком с эйгоновским, бьётся зубами, мажет слюной по коже. Ладонь скользит по боку, ложится на бедро, гладит через ткань плотных джинс. Эйгон знает, что так всё начинается — с чужого рваного дыхания и его неумения сказать «нет». Причина простая: Эйгону это необходимо так же сильно, как и Эймонду — просыпаться утром с пустой головой и разодранной шеей (Эйгон не помнит, когда это было последний раз). Ёбаные полтора месяца в рехабе тянутся вечностью — такой же, которую Эймонд чувствует на каждом семейном ужине (им обоим — хуёво, грустно, тяжело). Если бы они умели разговаривать — было бы, наверное, проще (или — наоборот). Эйгон обнимает ладонью чужое лицо, пальцы опускает на затылок, путается между густыми прядями (и замирает, когда большим находит застёжку повязки). Второй рукой Эйгон накрывает локоть, клонит голову, открывает шире рот — Эймонд тянет ближе к себе (рывком, по неудобной рехабной тумбе, вжимается пахом между разведённых ног). — Они всё ей распиздят, Эйм. — Эйгон говорит на выдохе, касается губами в паузах; только сейчас он чувствует насколько охуительно сильно скучал — по Эймонду в целом, по каждому его заёбу и принципу. Эймонд игнорирует, смотрит из-под ресниц, раздражённо задирает эйгоновскую одежду и касается тёплой кожи своей. Эйгон ощущается бензином в руках, липкой цветастой коркой на асфальте — можно отравиться, если заиграться. Эймонду это нравится — играть. Он мажет губами от щеки к подбородку, лбом упирается в худое плечо, ладонью соскальзывает на внутреннюю сторону бедра — и Эйгон знает чем это заканчивается. Только сейчас, блять, не то: не то время, не то место, не те обстоятельства вокруг. Факт, что Эймонд рядом — пиксельное исключение из черной-белой картинки. — И? — Эймонд кусает ключицу через футболку, обхватывает под поясницу, жмёт к себе — как жмут к себе кролячью тушу (с перебитой шеей) хищники на охоте, когда обнимают когтистыми лапами. Эйгон знает, что дальше они зубами раздирают горло, слизывают кровь с костей, выгрызают печень с селезёнкой — этот момент, блять, неизбежен. Эйгон знает, что он давно на прицеле — метафорическом, конечно (или не совсем — может быть, Эймонд таскает с собой пушку после академии). Эйгон не уточняет — он не хочет слышать утвердительный ответ (и знать, что смерть ближе, чем кажется). Ему не хочется умирать, но исчезнуть — вполне. — Блять. Забери меня отсюда. Сейчас. Я хочу домой. — Эйгон впадает в панику, тянет чужие волосы, заставляет смотреть на себя. В единственном лиловом глазу — тишина, блеклый оттенок бензинового пятна (осознание, что им обоим пизда, ложится на Эйгона новым страхом). Для Эйгона очевидно: Эймонд давно заигрался — с новым укусом, с новым приездом, с новой встречей в «Игиее»; Эйгон знает: это всё ведёт к ебучей катастрофе несоизмеримых масштабов и чем больше он об этом думает, тем ему хуже. Эйгону хочется домой (на солнечную виллу) под голубой балдахин. Эймонду кажется, что чем ниже опускается лифт, тем ближе он к собственной виселице — наверное, он скучает по Эйгону. И это — раздражает тоже, как звон колокольчиков на входной двери. Мать 03:13 Эймонд! Ты был у Эйгона???  Мать 03:14 Я видела документы на его имя из Картье!!  aemy 03:18 был. мы с Алис не спим, а браслеты в общаге — были эйгона.  aemy 03:19 хорошего рождества.  Эймонд кладёт ладони на лицо, трёт устало веки, лбом опускается на руль. Всё раздражает — шум дороги, уведомления телефона, вспышки картинок на автомобильном планшете; тишина давит, сжирает изнутри, грызёт по ночам тревогой. эгги 03:24 блять я же сказал ейвсё распиздят. она меня убьёт  aemy 03:25 это я сказал. завтра заеду, собери вещи.  Эймонд уверен: если из деструкции нельзя выбраться — к ней нужно привыкнуть.