Новый фетиш

***

      Запах жженой резины, раскалённого асфальта и горючего — его родная стихия. Оскар Пиастри, сняв шлем и отдышавшись после жёсткой квалификации, брел по паддоку, мысленно прокручивая каждый поворот. Он был доволен: машина слушалась, время показал приличное. Всё было как обычно. До того момента, пока он не зашёл в прохладный полумрак гоночного бокса McLaren. Ландо Норрис, его друг, соперник и напарник по команде, сидел на краю стола, уткнувшись в телефон. Он что-то оживлённо комментировал, вероятно, какой-то мем. Оскар собирался просто хлопнуть его по плечу, но его взгляд упал на руки Ландо. Обычные руки. Руки гонщика: с цепкими пальцами, уставшие, с легкими шрамами от мелких ожогов и царапин, с аккуратно подстриженными ногтями. В них не было ничего особенного. Но в этот раз что-то щёлкнуло. Оскар замер. Ландо жестикулировал, и сухожилия на тыльной стороне его ладони плавно скользили под кожей, играя чётким, красивым рельефом. Его пальцы, обхватившие смартфон, выглядели одновременно сильными и удивительно точными. Когда он провёл рукой по своим тёмным волосам, слегка запрокинув голову, движение запястья было настолько непринуждённым и грациозным, что у Оскара перехватило дыхание. «Что со мной?» — пронеслось в голове. — Оск? Ты как, в ступоре? — раздался весёлый голос Ландо. Он поднял глаза и ухмыльнулся, не видя причины странной заторможенности напарника. Его пальцы постучали по краю стола — быстрая, нервная барабанная дробь. Оскар не смог оторвать от них взгляд. Чёткий ритм, ловкость… Он сглотнул. — Всё… Всё нормально. Устал просто, — выдавил он, заставляя себя смотреть Ландо в лицо, а не на его кисти, которые теперь, казалось, излучали какое-то гипнотическое притяжение.

***

      С того дня всё пошло наперекосяк. Вернее, не так. Всё стало одновременно мучительно и восхитительно. Оскар открыл для себя целую вселенную. Он заметил, как по-разному выглядят эти руки. В перчатках, затянутых ремнями на запястьях, когда Ландо сжимал руль, — это был концентрат решимости, каждая жилка была напряжена целью. На брифингах, когда он теребил колпачок от ручки длинными, нервными пальцами, — это выдавало его аналитический, живой ум. На вечеринке после победы, когда он обхватил ладонью бутылку шампанского, смеясь, и капли влаги стекали по его пальцам… Оскару пришлось сделать глоток ледяной воды, чтобы прийти в себя. Он ловил себя на том, что во время гонки, в самые ответственные моменты, часть его сознания отвлечённо рисует образ: его собственная рука в перчатке, лежащая поверх руки Ландо. Абсурд. Опасно. И сводящее с ума. Однажды вечером они вместе смотрели запись гонки, разбирая ошибки. Ландо, увлечённый, взял со стола планшет со схемой трассы. — Смотри, здесь я поздно сбросил газ, вот почему я потерял две десятые, — он провёл указательным пальцем по экрану, его движение было точным и уверенным. Оскар кивнул, но не слышал ни слова. Он смотрел на этот палец, скользящий по экрану. На лунки ногтей. На легкую выпуклость сустава. Ему дико захотелось… прикоснуться. Не как товарищ по команде. А чтобы почувствовать эту силу, эту живость под своей кожей. Просто дотронуться. — Ты вообще меня слушаешь? — Ландо убрал руку и взглянул на него с недоумением. — Да-да, конечно. Две десятых. Поздно. Понял, — затараторил Оскар, чувствуя, как горит лицо. — Мне… мне надо позвонить. Коучу. Насчёт завтрашней тренировки. Он почти выбежал из комнаты, оставил Ландо в полном недоумении.

***

      Осознание пришло позже, в тишине своего номера в отеле. Он стоял под душем, и вода смывала с него грязь и пот прошедшего дня, но не могла смыть навязчивый образ. Это был фетиш. Самый настоящий, идиотский и совершенно неуместный фетиш на руки своего напарника по команде и лучшего друга. Руки, которые были для него теперь не просто частью тела Ландо, а отдельным, завораживающим объектом желания. В них была история каждой их гонки, каждое принятое решение, вся их сложная, полная конкуренции и поддержки дружба. «Прекрасно, — с горькой иронией подумал Оскар, прислонившись лбом к прохладной кафельной плитке. — Просто прекрасно. Психоаналитик сойдёт с ума, пытаясь это разобрать». Он вышел из душа и, вытираясь, взглянул на свои собственные руки. Обычные. Хорошие, сильные руки гонщика. Но они не были теми руками. И в этом заключалась вся проблема и, как с ужасом и смутным предвкушением понял Оскар, вся её странная, запутанная прелесть. Теперь ему предстояло не только бороться за чемпионство, но и научиться смотреть куда угодно, только не на кисти Ландо Норриса, когда тот в следующий раз будет смеяться, жестикулируя этими самыми, совершенно неотразимыми, руками.

***

      Война на два фронта. Сопротивление в поворотах на двухсотпятидесятом километре в час казалось детской забавой по сравнению с тем, как теперь приходилось собирать волю в кулак за завтраком в команде. Ландо, не подозревая ни о чём, методично уничтожал круассан. Его пальцы, обсыпанные крошками, отламывали кусочки, подносили ко рту... Оскар уставился в свою чашку с кофе, пока не начал различать в коричневой глубине узоры, напоминающие вены на запястье. Он отпил глоток — горький, обжигающий. Как и его осознание. Он разработал тактику. Избегать прямого взгляда. Смотреть строго в глаза или чуть выше, на лоб. Если руки попадали в поле зрения — немедленная перефокусировка на любой объект: на браслет на своей собственной руке, на экран телефона, на форму механика вдалеке. Тактика работала. Примерно до первого же стресс-теста. Им устроили симуляторную сессию на новую трассу. Тесная кабина, близко расположенные мониторы, жара от работающего железа. И Ландо рядом, его локоть иногда касался локтя Оскара, когда они одновременно тянулись к переключателям. Запах его одеколона смешивался с запахом пластика и пота. А потом Ландо, разочарованный своей ошибкой, с силой провёл ладонью по своему лицу, от лба к подбородку, издав стон раздражения. — Чёрт, я же знал этот апекс! — проворчал он. Оскар видел, как его пальцы вдавились в кожу щеки, как легли веки под их давлением. Это было интимно, сыро, бесконечно откровенно. Тактический щит рухнул с треском. Оскар почувствовал, как по его спине пробежал разряд тока, а в желудке стало тепло и пусто. Он резко отвернулся, сделав вид, что поправляет наушник. — С… со всеми бывает, — выдавил он, и его голос прозвучал хрипло. Ландо посмотрел на него искоса. — Ты сегодня какой-то дерганный. Давление в порядке? — Идеально, — солгал Оскар. Его собственное давление, он был уверен, зашкаливало. Война проигрывалась. Он начал замечать детали, которые сводили его с ума ещё больше. Маленькую родинку на внешней стороне левого запястья Ландо, точно там, где ремешок часов оставлял легкий след. Как он потирал большой палец об указательный, когда сосредотачивался. Особый изгиб мизинца, когда он держал стакан с энергетиком. Это была уже не просто абстрактная фиксация. Это была картография, которую Оскар изучал против своей воли, метр за метром, сантиметр за сантиметром.

***

      Пиковый момент его тихого безумия, случился после тестов. Душ. Они часто мылись рядом, в соседних кабинках, это было нормой. Оскар уже закончил, вытирался, когда зашёл Ландо, сняв комбинезон до пояса и что-то напевая. Он стоял у раковины, смывая с лица грязь и графит. Вода стекала струйками по его предплечьям, играла в свете ламп на напряженных мышцах. Оскар замер, полотенце в руке. Ландо взял кусок мыла. Намылил руки. И начал мыть их. Тщательно, методично, как хирург перед операцией. Он тер ладонь о ладонь, пропускал пену между каждым пальцем, вычищал ногти, массировал запястья. Каждое движение было наполнено простой, бытовой грацией. Для Оскара это было сродни пытке прекрасным. Он наблюдал, как пена покрывает ту самую кожу, как пальцы скользят друг по другу, как вода смывает всё, оставляя чистоту. Он почувствовал головокружение. И дикое, неконтролируемое желание подойти, взять эти руки в свои и закончить процесс самому — смыть последние следы мыла, ощутить под своими пальцами каждый миллиметр, каждый сустав, каждую каплю влаги. Вместо этого он резко развернулся и вышел, оставив Ландо в одиночестве. — Пиастри, ты точно в порядке? — спросил на следующий день глава команды, Андреас. — Данные показывают, что в медленных поворотах ты стал делать странные задержки. Микропаузы. С твоей реакцией такого быть не должно. Что-то отвлекает? «Да, — кричало внутри Оскара. — Меня отвлекает то, как мой напарник поправляет козырек бейсболки. Как он держит карандаш. Как он хватает ручку двери. Это сводит меня с ума». — Нет, всё в порядке, — сказал он вслух, глядя прямо в глаза Андреасу. — Просто настраиваюсь на новую резину. Поправлю. Он ушёл на трассу, решив утопить свои абсурдные мысли в монотонии кругов. И это почти сработало. Пока он не заехал в боксы после длительной сессии и не увидел Ландо, который разговаривал с инженером, опершись на барьеры гаража. Солнце падало под углом, освещая его руки золотистым светом. Ландо что-то чертил указательным пальцем на пыльном крыле машины, объясняя траекторию. И в этот момент он посмотрел на подъезжающего Оскара, и его лицо озарилось знакомой, открытой улыбкой. Улыбкой друга. И Оскар понял. Это было нечто большее, чем просто фетиш. Это было притяжение, запутанное и вывернутое наизнанку, но притяжение. К Ландо. Ко всему Ландо. А его руки… они были просто самым ярким, самым неоспоримым проявлением всего, что он в нём ценил: силы, ловкости, решимости, жизненной энергии. Они были ключом, который случайно попал в замок его собственного подсознания. Он заглушил двигатель, снял шлем. Сердце бешено колотилось, но уже не только от тревоги. Было и принятие. Смутное, пугающее, но принятие. Ландо подошёл, хлопнул его по плечу. — Неплохо ездил. На последнем секторе я за тобой наблюдал — чертовски чисто. — Спасибо, — сказал Оскар и, впервые за долгое время, позволил себе опустить взгляд. Он посмотрел на руку Ландо, все ещё лежащую у него на плече. На тёмные волоски на пальцах, на полоску загара от перчатки. Он не отвёл глаз. Просто смотрел. А потом медленно, как будто преодолевая невидимое сопротивление, поднял свою руку и накрыл ею руку Ландо. Не как дружеский жест. А как что-то… иное. Более плотное. Более осознанное. Он почувствовал, как мышцы под его ладонью на мгновение напряглись от удивления. Ландо замолчал, его улыбка сменилась лёгким недоумением. Его пальцы под ладонью Оскара были тёплыми, живыми, реальными. — Оск? — тихо спросил Ландо, и в его голосе не было насмешки, только вопрос. Оскар встретил его взгляд. Он не знал, что будет дальше. Не знал, как это объяснить. Но он больше не мог этого игнорировать. Война была проиграна, но, возможно, на её месте можно было построить что-то новое. Что-то хрупкое и невероятное. — Ничего, — прошептал Оскар, всё ещё не отпуская его руку. — Просто… твои руки. Они всегда такие… чистые после мыла? Глупейший вопрос в мире. Но он сорвался с губ сам, открывая дверь в неизвестность. Ландо замер, его взгляд стал пристальным, изучающим. Он не отнял руку. А потом в его карих глазах мелькнула искорка — не понимания, нет, ещё нет. Но интереса. Живого, неподдельного любопытства. — Не знал, что ты так заботишься о моей гигиене, — медленно сказал Ландо, и уголок его рта дрогнул. Его палец под ладонью Оскара слегка пошевелился, почти как ответное пожатие. И в этот момент Оскар понял, что самое сложное только начинается. Но и самое интересное — тоже. Тишина в гараже после ухода команды была оглушающей. Только гул генераторов и далекий смех из соседнего бокса. Рука Ландо под его ладонью казалась единственной горячей точкой во вселенной. Вопрос повис в воздухе, нелепый и обнажающий все. «Не знал, что ты так заботишься о моей гигиене». Оскар почувствовал, как по его щекам разливается жар. Он должен был отдернуть руку. Посмеяться. Сделать вид, что это просто странная шутка на фоне усталости. Но его пальцы, предательски, сжались чуть сильнее. Он чувствовал текстуру кожи, твёрдость костяшек, пульсацию крови под большим пальцем Ландо. Ландо не отстранялся. Он смотрел. Его взгляд скользнул с лица Оскара на их соединённые руки, потом обратно. Недоумение в его глазах медленно таяло, уступая место чему-то более сложному — догадке, настороженному любопытству. — Оскар, — произнёс он тихо, уже без насмешки. Только его имя. И в нём был целый вопрос. Оскар глубоко вдохнул, запах горячего масла и резины заполнил лёгкие. Он оторвал взгляд от их рук и снова посмотрел в глаза Ландо. Настоящему Ландо. Не тому веселому, болтливому парню с паддока, а тому, кто оставался наедине с собой после тяжёлой гонки. Умному, наблюдательному, иногда удивительно тихому. — Я… — голос сломался. Он заставил себя продолжать, сжимая руку Ландо, как якорь. — Я последние несколько недель схожу с ума. Ландо молчал, давая ему договорить. Его палец снова пошевелился, на этот раз более осознанно, проводя легкую линию по ладони Оскара. Это было почти невыносимо. — Из-за меня? — наконец спросил Ландо, и в его голосе не было ни отвращения, ни страха. Была осторожность. — Точнее их, — Пиастри ткнул на руки Ландо. Оскар кивнул, не в силах вымолвить ещё слово. Он отпустил его руку, словно обжёгшись, и отступил на шаг, проводя обеими руками по своему лицу. Теперь, когда признание было сделано, его накрыла волна стыда. Он разрушил всё. Их динамику, их дружбу, их рабочий союз. — Боже, Ландо, прости. Я не знаю, что со мной. Это идиотизм. Я постараюсь это контролировать, просто забудь… — Руки? — перебил его Ландо. Он не приблизился, но и не отошёл. Он изучал свои собственные руки, как будто видя их впервые. Потом поднял взгляд. В его глазах вспыхнула та самая озорная искорка, но приглушённая, более мягкая. — Ты сходил с ума из-за моих рук? Оскар простонал и закрыл лицо ладонями. — Не заставляй меня это повторять. Это звучит ещё более психически нездорово вслух. Он услышал шаги. Ландо подошёл ближе. Оскар почувствовал его присутствие, его тепло. — Эй, — Ландо сказал тихо. — Посмотри на меня. Оскар опустил руки. Ландо стоял прямо перед ним, его выражение лица было задумчивым. — Ты же знаешь, — начал он, выбирая слова, — что у меня в подростковом возрасте был небольшой… эм… фетиш на ключицы? Особенно когда девушки носили топы с глубоким вырезом. Я мог смотреть на них часами. Думал, я один такой ненормальный. Оскар уставился на него, не веря своим ушам. — Ты… что? — Да! — Ландо рассмеялся, коротко и нервно. — Потом прошло. Но я помню это чувство — когда одна часть тела кажется тебе самым совершенным произведением искусства на планете. Так что, пожалуйста, не думай, что ты монстр. Облегчение, хлынувшее на Оскара, было таким сильным, что у него подкосились ноги. Он прислонился к холодному крылу болида. — Это не делает мою ситуацию менее неловкой. — Не делает, — согласился Ландо, и его губы снова дрогнули в улыбке. Он поднял свою правую руку, повертел её перед собой. — Ну что ж… Хочешь потрогать, пока никто не видит? Оскар ахнул от смеси шока и дикого, запретного возбуждения. — Ты издеваешься? — Половину — да, — признался Ландо, но его глаза были серьёзны. — А половину — нет. Потому что я вижу, как ты на них смотришь. Буквально чувствую этот взгляд на своей коже. И если честно… — он сделал паузу, вдруг смутившись, что было для него редкостью. — Это чертовски лестно. Оскар замер. Воздух снова сгустился, но теперь в нём было не только напряжение, но и возможность. Шанс. — Лестно? — переспросил он хрипло. — Да. Потому что это не просто «руки». Это то, чем я работаю. Чем я живу. И тот факт, что ты… ценишь их так сильно… — он не договорил, просто протянул руку, ладонью вверх, как будто предлагая что-то. Не приглашение, а скорее… понимание. Оскар посмотрел на эту ладонь. Линии жизни, судьбы, ума. Следы мозолей от руля. Он медленно, давая Ландо время отступить, протянул свою. Их пальцы соприкоснулись сначала кончиками, потом ладонь скользнула к запястью. Кожа на внутренней стороне запястья Ландо была нежной, пульсирующей. Оскар провёл большим пальцем по этой нежной зоне, чувствуя, как Ландо задерживает дыхание. — Вот и всё? — прошептал Ландо, его голос стал ниже. — Просто… трогать? Оскар покачал головой, не отпуская его запястья. — Нет. Не просто. — Он набрался смелости и встретился с его взглядом. — Это как… смотреть на картину, которую обожаешь, и наконец-то дотронуться до мазков краски. Почувствовать текстур. Увидеть, как свет играет под другим углом. Ландо замер. Затем его свободная рука поднялась и мягко легла поверх руки Оскара, прижимая её к своему запястью, усиливая контакт. — Никто раньше не говорил мне ничего подобного, — признался он, и в его голосе прозвучало искреннее изумление. Они стояли так в полумраке пустеющего гаража, в своём странном, новообретённом перемирии. Мире, где тайное желание одного столкнулось с любопытством и принятием другого. И Оскар понял, что его фетиш — это не конец света. Это была просто очень странная, очень личная дверь. И Ландо, похоже, был не прочь её приоткрыть и заглянуть внутрь. Что будет дальше — Оскар не знал. Но впервые за многие недели его сердце билось ровно и уверенно, а в груди теплилась не паника, а слабая, едва уловимая надежда. Мир сузился до точки соприкосновения. Ладонь Ландо, лежащая поверх его руки, была теплой и твердой. Это уже не было случайным прикосновением товарищей по команде. Это был мост, сознательно построенный над пропастью неловкости. И они оба стояли посредине, боясь пошевелиться, чтобы не обрушить всё. Ландо первым нарушил тишину. Он осторожно убрал свою верхнюю руку, но не вырвал запястье из хватки Оскара. Вместо этого он повернул свою руку, чтобы их ладони соприкоснулись. — Так лучше, — просто сказал он, и в его голосе снова зазвучали знакомые нотки уверенности, но приглушенные, исследующие. — Ты все время смотрел. На пальцы, да? Оскар кивнул, потеряв дар речи. Его собственные пальцы дрожали, когда он позволил им скользнуть между пальцами Ландо. Это было интимнее любого рукопожатия. Переплетение. Он почувствовал грубоватую кожу на подушечках, легкие шрамы, силу захвата, которая могла удерживать разъяренный болид на пределе. — Да, — наконец выдавил он. — И на то, как двигаются сухожилия. На запястья. Ландо тихо рассмеялся, и звук был теплым, смущенным. — Боже, Оск. Это… интенсивно. — Я знаю. Прости. — Хватит извиняться. Ландо сжал его пальцы. Легко, но ощутимо. Экспериментально. — Так что теперь? — спросил он, глядя прямо на Оскара. Его взгляд был чистым, без насмешки. Любопытным. — Ты удовлетворил свое любопытство? Или… ты хочешь большего? Вопрос висел в воздухе, нагруженный миллионом смыслов. «Большего» касательно рук? Или «большего» в целом? Оскар чувствовал, как его разум разделяется надвое. Одна половина кричала об осторожности, о сохранении статуса, о том, чтобы не разрушать самый ценный союз в его жизни. Другая половина, та, что неделями пылала тихим безумием, жаждала только одного: продолжить это исследование. Узнать каждую деталь. — Я не знаю, что я хочу, — честно признался Оскар, не отпуская его руку. — Кроме того, чтобы не чувствовать себя сумасшедшим. И чтобы ты не смотрел на меня как на психа. — Я не смотрю, — Ландо покачал головой. Он потянул их соединенные руки, ведя Оскара в более укромный угол гаража, за стойку с инструментами, подальше от случайных взглядов. — Я… заинтригован. Это странно, да. Но не в плохом смысле. Просто… новый опыт. Он прислонился к стене, все еще не отпуская Оскара. И затем, с решимостью, которая заставляла его обгонять на последних кругах, он спросил прямо: — Хочешь попробовать? Прямо сейчас. Потрогать как следует. Чтобы, может быть, перестать зацикливаться. Оскар почувствовал, как у него перехватило дыхание. — Это не сработает. Так не бывает. — А мы откуда знаем? — Ландо ухмыльнулся, и в его глазах снова вспыхнул тот самый озорной огонек, но на этот раз приправленный чем-то более темным, более сознательным. — Может, ты просто довел это до абсурда в своей голове. А в реальности все проще. Вот. — Он полностью высвободил свою руку и просто протянул ее Оскару, как предмет для изучения. — Делай что хочешь. В пределах разумного, — добавил он с усмешкой. Это был вызов. И позволение. И точка невозврата. Оскар посмотрел на протянутую руку. Красивую, сильную, живую. Его личный символ одержимости. Он медленно, почти с благоговением, взял ее в свои. Сначала просто обхватил ладонь, сравнивая размеры. Его пальцы были чуть длиннее, но ладонь Ландо — шире, массивнее. Он провел большим пальцем по линии жизни, нащупывая рельеф. — Холст, — прошептал он, не думая. — Что? — Ничего. Оскар перевернул руку ладонью вверх. Исследовал подушечки пальцев, места, где кожа была особенно грубой от постоянного трения о перчатку и руль. Он надавил на мясистую часть под большим пальцем, и Ландо непроизвольно вздрогнул. — Щекотно? — спросил Оскар, поднимая взгляд. — Немного. Но нормально. Оскар продолжал. Он брал каждый палец по отдельности, от мизинца до указательного, осторожно сгибал его в суставах, чувствуя, как двигаются кости и сухожилия. Он массировал пространство между костяшками, и Ландо издал тихий, расслабленный вздох. — У тебя… умелые руки, — пробормотал Ландо, наблюдая за ним пристальным, нечитаемым взглядом. — Это ирония? — Нет. Констатация факта. Дойдя до запястья, Оскар замедлился. Он обхватил его двумя руками, пальцы почти сомкнулись. Хрупкое и сильное одновременно. Он мог чувствовать пульс — частый, как после гонки. Он скользнул большими пальцами вверх по внутренней стороне предплечья, к локтевому сгибу, где кожа была особенно мягкой и уязвимой. Ландо задержал дыхание. Его веки прикрылись. — Оскар… — Да? — Ничего. Просто… продолжай. И Оскар продолжил. Он снова поднял руку Ландо к своему лицу, теперь уже не скрываясь. Он прикоснулся тыльной стороной его ладони к своей щеке. Кожа была прохладной, гладкой. Он закрыл глаза, вдыхая слабый запах мыла, технического геля для душа и чего-то неуловимого, чисто ландовского. Фетиш? Да. Но в этот момент это трансформировалось во что-то другое. В тактильное познание. В акт безумной доверчивости со стороны Ландо и акт освобождения со своей стороны. Когда он, наконец, опустил руку и открыл глаза, он увидел, что Ландо смотрит на него не отрываясь. Его лицо было слегка раскрасневшимся, глаза темными. — Ну что? — спросил Ландо, и его голос звучал хрипло. — Помогло? Стало меньше хотеться? Оскар покачал головой. Теперь он знал наверняка. — Нет. Стало хотеться по-другому. Не как навязчивая идея. А как… — он искал слово. — Как часть тебя. К которой теперь у меня есть доступ. Ландо медленно кивнул, как будто что-то понимая. — Доступ, а? — Он потянулся и сам провел пальцами по тыльной стороне руки Оскара, зеркаля его жест. Это было не исследование, а утверждение. — Двустороннее движение, Пиастри. Если уж на то пошло. Оскар почувствовал, как по его руке побежали мурашки. Это был не тот электрический шок одержимости, а нечто глубже, спокойнее и гораздо более опасное для его душевного равновесия. — Что это значит? — прошептал он. — Пока не знаю, — честно ответил Ландо, но его пальцы сомкнулись вокруг запястья Оскара, держа его так же твердо, как и он держал Ландо минуту назад. — Но мне… интересно это выяснить. Вне гаража. Без запаха бензина. Как думаешь, у твоего «доступа» есть лимит по времени? Намек был более чем прозрачным. Исчезла неловкость, осталась лишь напряженная, звенящая тишина полного взаимопонимания. — Я думаю, — сказал Оскар, чувствуя, как уголки его губ сами тянутся в улыбке, впервые за много недель — легкой и настоящей, — что лимит стоит обсудить. За ужином. Если ты, конечно, не против. Ландо ответил не словами. Он просто разжал пальцы, скользнул своей рукой вниз, пока их ладони снова не встретились, и крепко, по-дружески, но и с обещанием чего-то большего, пожал его. — Бронируй столик, Пиастри. И смотри, чтобы официанты не пялились на мои ужасно отвлекающие руки.

***

      Ужин проходил в маленьком, неприметном итальянском ресторанчике в двадцати минутах от паддока. Место без папарацци, куда часто заглядывали члены команд. Здесь царила атмосфера нордической тишины, нарушаемая лишь звоном бокалов и негромкими голосами. Идеальный полигон для самой неловкой "рабочей встречи" в их жизни. Стол был узким. Их колени иногда соприкасались под белой скатертью. И руки... руки были повсюду. Ландо, казалось, решил провести свой собственный, дьявольский стресс-тест. Он не убирал руки с виду. Напротив. Он был удивительно артистичен. Когда официант принес меню, Ландо взял его долгими, обдуманными пальцами, медленно листая страницы. Кончики его пальцев скользили по глянцевой бумаге, и Оскар следил за этим движением, забыв про существование какого-либо другого меню. — Закажешь ты что-нибудь, или просто будешь смотреть, как я читаю? — Ландо не поднимал глаз, уголок его рта дрогнул. — Я... паста карбонара, — пробормотал Оскар, отрывая взгляд и чувствуя, как горит шея под воротником рубашки. — Смело, — заметил Ландо, наконец закрыв меню и положив его на стол. Его рука осталась лежать рядом, расслабленная. Приглашение? Вызов? Оскар больше не был уверен. Когда принесли вино, Ландо взял бокал не за ножку, а обхватил чашу всей ладонью, пальцы растопырились по тонкому стеклу, контрастируя с темным бордо. Он медленно вращал его, наблюдая, как по стенкам стекают "ножки". Каждый мускул на его предплечье играл под рукавом рубашки. Оскар взял свой бокал и сделал большой глоток, чтобы чем-то занять свой рот, пока он не сказал что-то совершенно идиотское. — Ты делаешь это нарочно, — наконец обвинил он, когда подали антипасто. Его голос звучал тише, чем он планировал. — Что именно? — Ландо поднял брови с преувеличенной невинностью. Он взял хлебную палочку и начал ломать ее на маленькие, идеальные кусочки. Щелчок. Щелчок. Щелчок. Каждый раз — точное движение большим и указательным пальцами. — Эту... демонстрацию. Ландо перестал ломать палочку. Он положил обломки на тарелку и вытер пальцы салфеткой — тщательно, как в тот раз в душе. Потом посмотрел прямо на Оскара. — А ты не нарочно пялился на них последний месяц, сводя меня с ума одним только взглядом? — спросил он спокойно. Никакой злобы, только констатация. — Думаешь, я не замечал? Я просто не понимал, что происходит. А теперь понимаю. И мне... интересно. Где границы этого твоего... интереса. Оскар откинулся на спинку стула. Он чувствовал себя как подопытный кролик, но кроликом, который сам согласился лечь под микроскоп. — Ты хочешь знать границы? Сейчас? За ужином? — А есть лучшее время? — Ландо наклонился через стол, и его выражение стало серьезным, исследовательским. — Послушай, Оск. В гараже это было... интенсивно. Но это был гараж. Наша территория. Сейчас мы за его пределами. И мне нужно понять, это что — просто странная фишка, которая у тебя в голове засела, или... — он сделал паузу, выбирая слова. — Или это про что-то большее. Про меня. В целом. Вопрос, которого боялся Оскар. И на который у него, наконец, появился ответ после того прикосновения в гараже. — Это не просто про руки, Ландо, — тихо сказал он. — Это про то, что они делают. Как они выражают тебя. Твою злость, твою радость, твою сосредоточенность. Я зациклился на них, потому что это была самая безопасная часть тебя, на которую можно было смотреть, не признаваясь себе, что я хочу смотреть на тебя. Тишина за их столиком стала абсолютной. Шум ресторана отступил. Ландо замер, его рука неподвижно лежала на скатерти. Он смотрел на Оскара широко открытыми глазами, в которых смешались шок, удивление и что-то еще, что Оскар боялся назвать надеждой. — Боже, — наконец выдохнул Ландо. — Ты умеешь усложнять, Пиастри. — Но в его голосе не было упрека. Было облегчение. Он потянулся через стол. Не для рукопожатия. Его пальцы коснулись тыльной стороны руки Оскара, лежащей рядом с бокалом. Легко, почти невесомо. — Так, значит, если бы я, например, сейчас взял твою руку... это было бы уже не про фетиш, а про что-то другое? Оскар перевернул ладонь вверх, поймав его пальцы в свою руку. Электричество, которое пробежало по нему, было знакомым, но теперь оно не концентрировалось только в точке контакта. Оно разлилось теплой волной по всему телу. — Да, — сказал он просто. — Это было бы про что-то другое. Ландо улыбнулся. Настоящей, широкой, чуть смущенной улыбкой, которая заставляла его глаза щуриться. Он не убрал руку. Он положил её на руку Ландо, на глазах у всего ресторана, которому было совершенно на них наплевать. — Ну, хорошо. Потому что, должен признаться, я, кажется, тоже подсел на одну странность. — Какую? — Оскар сжал его пальцы. — На то, как ты на меня смотришь. Когда думаешь, что я не вижу. И когда вижу. — Ландо понизил голос. — Это даже круче, чем ключицы. Оскар рассмеялся. Напряжение последних недель, страх, стыд — все это лопнуло, как мыльный пузырь, оставив после себя только эту нелепую, удивительную реальность. Они сидели, держась за руки, как подростки на первом свидании, над тарелками остывающей пасты. — Значит, договорились, — сказал Оскар, проводя большим пальцем по костяшкам Ландо. — Я получаю доступ к рукам. А ты... — А я получаю право смотреть, как ты это делаешь, — закончил Ландо, и его взгляд стал теплым, обещающим. — Это кажется честной сделкой. Но, эм... может, начнем есть, а? Я с голода умру. И потом... — он сделал вид, что задумался. — Мне нужно будет перемотать все наши прошлые разговоры. Потому что теперь я точно знаю — ты половину из них пропустил мимо ушей, уставившись куда-то ниже моих прекрасных глаз. Оскар только ухмыльнулся в ответ, наконец чувствуя себя на своем месте. Больше не воином на двух фронтах, а просто человеком за столом с тем, кто, против всех ожиданий, понял. И, возможно, даже разделил его странность, превратив ее во что-то общее. Что-то свое. А руки Ландо, лежащие в его, больше не были навязчивой идеей. Они были просто точкой соприкосновения. Началом чего-то нового. И это было гораздо, гораздо лучше.

***

      После ужина молчание в машине было густым, но уже не неловким. Оно было заряжено ожиданием. Ландо вел, одной рукой на руле, другой — на рычаге КПП. И Оскар, сидя на пассажирском сиденье, ловил себя на том, что его взгляд снова и снова прилипает к этой руке. Но теперь не со стыдом, а с тихим, признанным голодом. И со страхом, что этот голод выйдет из-под контроля. Они приехали не в отель команды, а в апартаменты Ландо — более уединенные, с видом на ночной город. Дверь закрылась с тихим щелчком, отрезав их от внешнего мира. И тут Оскара снова накрыло. В гараже и за ужином была какая-то отстраненность, почти клинический интерес к «феномену». Здесь же, в приватной, интимной тишине чужого (но уже не совсем чужого) пространства, все стало пугающе реальным. — Расслабься, — сказал Ландо, скидывая куртку на спинку стула. Он стоял посреди гостиной, освещенный только светом из окна. — Выглядишь так, будто идешь на расстрел. — Просто… — Оскар сделал шаг вперед и замер. Его глаза снова упали на руки Ландо, которые тот засунул в карманы джинсов, а потом вытащил, чтобы провести ладонью по затылку. Это простое движение заставило сердце Оскара бешено колотиться. — Просто я не знаю, что дальше. И что… что ты ожидаешь. Ландо подошел ближе. Не вплотную, но достаточно, чтобы Оскар чувствовал его тепло. — Я не ожидаю ничего. Кроме, может быть, честности. В гараже ты был честен. Давай продолжим в том же духе. — Я стесняюсь, — выпалил Оскар, отводя взгляд. Он уставился на пол, чувствуя, как жар поднимается к ушам. — Боже, это звучит так глупо. Ты стоишь здесь, такой… обычный. А у меня в голове — целая библиотека идиотских мыслей о каждой твоей фаланге. Это ненормально. Ландо мягко рассмеялся. — Оскар. Посмотри на меня. Оскар заставил себя поднять голову. Ландо смотрел на него с таким пониманием, что от этого стало еще больнее. — А что нормально? — спросил он тихо. — Нормально — это когда мы выжимаем из машин последнее, рискуя жизнью, ради десятых долей секунды. Нормально — это наш распорядок, наш мир. Здесь, между нами, может быть что угодно. И мне… — он запнулся, впервые за вечер выглядя немного неуверенно. — Мне интересно это «что угодно». Особенно если оно связано с тем, как ты смотришь на меня. Даже если этот взгляд начинается с моих рук. Он протянул руку, не чтобы взять Оскара, а просто предложив. Ладонью вверх. Снова. Всегда. Оскар заколебался. Стыд грыз его изнутри. Это было слишком откровенно, слишком странно. Но желание — желание прикоснуться, наконец, без ограничений, без мыслей о том, что кто-то может увидеть, — было сильнее. Он медленно, как сквозь густой сироп, поднял свою руку и опустил кончики пальцев на ладонь Ландо. Прикосновение было как удар током. Но на этот раз Ландо не остался пассивным. Его пальцы сомкнулись вокруг пальцев Оскара, нежно, но властно. — Вот видишь, — прошептал Ландо. — Ничего страшного. Мир не рухнул. — Он рухнул для меня несколько недель назад, — пробормотал Оскар, но уже позволил Ландо потянуть его за собой к дивану. Они сели. Не рядом, а так, что Оскар оказался под углом к Ландо. Его взгляд снова, предательски, упал на ту самую руку, которая теперь лежала на колене Ландо, так близко. — Можешь… — голос Оскара предательски дрогнул. — Можешь просто положить её сюда? На диван? Ландо без слов подвинулся и положил руку на подушку между ними, ладонью вниз. Он смотрел на Оскара, как ученый наблюдает за редкой реакцией. Оскар почувствовал, как его дыхание участилось. Он протянул руку, но остановился в сантиметре от кожи Ландо. — Я чувствую себя полным идиотом, — прошептал он. — Не чувствуй, — так же тихо ответил Ландо. — Просто делай то, что хочешь. Я сказал тебе — мне интересно. Разрешение, произнесенное таким низким, спокойным голосом, стало последним толчком. Оскар коснулся. Сначала просто кончиком указательного пальца — тыльной стороны кисти Ландо, рядом с костяшками. Кожа была теплой, гладкой. Он провел пальцем вниз, к запястью, ощущая, как под ним проступают тонкие, синие вены. Потом — обратно, к суставам пальцев. Каждое движение было мучительно медленным, будто он боялся спугнуть и себя, и Ландо. — Расскажи, — попросил Ландо, и его голос был чуть хриплым. — О чем ты думаешь, когда это делаешь? Оскар вздрогнул, но не отнял руку. — Думаю… о том, какая она сильная. И в то же время… уязвимая здесь, — он коснулся внутренней стороны запястья. — Думаю о том, как она держит руку на руле. Как она поправляет наушник на брифинге. Как… — он замолчал, чувствуя новый прилив стыда. — Как что? — Ландо пошевелил пальцами, и Оскар почувствовал, как они скользят под его ладонью. — Как она бы выглядела… на мне, — выдохнул Оскар, закрывая глаза. Признание, вырвавшееся наружу, было таким постыдным и таким освобождающим одновременно. Он услышал, как Ландо резко вдохнул. Потом почувствовал движение. Рука под его пальцами перевернулась и легла поверх его руки, прижимая ее к подушке. Оскар открыл глаза. Ландо смотрел на него, и в его взгляде уже не было просто любопытства. Там было понимание. И что-то темное, горячее. — Где именно? — спросил Ландо почти беззвучно. Его большой палец начал водить по внутренней стороне запястья Оскара, повторяя его собственные движения, но с гораздо более уверенным нажимом. Оскар облизнул пересохшие губы. Его стыд начал таять, уступая место чему-то гораздо более примитивному и жгучему. — На шее, — прошептал он. — На бедре. На… в волосах. Ландо замер на секунду, его пальцы сжались. Потом он медленно поднял свою свободную руку и, не отрывая взгляда от Оскара, прикоснулся к его виску. Кончики пальцев скользнули в волосы, зачесали прядь со лба. Прикосновение было невероятно нежным и в то же время таким властным, что у Оскара потемнело в глазах. — Так? — спросил Ландо, его голос стал низким, густым, лишенным всякой озорности. Оскар мог только кивнуть, потеряв дар речи. Его фетиш, его постыдная, одинокая одержимость, вырвалась на свободу и встретила не насмешку, а… участие. Более того — обоюдное желание. Ландо убрал руку из его волос и снова положил ее перед ним, теперь уже ладонью вверх, в немом вопросе. И Оскар, уже не сдерживаясь, опустил голову и прижал губы к той самой нежной коже на внутренней стороне запястья. Он почувствовал вкус соли, мыла и Ландо. Услышал, как тот резко выдохнул. Стыд испарился окончательно. Осталась только жажда и головокружительное понимание: это зашло гораздо дальше, чем он мог представить. И Ландо, кажется, шел туда же. Добровольно. Заинтересованно. Ведущий и ведомый одновременно в этой странной, новой для них обоих игре, правила которой они писали здесь и сейчас. Поцелуй на запястье стал точкой невозврата. Это был не поцелуй влюбленного — это было причастие. Признание власти, которую эта часть тела имела над Оскаром. И Ландо принял это, как принимают клятву. Оскар почувствовал, как под его губами учащенно забился пульс. Он поднял глаза. Ландо смотрел на него сверху вниз, его лицо было озарено лунным светом из окна, а глаза стали темными, непроницаемыми. В них больше не было ни насмешки, ни простого любопытства. Была концентрация. Та самая, что бывала у него в кокпите на решающем круге. — Довольно? — спросил Ландо, и его голос звучал низко, немного хрипло. Оскар покачал головой, не в силах вымолвить ни слова. Нет. Ничего не было «довольно». Голод, годами тлевший под спудом, теперь рвался наружу, требовательный и всепоглощающий. Ландо медленно вытащил свою руку из-под его губ. Но не чтобы отстраниться. Он поднял её и сам провёл тыльной стороной ладони по щеке Оскара, от скулы к подбородку. Шероховатая кожа, привыкшая к трению перчаток, вызывала мурашки. Это было утверждение владения. И разрешение. — Тогда покажи, — прошептал Ландо. — Покажи, что ещё тебе нужно. Где ещё ты хотел их видеть. Оскар сглотнул. Его собственные руки дрожали, когда он поднялся на колени на диване, оказавшись лицом к лицу с Ландо. Он чувствовал себя невероятно уязвимым, обнажённым перед своим же желанием. Но отступать было поздно. Он взял руку Ландо — ту самую, правую, — и медленно, давая ему время остановить, поднёс её к своей шее. Не обхватывая, а просто приложив ладонь к боковой её части. Пальцы Ландо коснулись кожи под линией челюсти, большой палец упёрся в яремную впадину. Контраст был поразительный: прохладная, твёрдая ладонь на его горячей, пульсирующей коже. Ландо задержал дыхание. Его пальцы непроизвольно сжались, и Оскар почувствовал лёгкое, почти незаметное давление на горло. Не опасное. Присутствующее. Это свело его с ума. — Да, — выдохнул Оскар, закрывая глаза. — Вот так. — Боже, Оскар, — прошептал Ландо, и в его голосе прозвучал смешок, полный изумления и чего-то ещё, более тёмного. Его большой палец начал двигаться, скользя вверх и вниз по натянутой коже горла, ощущая биение жизни под подушечкой. Затем Оскар, всё ещё не отпуская его запястьо, потянул эту руку вниз. Через свой собравшийся в складки на груди свитер, к поясу джинсов. Он остановился, положив ладонь Ландо на своё бедро, чуть выше колена. Сила, заключённая в этой расслабленной кисти, чувствовалась даже через плотную ткань. — И здесь? — тихо спросил Ландо. Его пальцы снова сжались, на этот раз впиваясь в мышцу бедра Оскара. Не больно. Твёрдо. Так, как будто проверяют сцепление с трассой. Оскар кивнул, его дыхание стало прерывистым. Он выпустил запястье Ландо и откинулся назад, на диван, предоставляя себя. Давая тому пространство. Право. Смотря на него снизу вверх. Ландо замер на мгновение, словно осмысливая масштаб доверия и безумия, которое разворачивалось перед ним. Потом он медленно опустился рядом. Он не набрасывался. Он исследовал. Его левая рука поднялась и снова погрузилась в волосы Оскара, на этот раз захватывая целую прядь, слегка оттягивая голову назад. Правая же, та самая, подчиняясь какому-то беззвучному приказу, продолжила своё путешествие. Она скользнула вверх по внутренней стороне бедра Оскара, вызывая дрожь каждого встречного мускула. Ладонь была широкой, тёплой, неумолимой в своём движении. Оскар зажмурился, подавив стон. Это было слишком. И недостаточно. Каждое прикосновение было не просто прикосновением. Оно было подтверждением каждой тайной фантазии, каждого украдкой брошенного взгляда. — Ты так долго этого хотел, — констатировал Ландо, не спрашивая. Его голос был совсем рядом, его дыхание смешивалось с дыханием Оскара. — И ты даже не представляешь, как это… заводит. Знать, что какая-то часть меня сводила тебя с ума. Его пальцы нашли пульс на внутренней стороне бедра Оскара и прижались к нему, чувствуя бешеный ритм. — Я думал, я схожу с ума один, — прошептал Оскар, открывая глаза. В полумраке он видел лишь Ландо, его сосредоточенное лицо, его пристальный взгляд, устремлённый туда, куда двигалась его рука. — Нет, — просто сказал Ландо. И наклонился, чтобы прижать губы к его виску, в то время как его рука окончательно утвердилась там, где Оскар больше всего её желал и боялся. На его эрекции… — Мы сошли вместе. И, кажется, нам здесь нравится. Стыд растворился без остатка, сгорел в пламени взаимного понимания и обоюдного желания. Фетиш оказался не тупиком, а странной, извилистой тропой, которая привела их сюда — в точку, где больше не было разделения на «его руки» и «его самого». Был только «он» и это новое, жгучее знание о том, что самые странные тропы иногда ведут в самые нужные места. Оскар выдохнул это на грани стона, когда уверенные пальцы Ландо нашли именно то давление и именно тот ритм, которые сводили его с ума. Это была не неловкая, пробующая на ощупь неопытность. Это была точность. Целеустремленность. Та самая, с которой Ландо выстраивал идеальный круг на трассе. В голове у Оскара, затуманенной желанием, пронеслась тревожная, четкая мысль: «Так не бывает. С первого раза так не бывает». Он приоткрыл глаза, пытаясь поймать взгляд Ландо в полумраке. Тот был сосредоточен, его нижняя губа зажата зубами, брови слегка сдвинуты. Но в его движениях не было ни капли сомнения. Он знал, куда вести. Что делать. Как реагировать на каждый вздох, каждый вздрагивающий мускул Оскара. — Ландо… — имя сорвалось с губ Оскара хриплым, перегруженным чувствами звуком. — Мм? — Ландо лишь бросил на него быстрый взгляд, не останавливаясь. Его другая рука, все та же, «виновная» во всем, твердо лежала на бедре Оскара, фиксируя его. — Ты… — Оскар попытался собрать мысли в кучу, пока волны удовольствия не смыли их окончательно. — Ты… как ты… так уверенно? Вопрос, казалось, на секунду вывел Ландо из его сосредоточенного транса. Его движения замедлились, стали чуть менее точными, более вопрошающими. Он приподнялся, опершись на локоть, глядя на Оскара сверху вниз. В его глазах мелькнуло что-то вроде вины, замешательства, но тут же сменилось знакомым упрямством. — А что, плохо? — спросил он, но в голосе прозвучала неуверенность, которой Оскар раньше никогда не слышал в подобных ситуациях. Вернее, слышал — на трассе, когда Ландо ошибался и пытался это скрыть. — Нет! — поспешно выпалил Оскар, боясь, что Ландо остановится. Он схватил его за предплечье, прижимая руку к себе, как будто она могла ускользнуть. — Нет, черт возьми, это… слишком хорошо. Просто… ты никогда… с парнями… мы же оба… Прозрение ударило, как молния. Оскар широко раскрыл глаза. Ландо отвел взгляд, его щеки слегка порозовели даже в слабом свете. — Ты что… изучал? — выдохнул Оскар, и в его голосе смешались изумление, неловкость и какое-то дикое, щемящее умиление. Ландо заерзал, но его рука так и осталась там, где была. — Ну, может, немного, — пробормотал он, глядя куда-то мимо Оскара, в сторону окна. — После боксов. После того как ты… ну, после рук. Мне стало интересно. Ну, ты знаешь, эти слухи, которые вечно ходят… Мне всегда было любопытно, что там правда, а что нет. А потом… потом я понял, что мне интересно не «вообще», а… конкретно. Как это может быть. С тобой. Оскар молчал, переваривая. Ландо, который всегда казался таким спонтанным, таким идущим на импульсе, сидел и читал… статьи? Смотрел руководства? Мысль была одновременно нелепой и невероятно трогательной. — Ты гуглил «как трахнуть своего напарника по команде»? — спросил Оскар, и в его голосе прозвучал сдавленный смешок. — Оскар, я убью тебя, — фыркнул Ландо, но он тоже начал смеяться, нервно, с облегчением. Он опустил голову на грудь Оскара, и его плечи слегка тряслись. — Нет, идиот. Я… я изучал анатомию. Особенности. Как не навредить. Техники. Это же все-таки не совсем то же самое, что с девушками. Я не хотел… — он запнулся, подбирая слова. — Не хотел, чтобы тебе было больно или неловко. Ты и так уже достаточно нервничал из-за всей этой истории с руками. Оскар ощутил прилив такой нежности, что она перехватила дыхание. Он поднял руку и запустил пальцы в темные волосы Ландо, слегка потянув, чтобы тот поднял голову. — Так вот почему ты двигался как робот из будущего, запрограммированный на идеальный секс, — прошептал Оскар, глядя ему в глаза. — Я не как робот! — возмутился Ландо, но его глаза смеялись. — Был немного. Слишком правильно. — Оскар потянул его вниз, к себе, пока их лбы не соприкоснулись. — А знаешь, что самое правильное сейчас? — Что? — Перестать думать. И делать то, что хочешь. Без инструкций. Ландо задержал дыхание, потом медленно выдохнул прямо в губы Оскара. — А если я… напортачу? — Тогда напортачем вместе, — Оскар улыбнулся, и это была самая простая, самая честная улыбка за весь вечер. — Это будет даже лучше. И это было правдой. Когда Ландо снова коснулся его, в его движениях уже не было стерильной, изученной точности. Была неуверенная, горячая, живая неопытность, смешанная с жадным желанием. Были неловкие движения, смешки в темноте, тихие вопросы: «Так?» — «Да, так, только… вот тут». Было взаимное открытие, шаг за шагом, без карты, но с полным доверием к тому, кто рядом. И когда волна наконец накрыла Оскара, это было не из-за безупречной техники. Это было из-за Ландо — смущенного, старающегося, настоящего. Из-за того, что его рука, та самая, снова оказалась в его волосах, нежно прижимая его к себе, в то время как все его тело напряглось в тихом, бессловесном крике.

***

      Позже, лежа, слушая, как бьются в унисон их сердца, Оскар думал, что его фетиш на руки был, возможно, самым странным и лучшим проводником в его жизни. Он привел его не просто к сексу с парнем. Он привел его к Ландо. К тому, кто был готов погуглить что угодно, лишь бы ему не было больно. И это, оказалось, было самым сексуальным во всей этой истории. Внезапная потеря тепла и веса заставила Оскара вздрогнуть. Он приподнялся на локтях, сердце ушло в пятки от необъяснимой паники. «Я что-то сделал не так?» — пронеслось в голове. Он увидел, как Ландо отходит от дивана, его руки — те самые, только что бывшие везде и всюду, — теперь висели вдоль тела, оторванные от него. Привычный, выученный за недели ужас сжал горло: он напортачил, разрушил все своей странностью, сейчас Ландо развернется и уйдет… Но Ландо не ушел. Он развернулся. В полумраке его лицо было серьезным, почти суровым. Ни тени сомнения или отвращения. Только та самая, ледяная и горячая одновременно, концентрация гонщика, видящего финишную прямую. — Ты точно готов? — спросил он. Голос был низким, без интонации. Не вопрос, а последняя проверка систем перед стартом. Оскар, с мозгом, превращенным в расплавленный желанием сироп, мог только кивнуть. Слов не было. Было только доверие и жажда. Кивок стал разрешением на снятие с тормозов. Ландо двинулся вперед, не как любовник, а как сила природы. Он наклонился, его руки — Боже, эти руки! — скользнули под спину и колени Оскара, и в следующее мгновение мир перевернулся. Оскар взвизгнул от неожиданности, инстинктивно вцепившись Ландо в плечи, чувствуя, как напряглись под его пальцами мышцы спины и плечевого пояса. Он был на весу, в надежной, несокрушимой хватке, и это уничтожило последние остатки страха. Его фетиш взвыл внутри него ликующей, победной сиреной. Он был в этих руках. Полностью. Безоговорочно. Ландо не просто понес его. Он понес его с целеустремленностью завоевателя, несущего трофей. Расстояние до спальни было коротким, но Оскар успел почувствовать каждый шаг, каждое микродвижение мышц, удерживающих его вес. Потом — мягкое падение на прохладный шелк простыней. Он откинулся на спину, грудь вздымалась, глаза не отрывались от Ландо, стоявшего в дверном проеме, освещенного светом из гостиной. И тогда началось шоу. Медленное, немое, сведшее с ума. Ландо не стал срывать с себя одежду. Он начал расстегивать рубашку. Пуговицу за пуговицей. Каждое движение его пальцев было нарочито медленным, точным, демонстративным. Он смотрел прямо на Оскара, наблюдая, как тот замирает, как его глаза темнеют, как его собственные руки впиваются в простыни. Большой и указательный пальцы Ландо ловко поддевали каждую пуговицу, освобождая сначала ключицы, потом грудную клетку, потом живот. С каждым расстегнутым участком обнажалась новая полоска кожи, но Оскар почти не видел ее. Он видел только руки. Видел, как работают сухожилия, как играют мышцы предплечья при каждом движении. Он был заложником этого зрелища. Его собственное тело реагировало с унизительной, животной прямолинейностью. В штанах стало тесно до боли, тугая, пульсирующая тяжесть заставила его выгнуться на кровати с тихим стоном. Он пытался прикрыться рукой, но не смог пошевелиться. Он мог только смотреть. И желать. Последняя пуговица отстегнулась. Он стоял, глядя на Оскара, и в его позе была не просто нагота, а вызов. «Вот они. Все, что ты хотел. И даже больше. Возьми». Оскар был готов взять. Готов на все. Его фетиш больше не был постыдным секретом. Он был ключом, языком, на котором они теперь говорили. И Ландо, кажется, выучил этот язык наизусть. Ландо замер. Рубашка висела на нем открытой, но все еще на плечах, как дразнящий, недоделанный жест. Он наблюдал за Оскаром, извивающимся на шелке, с лицом, залитым румянцем отчаянного желания, и с улыбкой, медленно расползавшейся по его губам. Это была уже не улыбка друга или любопытствующего исследователя. Это была улыбка хищника, который наконец-то загнал свою добычу в самый угол слабости. — Что-что, повтори, — мягко приказал он, сделав шаг к кровати. Его пальцы, все еще игравшие с краем рубашки, скользнули внутрь, легли на плоский живот, медленно поползли вверх, к грудной клетке. Он гладил себя, изучающе, будто проверяя собственную кожу на ощупь, но его взгляд был прикован к Оскару. Каждое движение его ладони по собственному телу было пыткой для того, кто лежал перед ним. — Блять, — выдохнул Оскар, выгибаясь, чувствуя, как гравитация тянет его к краю бездны. — Сними с себя нахуй эту чертову рубашку и займись своими прекрасными руками за меня! Слова, вырвавшиеся хриплым, сломанным криком, повисли в воздухе. Последний остаток стыда, последняя попытка сохранить лицо — все испарилось. Осталась только голая, неудержимая потребность. Ландо не заставил себя ждать. Он резким, почти грубым движением стряхнул рубашку с плеч. Ткань соскользнула и упала в ногах у кровати. Теперь он стоял обнаженный до пояса, и его руки были свободны. И он смотрел на них, а потом на Оскара, с тем же самым оценивающим, властным взглядом. — «Заняться тобой»? — переспросил он, делая еще шаг, так что его колени уперлись в край матраса. — Это расплывчатое указание, Пиастри. Ты должен быть конкретнее. Особенно с такими… специфическими запросами. Он поднял руки перед собой, повертел кистями, заставив свет сыграть на рельефе мышц. Это был неприкрытый, наглый троллинг. И это сводило Оскара с ума. — Всеми, — прохрипел Оскар, отчаянно пытаясь подняться на локтях. — Всеми, чем захочешь. Просто… трогай. Держи. Делай что угодно. Но перестань просто смотреть! Приказ, больше похожий на мольбу, возымел действие. Улыбка Ландо смягчилась, в ней появилась та самая нежность, которая прорывалась сквозь его нарочитую уверенность. Он наклонился, навис над Оскаром, и его руки, наконец, коснулись его не как инструменты для пытки, а как инструменты для освобождения. Одна ладонь легла ему на грудь, прямо над бешено колотящимся сердцем, прижимая его к кровати с твердостью, которая не оставляла сомнений в том, кто здесь главный. Другая рука ушла вниз, к поясу его штанов. Пальцы Ландо, те самые, за которыми Оскар следил неделями, теперь работали с быстрой, безжалостной эффективностью. Расстегнули пуговицу, молнию. Не снимая до конца, просто освободив доступ. — Вот так? — прошептал Ландо, его губы оказались в сантиметре от уха Оскара, в то время как его рука скользнула внутрь. Его пальцы обхватили его, и Оскар вскрикнул, закинув голову назад. Прикосновение было твердым, уверенным, лишенным всякой нерешительности. Это была не ласка новичка. Это было заявление. «Я здесь. Я беру то, что ты так отчаянно предлагал». — Да… — было все, что мог выжать из себя Оскар, его тело напряглось, как тетива лука. — А здесь? — Ландо переместил свою руку с груди Оскара к его горлу, не сжимая, просто обхватив его снизу, так, чтобы он чувствовал всю силу этой кисти, всю ее способность и удерживать, и отпускать. Его большой палец провел по линии челюсти. Оскар мог только кивать, его мир сузился до двух точек: горла, где лежала твердая, теплая ладонь, и низа живота, где другие пальцы Ландо выжимали из него последние остатки самоконтроля. Он был полностью в его власти. В власти тех самых рук, которые сводили его с ума. И это было совершенством. Это было пьянящим, оглушающим освобождением от всех его тайных страхов и желаний. Ландо не просто принимал его странность. Он использовал ее как карту, чтобы вести их обоих к краю и за него. Ландо замер, его рука зависла в воздухе у лица Оскара. Он видел, как взгляд парня прилип к его пальцам, к движущимся под кожей сухожилиям, с таким голодным, почти болезненным вниманием, что у любого другого по коже побежали бы мурашки. Но Ландо уже давно понял — это был особый язык. Язык Оскара. — Так и что, мы молчим? — тихо спросил Ландо, опуская руку, но не убирая ее далеко. Он наблюдал за лицом Оскара, за его сжатыми губами, за нерешительной дрожью в уголках рта. Оскар промолчал, лишь его грудь поднялась в судорожном вдохе. Слова, казалось, застряли у него в горле, подавленные стыдом и всепоглощающим желанием. — Мы вроде договорились, — напомнил Ландо, его голос звучал мягко, но настойчиво. Он не давил, он просто держал пространство открытым. — Если что-то не так или чего-то хочешь — нужно спросить. Оскар зажмурился, словно от боли, а когда открыл, его щеки пылали таким румянцем, что было видно даже в полутьме. Он не мог смотреть Ландо в глаза. Его взгляд снова упал на ту самую руку, лежавшую теперь рядом с его головой на подушке. — Палец… — прошептал он, и голос его сорвался на хрип. Он сглотнул, пытаясь собраться. — Пальцы… я бы хотел… Он не закончил. Вместо этого он медленно, с немым вопросом в глазах, приоткрыл рот. Влажный, розовый, слегка дрожащий. Ландо не сразу понял. Он смотрел на его лицо, на его губы, потом перевел взгляд на свою руку, лежащую так близко. И осознание ударило его с такой силой, что у него перехватило дыхание. Это был не просто поцелуй. Это было что-то гораздо более интимное, более покорное, более… всепоглощающее. «А, — пронеслось в его голове. — Так вот чего он хочет». Медленно, давая Оскару время отстраниться, он поднес руку к его лицу. Кончиками пальцев он коснулся его нижней губы, почувствовал ее горячую, бархатистую мягкость. Оскар вздрогнул, но не отвернулся. Его глаза, огромные и темные, смотрели на Ландо снизу вверх, полные стыда, доверия и невыносимого ожидания. Ландо провел подушечкой указательного пальца по его губе, ощущая ее форму. Потом, не спеша, осторожно ввел кончик пальца ему в рот. Тепло и влажность обожгли его кожу. Оскар закрыл глаза, и его губы сомкнулись вокруг пальца Ландо нежно, но ощутимо. Не было ничего сексуального в этом движении само по себе. Это было актом преклонения. Полного, безоговорочного признания власти той самой части тела, которая довела его до этого состояния. Оскар поцеловал палец. Сначала просто прикосновением губ. Потом кончиком языка коснулся кожи, соленой от пота и его собственного вкуса. Это был не страстный, а исследующий, почти благоговейный жест. Он втянул палец чуть глубже, и Ландо почувствовал, как по его спине пробежала дрожь, смешанная с ошеломляющим чувством ответственности и… обладания. — Вот… вот так? — тихо спросил Ландо, его собственный голос звучал непривычно хрипло. Оскар не ответил словами. Он просто кивнул, не выпуская его палец изо рта, и взял его руку в свою, прижимая ладонь к своей щеке, как бы завершая ритуал. Его взгляд наконец встретился со взглядом Ландо, и в нем не было уже стыда. Была полная, опустошающая отдача. Он не просто хотел его рук на своем теле. Он хотел, чтобы они были частью его, входили в самое его существо, заполняли ту пустоту, которую его одержимость создала внутри. И Ландо, наконец все поняв до конца, почувствовал, как его сердце сжимается от чего-то гораздо большего, чем просто возбуждение или любопытство. Это было прорывом. Не в сексе, а в чем-то более глубоком. Он медленно вытащил палец, увидев, как губы Оскара провожают его почти болезненным выражением потери. Но Ландо не отстранился. Он опустился на кровать рядом с ним, обнял его за плечи, прижал к себе, чувствуя, как тот дрожит. — Ладно, — прошептал он ему в волосы, целуя макушку. — Ладно, я понял. Мы разберемся. Со всем. Медленно. Так, как тебе нужно. Оскар кивнул, уткнувшись лицом в его шею, его дыхание было горячим и прерывистым. Его фетиш оказался не стеной, а дверью. И теперь, когда дверь была распахнута настежь, им обоим предстояло научиться жить в новом пространстве, которое открылось за ней. Пространстве, где стыд растворялся в доверии, а одержимость превращалась в новый, странный и бесконечно интимный язык любви. После взрывной, эмоционально опустошающей близости наступила тишина. Лихорадочный жар сменился прохладой простыней и тяжестью в мышцах. Ландо, практичный до мозга костей даже в этом новом для себя измерении, потянулся к прикроватной тумбочке, сверился с часами. — Всё, пора спать, — заявил он, и в его голосе звучала уже привычная Оскару командирская нота, слегка приглушенная хрипотцой. — Нам завтра вылетать рано. Тренировка в симуляторе в десять.

***

      Оскар, лежавший на спине и уставившийся в потолок, лишь мычаще кивнул. Его тело было расслаблено, но мозг, казалось, только сейчас начал обрабатывать весь вечер, кадр за кадром, с удвоенной скоростью. Стыд, смешанный с диким восторгом, нереальность происшедшего, страх перед утром и тем, как они будут смотреть друг другу в глаза — всё это вихрем проносилось у него в голове. Он перевернулся на бок, спиной к Ландо, стараясь дышать ровно и тихо, делая вид, что засыпает. Но Ландо Норрис не был тем, кого легко обмануть. Он слышал это напряженное молчание, чувствовал, как кровать едва заметно дрожит от сдерживаемой дрожи. Сначала он просто лежал, глядя в темноту на его спину. Потом повернулся к нему. В тишине комнаты его голос прозвучал мягко, но весомо: — Ты ворочаешься как угорь на сковородке. Оскар замер, притворяясь спящим. Бесполезно. Он почувствовал, как сильная рука обхватила его за талию и решительно притянула к теплой, твердой груди Ландо. Оскар хотел было возразить, вырваться, пробормотать что-то о том, что всё в порядке, но слова застряли в горле. — Тихо, — сказал Ландо просто. И тогда он сделал то, что, видимо, считал самым логичным в данной ситуации. Он протянул свою свободную руку под плечо Оскара и положил раскрытую ладонь прямо перед его лицом на подушку. — Вот. Тебе нужно это, чтобы уснуть? Бери. Это было не предложение. Это был диагноз и рецепт в одном флаконе. Оскар почувствовал, как его лицо заливает жар. В темноте его щеки горели. Он смотрел на эту ладонь, лежащую в сантиметре от его губ. Она была расслаблена, линии жизни и судьбы виднелись даже в полумраке. Стыд снова накатил волной. Теперь, в тишине и темноте, после всего, это казалось еще более унизительным и по-детски нуждающимся. Он колебался. Потом, сдерживая дрожь, осторожно, как дикий зверь, приблизил губы и прикоснулся к ладони. Просто поцеловал кожу в самом центре. Сухую, теплую. Потом кончик языка, почти неуловимо, коснулся линии, идущей от запястья к основанию пальцев. Это было жалко. Это было не то. Ландо чувствовал эту неуверенность, это стеснение сквозь кожу. Он терпеть не мог нерешительности. Особенно когда знал лекарство. Резким, но не грубым движением он развернул ладонь и ввел указательный палец Оскару в рот. Не глубоко. Просто чтобы палец лег на язык, а подушечка уперлась в нёбо. Оскар ахнул от неожиданности, его тело вздрогнуло всем корпусом. Вкус кожи, соли, Ландо заполнил его рот. Это было ошеломляюще прямо. Гораздо прямее, чем все, что было до этого. Стыд начал таять, растворяясь в более простом, животном отклике. Его губы сомкнулись вокруг пальца, язык обвил его, исследуя знакомый рельеф, шероховатость подушечки. Ландо почувствовал это изменение. Неуверенность сменилась сосредоточенным вниманием. Он добавил второй палец, средний, медленно вводя его рядом с первым. Рот Оскара расширился, чтобы принять их. И тут началось другое. Оскар, лежа спиной к нему, начал непроизвольно выгибаться, его таз искал трения о простыню, о тело Ландо за его спиной. Тихие, подавленные стоны вибрировали вокруг его пальцев. Ландо попытался подстроиться под этот ритм. Он слегка нажимал пальцами на язык, двигал ими, ощущая, как каждое движение вызывает новый виток дрожи в теле, прижатом к нему спиной. Он увлекся этим — наблюдением за реакцией, контролем, этой странной властью, которая была так не похожа на все, что он знал. И в этот момент он на секунду потерял фокус. Задумался. О следующем вылете, о симуляторе, о том, что всё это значит. Его рука замерла. Именно этого мгновения нерешительности и ждал Оскар — или его подсознание. Он не вытолкнул пальцы. Он просто… освободился. Аккуратно вынул их изо рта. Но не оттолкнул руку. Наоборот. Он прижал ее к своему лицу, обхватив обеими руками, как ребенок обнимает любимую игрушку. Его губы прижались к тому месту, где ладонь переходит в запястье, где бился пульс Ландо. Его дыхание стало глубоким, ровным. Ландо лежал, не двигаясь, пораженный. Он чувствовал, как напряжение окончательно покидает тело Оскара, как оно становится тяжелым и податливым в его объятиях. Это было не сексуально. Это было… умиротворяюще. Интимнее всего, что было до этого. «А, — снова подумал Ландо, и на этот раз мысль была тихой и ясной. — Значит, так». Он не стал убирать руку. Он оставил ее там, зажатой в руках Оскара, и сам придвинулся ближе, прижимаясь к его спине всем телом, чувствуя, как тот наконец-то полностью расслабляется. Через несколько минут дыхание Оскара стало совсем ровным и глубоким. Он уснул, крепко обнимая руку Ландо, как талисман, как якорь, как самое прямое и простое доказательство того, что его самый странный, самый постыдный секрет был не только принят, но и превращен в нечто удивительно нежное и свое. Ландо лежал с открытыми глазами, слушая его дыхание. На его губах играла легкая, почти невесомая улыбка. Завтра будет сложно. Завтра будет куча вопросов, взглядов и необходимости все это как-то вписать в их сумасшедшую жизнь. Но сейчас, в этой темноте, с этой рукой, которую Оскар держал так бережно, все казалось пугающе простым и абсолютно правильным. Он закрыл глаза, вдыхая запах его волос, и позволил сну накрыть и себя.

***

      Свет раннего утра, пробивающийся сквозь жалюзи, оказался безжалостным. Он рассекал комнату на полосы, высвечивая беспорядок одежды на полу, пустую бутылку вина и... неестественную близость двух тел на кровати. Оскар проснулся первым. Его сознание вернулось в тело с ощущением глубокого, костного спокойствия, какого он не испытывал месяцами. Потом пришло осознание. Тепло за спиной. Тяжелая рука, обвившая его талию. И его собственные руки, все еще сцепленные вокруг запястья Ландо, прижатого к его груди. Пальцы слегка затекли, но он не шелохнулся. Страх был тихим, приглушенным, но он был. Страх перед движением, перед тем, чтобы разорвать этот хрупкий, ночной договор. Он чувствовал дыхание Ландо у себя в затылке, ровное и глубокое. Спал. Значит, всё это не сон. Оскар осторожно приоткрыл глаза, глядя на руку в своих руках. При дневном свете она выглядела иначе — более реальной, более простой. Шрамы, веснушки, легкие волоски на фалангах. Не мифический объект желания, а часть человека, который... который позволил ему всё это. Который сам, кажется, вошел в эту игру с головой. Стыд попытался было поднять голову, но Оскар подавил его. Он вспомнил вчерашнюю ночь не как череду постыдных моментов, а как диалог. Странный, кривой, но диалог. И последний акт — когда он просто обнял эту руку и уснул — был, пожалуй, самым честным из всего. За его спиной Ландо пошевелился. Вздохнул. Оскар замер, притворяясь спящим. Он почувствовал, как мышцы руки в его хватке напряглись, как Ландо попытался осторожно ее высвободить. Оскар не хотел отпускать. Это было иррационально, ребячески, но он сжал пальцы чуть сильнее. Ландо замер. Потом Оскар услышал его сонный, хриплый голос прямо у своего уха: — Пиастри, у меня рука отнимается. И мне в туалет дико хочется. Оскар фыркнул, не в силах сдержаться, и разжал пальцы. Ландо вытащил руку, сел на кровати, потягиваясь с громким стоном. Он был спокоен, обычен, как будто они просыпались так каждое утро. Оскар перевернулся на спину, наблюдая, как тот встает и идет в ванную. Его спина, плечи, знакомые до боли, но теперь увиденные в новом, пугающе интимном контексте. Вернувшись, Ландо сел на край кровати, спиной к Оскару, натягивая джинсы. Его движения были четкими, без суеты. — Самолет через три часа. Успеешь собраться? — Да, — хрипло ответил Оскар. — Хорошо. Ландо встал, взял с пола свою рубашку, смял ее в руках, потом швырнул в корзину для белья. Он повернулся и посмотрел на Оскара. Его взгляд был прямым, оценивающим, но без вчерашней хищной темноты. Более простым. Более... утренним. — Как ты? — В порядке, — сказал Оскар, слишком быстро. — Глаза врут, — парировал Ландо. Он подошел к кровати и сел рядом, так близко, что их бедра почти соприкоснулись. Он не касался Оскара. Просто сидел. — Всё еще стесняешься? Оскар посмотрел на свои руки, сжатые на одеяле. — Не знаю. Не так. Просто... не знаю, как теперь быть. Что это было. — Это был эксперимент, — сказал Ландо просто. — Удачный, на мой взгляд. Но если тебе нужно время, чтобы переварить... — он сделал паузу, и в его голосе впервые прозвучала неуверенность. — Мы можем сделать вид, что ничего не было. Вернуться к тому, как было. Мысль об этом кольнула Оскара острее, чем он ожидал. Вернуться к украдкой брошенным взглядам, к внутренней войне, к одиночеству со своей странностью? Нет. — Я не хочу, — выдохнул он, наконец поднимая глаза на Ландо. На лице Ландо мелькнуло облегчение, такое быстрое, что Оскар едва успел его заметить. — И я не хочу, — сказал он. — Но, Оск, это... это не может быть так, как вчера, всегда. Мы не можем жить в этом... твоем мире рук 24/7. Нам еще гонки выигрывать. И смотреть в глаза Андреасу на брифингах. Оскар кивнул. Он это понимал. Понимал лучше всех. — Я знаю. Просто... — он снова посмотрел на руки Ландо, лежащие сейчас на его собственных коленях. Спокойные. Принадлежащие ему, но не полностью. — Иногда... можно? Ландо улыбнулся. Он протянул одну руку и положил ее поверх руки Оскара, просто так. Без страсти, без вызова. Просто прикосновение. — Можно. По запросу. Вне графика. — Он встал, похлопал Оскара по плечу уже совсем по-дружески. — А сейчас — душ, сборы, аэропорт. И попробуй не пялиться на мои руки, когда я буду держать стакан с кофе в лаунже. Хотя бы при Андреасе. Оскар усмехнулся, чувствуя, как камень с души наконец-то сваливается. Он не стал ему говорить, что это почти невозможно. Что он, наверное, уже никогда не сможет смотреть на эти руки просто как на часть Ландо. Они теперь всегда будут для него и воспоминанием, и обещанием. Странным, личным мостиком между тем, кем они были, и тем, кем они стали.

***

      Когда они выходили из апартаментов, уже собранные и в солнечных очках, Ландо шел первым. На секунду он задержался, держа дверь. И его рука на ручке — сильная, с выступающими костяшками — на миг приковала взгляд Оскара. Ландо заметил это. Он не сказал ни слова. Просто медленно, нарочито, провел большим пальцем по металлической поверхности ручки, глядя на Оскара поверх очков. Быстрый, тайный, понятный только им двоим жест. «Я помню. И это всё еще здесь». Оскар прошел мимо, касаясь его плеча, и они вышли в яркий, шумный день, полный самолетов, гонок и обязательств. Но теперь у Оскара был свой, тайный источник спокойствия. Странный, да. Необъяснимый для посторонних. Но его. Их. И этого, как он начинал понимать, было более чем достаточно. Перелёт был обыденным кошмаром: тесные кресла бизнес-класса, навязчивый гул двигателей, и неизбежные взгляды команды. Оскар чувствовал себя как под микроскопом. Каждый его взгляд в сторону Ландо, казалось, звенел на всю кабину. Он старался смотреть в окно, на планшет с данными трассы — куда угодно, только не на соседа. Ландо же вел себя с ошарашивающей нормальностью. Он болтал с инженером через проход, смотрел фильм, иногда его рука с хрустом ломала очередную печеньку из предложенного бортпроводником пакета. И каждый раз, когда его пальцы разрывали пластик или подносили крошечный кусочек ко рту, Оскар чувствовал знакомое сжатие внизу живота. Он ненавидел себя за эту предсказуемость. Но больше всего он ненавидел тот факт, что Ландо, кажется, был в курсе. Они ещё не договорились о правилах. «По запросу. Вне графика» — звучало расплывчато и пугающе. Какой запрос? Как его озвучить? «Извини, можешь подвигать пальцами, пока я на это смотрю?» В отеле на новой локации их номера, по злой иронии судьбы или из-за привычки команды экономить, оказались смежными. Не просто рядом — с общей дверью между ними. Оскар, стоя в своём номере и глядя на ту самую дверь, чувствовал, как будто ему подложили живую гранату. Он пытался работать. Разбирал данные, смотрел карту трассы. Но его мысли были в соседней комнате. Что делает Ландо? Может, он уже сожалеет? Может, он уже пишет своему агенту с просьбой срочно найти способ разорвать контракт? Вечером, после обязательного ужина с командой, где они общались как обычно — с подколками и смехом, — напряжение стало невыносимым. Оскар вернулся к себе, принял душ и сел на кровать, уставившись в ту самую дверь. Она была заперта с его стороны. А с той? Он не выдержал. Подошёл и приложил ладонь к холодному дереву. И в этот момент услышал с той стороны тихий, но отчетливый стук. Не в дверь. Стук пальцев по чему-то твёрдому. Нетерпеливый, ритмичный. Тук-тук-тук-пауза-тук-тук. Оскар затаил дыхание. Это могло быть что угодно. Но он знал. Он откинул засов и медленно надавил на ручку. Дверь не была заперта. Он толкнул её. Она бесшумно открылась. Ландо сидел в кресле у окна, спиной к нему, глядя на ночной город. На его коленях лежал ноутбук с телеметрией. Его правая рука свободно свисала с подлокотника, и указательный палец всё так же, лениво и задумчиво, постукивал по деревянной поверхности. Тук-тук-тук. Он не обернулся, когда Оскар вошёл и закрыл дверь за собой. Он просто прекратил стучать. — Не мог уснуть, — сказал Ландо в тишину, всё ещё глядя в окно. — Мешаешь. Оскар замер у двери. «Мешаешь»? Что это значит? Его присутствие? Его... всё? — Прости, — пробормотал он, уже готовый развернуться. — Не это, — Ландо наконец повернул голову. В свете настольной лампы его лицо выглядело уставшим, но взгляд был острым. — Ты мешаешь, потому что я знаю, что ты в соседней комнате. И знаю, о чём ты думаешь. Это отвлекает. Оскар почувствовал, как его лицо горит. — Я не специально. — Я знаю. От этого ещё хуже. — Ландо вздохнул и закрыл ноутбук. Он откинулся в кресле и наконец посмотрел прямо на Оскара. — Мы не договорились о важном. — О чём? — О том, что происходит в голове. — Ландо указал пальцем на свой висок. — Ты там всё ещё воюешь. Я это вижу. Ты краснеешь, когда я беру стакан. Отводишь взгляд, когда я жестикулирую. Это... это начинает меня бесить. Оскар отшатнулся, словно от удара. — Я... я стараюсь контролировать. — Перестань, — резко сказал Ландо. Он встал и подошёл к нему. Близко. Слишком близко для «обычного» разговора. — Ты договорился не прятаться. Так не прячься. Если хочешь смотреть — смотри. Если тебе нужно... что-то ещё — проси. Но не делай вот этого. — Он жестом показал на своё лицо, изображая смущённое, виноватое выражение. — Не делай вид, что тебя мучает совесть. Потому что меня это начинает мучать. И мы не можем себе этого позволить. Не здесь. Не сейчас. Это была не просьба. Это был ультиматум. Но произнесённый не с гневом, а с отчаянием человека, который тоже пытается найти опору в этой трясине. — Хорошо, — тихо сказал Оскар. Он заставил себя поднять глаза и посмотреть прямо на Ландо. На его лицо. На его... губы. Потом медленно, сознательно, опустил взгляд на его руки, висящие сейчас вдоль тела. Он смотрел, не мигая, чувствуя, как внутри всё сжимается и одновременно освобождается. — Хорошо. Я смотрю. Ландо задержал дыхание, наблюдая за ним. Потом кивнул, коротко и резко. — Так-то лучше. Он повернулся, чтобы отойти, но Оскар, движимый внезапным порывом, поймал его за запястье. Кожа была тёплой, пульс под пальцами — быстрым. Ландо обернулся, брови взлетели вверх. — Запрос, — выдохнул Оскар, и его голос почти не дрожал. — Один. Прямо сейчас. Ландо молчал, ожидая. — Просто... постой так. Не двигайся. Ландо замер. Оскар опустился на колени перед ним. Не в позе поклонения, а просто чтобы быть на одном уровне. Он все ещё держал его за запястье, а другой рукой взял его кисть. Он не целовал её. Он просто изучал. При дневном свете гостиничного номера, без страсти, почти клинически. Он проводил подушечкой своего большого пальца по линиям на ладони, ощущал каждый сустав, каждую выступающую косточку. Он смотрел на то, как свет падает на легкий золотистый пушок на тыльной стороне руки. Это длилось минуту. Может, две. Ландо стоял, не двигаясь, его грудь равномерно поднималась и опускалась. Он смотрел на склонённую голову Оскара, и в его глазах не было ни насмешки, ни нетерпения. Было что-то вроде сосредоточенного понимания. — Всё, — наконец сказал Оскар, отпуская его руку. Он поднял голову. Его лицо было спокойным. — Спасибо. Ландо смотрел на него, потом на свою руку, как будто видя её впервые. — И что? Помогло? — Да, — честно ответил Оскар, поднимаясь. — Теперь я могу смотреть на них, не чувствуя, что должен немедленно отвести глаза. Они просто... часть тебя. К которой у меня есть доступ. По запросу. На губах Ландо появилась тень улыбки. Он поднял свою, только что изученную руку и легонько, почти нежно, шлёпнул Оскара по щеке, как по-дружески, но задержал ладонь у его кожи на секунду дольше, чем нужно. — Ну вот и славно. А теперь иди спать, псих. И запри свою дверь. А то я ещё не решил, хочу ли я, чтобы ты входил без стука. Оскар усмехнулся, настоящей, лёгкой усмешкой, и ушёл, закрыв за собой дверь. Он не запер её. И, лёжа в своей кровати, он знал, что Ландо по ту сторону тоже не запер. Потому что теперь между ними было нечто большее, чем дверь. Было странное, выстраданное перемирие. И первое, пусть и шаткое, правило их новой, невероятной реальности.

***

             День на трассе был адом концентрации. Жара, визг шин, бесконечные настройки. Но внутри Оскара царил неожиданный, хрупкий покой. Его «запрос» прошлой ночью сработал как клапан сброса давления. Руки Ландо перестали быть навязчивой идеей. Они стали фактом. Как цвет его комбинезона или номер на машине. Да, он смотрел на них. Но теперь это был спокойный, признающий взгляд, а не паническое вглядывание украдкой. Ландо, со своей стороны, тоже адаптировался. Он больше не демонстративно жестикулировал, но и не прятал руки. Он просто был собой. И иногда, очень редко, их взгляды пересекались в тот момент, когда пальцы Ландо переключали что-то на дисплее руля или поправляли балаклаву. Мгновенный, безмолвный обмен: «Я вижу». – «Я знаю». Настоящее испытание пришло вечером, после утомительных дебрифингов. Команда, включая пилотов, собралась в лобби отеля за неформальным ужином. Шумно, тесно, повсюду чужие взгляды. Оскар сидел напротив Ландо, и между ними на столе стояла высокая, узкая бутылка минеральной воды с крышкой-спорт cap. Ландо слушал что-то рассказывающего инженера, его лицо было оживленным. Абсолютно машинально, не глядя, он потянулся к бутылке. Его пальцы обхватили её не за горлышко, а посередине, длинные пальцы почти полностью охватили пластиковый цилиндр. Большой палец лежал сверху, на клапане. Он нажал на него, не отрывая взгляда от собеседника, и сделал глоток, всё так же держа бутылку этой широкой, уверенной хваткой. У Оскара перехватило дыхание. Это было… невыносимо обыденно. И невыносимо эротично. Не из-за действия, а из-за абсолютной, непринужденной власти в этом движении. Сила, контроль, привычка — всё смешалось в одном простом жесте. Жар вспыхнул у него под кожей, знакомое напряжение скрутило низ живота. Он резко опустил глаза в свою тарелку, чувствуя, как по щекам разливается румянец. Когда он снова рискнул поднять взгляд, Ландо уже поставил бутылку и жестикулировал, что-то объясняя. Но его взгляд на секунду скользнул по Оскару. И в его глазах было не упрёк, а… понимание. И легкий, едва уловимый вызов. Оскар продержался до конца ужина, чувствуя себя на раскалённых углях. Когда все начали расходиться, он поймал взгляд Ландо и едва заметно кивнул в сторону лифтов. Ландо в ответ просто поднял бровь. В лифте они оказались вдвоём. Дверцы закрылись, отрезав их от мира. Тишина стала густой, звонкой. — Ну? — спросил Ландо, прислонившись к стенке. Он смотрел прямо перед собой, на меняющиеся цифры этажей. — В лобби. Бутылка, — выдохнул Оскар, не в силах выдумать ничего более связного. Ландо повернул голову, уголок его рта дрогнул. — Серьёзно? Бутылка с водой? Оскар, это уже клинический случай. — Не смейся, — пробормотал Оскар, но беззлобно. Он был слишком взвинчен. — Ты делал это… специально? — Нет, — честно ответил Ландо. Лифт остановился на их этаже. Он вышел первым, а Оскар последовал за ним по коридору. — Но я заметил, что ты смотришь. И не отвёл руку. Потому что мы же договорились, да? Не прятаться. Они остановились между двумя дверьми — в его номер и в номер Оскара. Ландо повернулся к нему, засунув руки в карманы джинсов. — Так что? Запрос? Оскар кивнул, не в силах вымолвить слово. Его сердце колотилось где-то в горле. Ландо вытащил правую руку из кармана и протянул её, ладонью вниз. — На. Иди в свою комнату. Делай там что хочешь. А мне спать. Завтра квалификация. Это было не то, чего хотел Оскар. Он хотел… он сам не знал, чего хотел. Но не этого холодного, почти медицинского разрешения. — Нет, — сказал он тихо, но твёрдо. — Нет? — Не так. — Оскар шагнул вперёд, на границу личного пространства. — Я не хочу просто смотреть на неё в своей комнате. Я хочу… чтобы ты сделал это снова. При мне. Осознанно. Ландо замер. В его глазах мелькнуло что-то сложное — удивление, азарт, может даже лёгкий испуг перед тем, во что это превращается. — Сделал что? Выпил воды? — Да. — Оскар чувствовал себя идиотом, но остановиться уже не мог. — Возьми бутылку. Так же. И выпей. И смотри на меня, когда будешь это делать. Они стояли в пустом, освещённом неоновым светом коридоре, где в любой момент мог появиться кто-то из команды. Безумие. Совершенное, абсолютное безумие. Ландо медленно, не отрывая от Оскара взгляда, потянулся к двери своего номера. Открыл её. — Заходи. В номере было темно. Ландо не включил свет. Он прошёл к мини-бару, достал оттуда небольшую стеклянную бутылку воды — похожую, но не такую. Он вернулся в центр комнаты, держа её в левой руке. — Вот это? — спросил он, и его голос в темноте звучал глухо. — Да. Ландо переложил бутылку в правую руку. Он сделал это медленно, нарочито, давая Оскару рассмотреть каждый миллиметр движения. Его пальцы обхватили стекло почти у самого донышка, где оно было шире. Хватка была не такой, как за руль — более расслабленной, но от этого не менее уверенной. Большой палец лежал на крышке. Оскар замер, не дыша. Он стоял в двух метрах, но чувствовал каждое микродвижение мышц на той руке, как будто они были связаны невидимой нитью. Ландо не отводил от него глаз. Он пристально смотрел на Оскара, наблюдая за его лицом, за тем, как тот замирает, как его зрачки расширяются в темноте. Потом он нажал большим пальцем на клапан, и в тишине комнаты раздался резкий, влажный звук открывающейся крышки. Он поднёс бутылку ко рту. Его губы обхватили носик, горло работало, делая один, два, три медленных глотка. Все это время его взгляд был прикован к Оскару. Это был самый откровенный, самый контролируемый и самый безжалостный акт, который Оскар когда-либо видел. Его колени подкосились. Он прислонился к стене, чувствуя, как его тело реагирует с унизительной, животной прямотой. Ландо опустил бутылку. Закрыл крышку тем же чётким движением большого пальца. На его губах блестела капля воды. — Доволен? — спросил он, и в его голосе снова зазвучала та самая, знакомая Оскару по трассе, хриплая усталость и… удовлетворение. Оскар не мог говорить. Он мог только кивнуть. Его фетиш больше не был его личным демоном. Он стал их общим ритуалом. Их извращённым, безумно интимным языком. И в этот момент, глядя на Ландо, который стоял с бутылкой в руке в полумраке гостиничного номера, Оскар понял, что они пересекли ещё одну границу. И возврата уже не будет. Ландо повернулся, собираясь отнести бутылку обратно к мини-бару. Демонстрация была окончена. Ритуал завершен. Он сделал то, что просили, с безупречной, почти жестокой точностью. Теперь — отбой. Всё по графику. Но тихий, сдавленный голос остановил его на полпути. — Ландо. Он обернулся. Оскар всё ещё стоял, прислонившись к стене, но теперь его поза была не расслабленной, а напряжённой до дрожи. Его глаза в полумраке горели темным, почти черным огнем. Не стыда. Не смущения. Чистой, неразбавленной, животной нужды. — Что ещё? — спросил Ландо, но в его голосе уже не было раздражения. Был только интерес. Глубокий, как пропасть. Оскар сделал шаг вперёд, отрываясь от стены. Он, казалось, едва держался на ногах, но его взгляд был твердым. — Твои руки, — прошептал он, и слова вырывались хрипло, с трудом. — Не просто… смотреть. Не просто… трогать. Возьми меня ими. Пожалуйста. Тишина в комнате стала абсолютной. Даже гул кондиционера казалось стих. Ландо замер, бутылка всё ещё зажата в его пальцах. Он смотрел на Оскара, как будто пытался расшифровать сложнейший код. «Возьми меня ими». Это было не про секс. По крайней мере, не только. Это было про власть. Про полную, физическую капитуляцию. Про то, чтобы стать объектом в той самой хватке, которая сводила его с ума. — Оскар… — начал он, но голос сорвался. Он видел это. Видел тремор в его руках, блеск пота на висках, немой, отчаянный вызов в его взгляде. Это был не запрос на утешение. Это был запрос на уничтожение. На то, чтобы его странность не просто приняли, а использовали против него самого, доведя до самого края. Ландо медленно, очень медленно, поставил бутылку на ближайшую тумбу. Звук стекла о дерево прозвучал невероятно громко. Он сделал шаг навстречу. Потом ещё один. Они стояли теперь так близко, что Оскар чувствовал исходящее от него тепло. — «Возьми» — это как? — тихо спросил Ландо, его взгляд скользнул с лица Оскара на его плечи, на грудь, как будто оценивая вес и сопротивление. — Объясни. Потому что я не хочу тебе навредить. Но, кажется, ты хочешь именно этого. — Я не знаю, — честно выдохнул Оскар. Его дыхание стало прерывистым. — Просто… не давай мне контроля. Никакого. Сделай так, чтобы я не мог пошевелиться. Чтобы я только чувствовал… их. Ландо кивнул, коротко, как будто получил инструкцию на пит-стоп. Его лицо стало маской сосредоточенности. Он поднял правую руку и медленно, давая Оскару время отпрянуть, обхватил его за горло. Не для удушения. Для фиксации. Его ладонь легла сбоку, большой палец упёрся под челюсть, пальцы вцепились в мышцы шеи сзади. Хватка была твёрдой, неумолимой, лишающей возможности отвернуться. Оскар вскрикнул от неожиданности, его веки дрогнули, но он не сопротивлялся. Наоборот, его глаза закатились от почти болезненного наслаждения. — Так? — прошептал Ландо, его губы оказались в сантиметре от уха Оскара. — Да… Ландо двинулся вперёд, заставляя Оскара отступать, пока его пятки не упёрлись в кровать. Затем он толкнул его, и Оскар рухнул на матрас на спину. Но Ландо не дал ему опомниться. Он навалился сверху, одним коленом прижал его бедро к кровати, а его левая рука нашла правое запястье Оскара и придавила его к простыне над головой. Пальцы Ландо сомкнулись вокруг кости с такой силой, что это граничило с болью. Оскар выгнулся, пытаясь вырваться уже инстинктивно, но это было невозможно. Он был зажат, как в тисках. — Спокойно, — приказал Ландо, и в его голосе прозвучала та самая сталь, которая бывала у него по радио в последние круги гонки. — Ты же сам просил. Оскар замер, его грудь вздымалась, глаза были широко раскрыты, полные ужаса и восторга. Он был полностью в его власти. И власть эта осуществлялась именно тем, чего он так жаждал — кожей, мышцами, костяшками пальцев Ландо. Правая рука Ландо, все ещё лежащая на его горле, ослабила хватку, но не ушла. Она скользнула вниз, к ключице, зацепилась за воротник футболки и резко, с сухим звуком рвущейся ткани, потянула на себя. Шов у плеча не выдержал. Оскар вздрогнул, но не от боли, а от невероятной, грубой реальности происходящего. Пальцы Ландо скользнули под ткань, на его обнажённое плечо, и впились в плоть, оставляя на коже белые, а затем краснеющие отпечатки. — Боже… — простонал Оскар, его тело напряглось в тщетной попытке вырваться, которая только сильнее закрепляла его в этой ловушке. — Молчи, — отрезал Ландо. Его левая рука отпустила запястье Оскара, но лишь для того, чтобы схватить его за предплечье и придавить ещё выше, к изголовью. Теперь он держал его одной рукой, и Оскар чувствовал, какая чудовищная сила была в этой, казалось бы, обычной хватке. Свободной правой рукой Ландо провел вниз по его груди, по животу, ладонь была шершавой, горячей, безжалостной в своём движении. Она не ласкала. Она метила. Заявляла права. Оскар закрыл глаза, его мир сузился до тактильных ощущений: боль от сжатых запястий, жгучее тепло ладони на его животе, вес тела Ландо, прижимающий его к матрасу. И через всё это — всепоглощающее знание: это делают те самые руки. Те, что он боготворил и боялся. Они теперь не просто касались его. Они владели им. И в этом была катарсическая, освобождающая ясность. Его фетиш, его проклятие, стал его наказанием и наградой одновременно. Ландо наклонился ниже, его дыхание смешалось с дыханием Оскара. — Всё ещё хочешь, чтобы я взял тебя? — прошептал он, и в его голосе прозвучала хриплая, едва сдерживаемая страсть. Он не ждал ответа. Он уже знал его. И продолжал. Импульс, пронзивший Ландо, был острым и неоспоримым. Слова Оскара, его полная, трепещущая капитуляция, смешались с властью, которая пульсировала в его собственных ладонях, сжимающих хрупкие, по сравнению с рулём болида, кости запястий. Контроль был абсолютным, и в этой абсолютности таилась опасная, головокружительная свобода — делать что угодно. И Ландо, всегда действовавший на грани инстинкта и расчёта, на сей раз позволил инстинкту взять верх. Он не стал спрашивать. Не стал искать в глазах Оскара последнее подтверждение. Он увидел его приоткрытый в немом стоне рот, влажный розовый просвет между губами, и этого было достаточно. Резким, точным движением, лишённым какой-либо нежности, он поднёс правую руку к лицу Оскара. Средний и безымянный пальцы, всё ещё влажные от его собственного пота, от прикосновения к разорванной ткани, упёрлись в его нижнюю губу, отстранив её. И затем — вошли. Глубоко. Неожиданно. Без предупреждения. Оскар вздрогнул всем телом, подавившись, его глаза расширились от шока. Вкус — соли, кожи, чего-то металлического и чистого, ландовского — хлынул ему в горло. Пальцы были твёрдыми, неумолимыми, они заполнили собой всё пространство, давя на язык, скользя к мягкому нёбу. Это не было похоже на прошлый раз, на тот робкий, исследующий жест. Это был захват. Насильственное вторжение. И оно, чёрт возьми, сработало. Оскар издал глухой, захлёбывающийся звук, и его тело, до этого выгибавшееся в попытке вырваться, вдруг обмякло. Не от слабости. От полного, окончательного подчинения. Его челюсти расслабились, губы сомкнулись вокруг вторых фаланг пальцев Ландо, принимая их глубже. Слезы, вызванные рвотным рефлексом и переизбытком чувств, выступили на глазах и скатились по вискам. Ландо наблюдал, заворожённый. Он чувствовал каждую вибрацию горла Оскара, каждое движение языка, который сначала пытался оттолкнуть вторжение, а потом, будто сдаваясь, обвил его пальцы, скользнул между ними. Жар и влага рта Оскара были невыносимо интимными. Это было владением на самом примитивном, биологическом уровне. Он был внутри. В самом уязвимом месте, куда только можно было проникнуть без ещё большей жестокости. — Вот так, — прошептал Ландо, его собственный голос звучал чужим, низким и густым от нахлынувшей темноты внутри. Он пошевелил пальцами, ощущая, как Оскар содрогается в ответ. — Ты этого хотел? Чтобы они были везде? Даже здесь? Оскар не мог ответить. Он мог только кивнуть, движение было едва уловимым, но Ландо почувствовал его через мышцы его шеи, которую всё ещё придерживала левая рука. Его взгляд был мутным, потухшим, полным бездонной отдачи. Ландо медленно начал двигать пальцами. Вперёд-назад. Неглубоко, но ощутимо, имитируя ритм, от которого у Оскара закатились глаза. Слюна стекала по его подбородку, смешиваясь со слезами. Он был разрушен. Разобран по частям. И собран заново вокруг этого одного, всепоглощающего ощущения. Затем Ландо вытащил пальцы. Они вышли с тихим, влажным звуком, блестящими под тусклым светом. Оскар судорожно вдохнул, кашлянул, его грудь вздымалась. Но протеста не было. В его взгляде была только пустота, из которой медленно проступало новое, дикое ожидание. Ландо посмотрел на свои мокрые пальцы, потом опустил их. Не вытирая. Он снова прижал ладонь к горлу Оскара, скользнул вниз, к его груди, оставляя влажный след. — Они теперь везде, — констатировал он голосом, в котором не было ни насмешки, ни торжества. Был только факт. — На тебе. В тебе. Доволен? Оскар снова кивнул, его губы дрожали. Он приподнял голову и, поймав руку Ландо, прежде чем та ушла, прижался губами к его ладони, к основанию тех самых пальцев, что только что были у него во рту. Это был не поцелуй. Это было причастие. Признание. Ландо сжал его подбородок, заставив поднять голову. — Запомни, — сказал он тихо, но так, чтобы каждое слово врезалось в сознание. — Ты попросил об этом. Ты позволил. Теперь это общее дело. И назад дороги нет. Оскар смотрел на него, и в его глазах, наконец, проступило нечто кроме одержимости и подчинения. Проступило понимание. И согласие. Страшное и безоговорочное. — Я знаю, — прошептал он, и его голос был сорванным, изувеченным, но ясным. — Я не хочу назад. Ландо отпустил его, откинулся, давая ему глоток воздуха. Его собственные руки дрожали — от напряжения, от адреналина, от осознания той бездны, на край которой они только что заглянули. И в которую, кажется, теперь были готовы шагнуть вместе. Его прекрасные, ужасные руки, влажные и всё ещё сжатые в кулаки от пережитого напряжения, лежали теперь на простынях, как орудия, которые нашли свою истинную цель. И Оскар смотрел на них не с жаждой, а с благоговейным, почти религиозным миром. Его демон был укрощён. Или, может, просто наконец-то получил то, чего жаждал.

***

      Ландо застыл. Адреналин, затуманивавший сознание свинцовой тяжестью власти, начал рассеиваться, оставляя после себя только странную, звонкую пустоту и... обмякшее, покорное тело под ним. Он смотрел на Оскара, на его заплаканное лицо, на губы, растёртые до красноты, на влажный блеск на подбородке. Он сделал всё, что было в его силах. Всё, на что был способен. И, казалось, этого было достаточно. До полной капитуляции. Пока Оскар не открыл глаза. Они были ясными. Удивительно ясными, несмотря на слёзы и опустошение. В них не было ни страха, ни отвращения. Была какая-то тихая, шокирующая определённость. Он посмотрел прямо на Ландо, и его губы, слегка припухшие, шевельнулись. — Не везде, — прошептал он. Голос был сорванным, хриплым от всего пережитого, но слова прозвучали чётко, как удар хлыста по тишине. Ландо моргнул, будто пытаясь стряхнуть слуховую галлюцинацию. Его мозг, ещё не переключившийся с режима абсолютного доминирования, отказался обрабатывать эту информацию. — Что? — вырвалось у него, и собственный голос прозвучал глупо, сбито. — Что ты сказал? Оскар сделал глубокий, дрожащий вдох, как будто набираясь смелости. Он не отводил взгляда, но его щёки залил густой, постыдный румянец. Впрочем, стыд, казалось, уже сгорел в нём дотла, остался только его призрак — привычная реакция на невероятную дерзость собственных слов. — Твои руки... — он снова сглотнул, его взгляд на мгновение упал на левую руку Ландо, всё ещё прижимающую его запястье к кровати. — Они не везде. Ландо почувствовал, как холодная волна недоумения смывает остатки жара. Он разжал хватку, отодвинулся, сев на колени рядом с Оскаром на кровати, не в силах понять. — Где... — он начал и остановился, его ум лихорадочно работал, перебирая возможные смыслы. — В каком смысле «не везде»? Я же... — он посмотрел на свои пальцы, всё ещё влажные, всё ещё чувствующие жар чужого рта. Он был внутри. Максимально, насколько это возможно без... И тут его осенило. Мысль была такой чудовищной, такой неожиданной, что он физически почувствовал, как земля уходит из-под ног, даже сидя на кровати. Он уставился на Оскара широко раскрытыми глазами. Оскар, видя, что до него дошло, не выдержал этого взгляда. Он сжался, его тело, только что бывшее расслабленным в подчинении, снова напряглось, но теперь от стыда, в тысячу раз более острого, чем всё, что он испытывал до этого. Он закрыл глаза и резко, почти судорожно, кивнул, уткнувшись лицом в подушку. Его уши и шея пылали багрянцем. — Внутри, — проскулил он в ткань, голос был едва слышен, но в тишине комнаты слова упали, как камни. — Ты... не везде внутри. Ландо не мог пошевелиться. Он сидел, как вкопанный, и его мир, который только что казался таким простым и ясным — он сильный, он контролирует, Оскар слабый и отдаётся, — перевернулся с ног на голову. Всё, что они делали до этого, все эти прикосновения, хватки, даже вторжение в рот — всё это было лишь прелюдией. Разминкой. Оскар не просто хотел, чтобы его «взяли». Он хотел, чтобы его разобрали. Чтобы те самые руки, объект его навязчивой идеи, сделали с ним то, что он, в глубине души, боялся и желал больше всего — прошли последнюю границу. Сделали его своим до конца. Не метафорически. Физически. Тишина длилась вечность. Ландо слышал лишь собственное сердцебиение и прерывистое дыхание Оскара, зарывшегося лицом в подушку. Его собственные руки, эти «прекрасные, ужасные» руки, вдруг показались ему чужими. Орудиями, о которых он не знал всего потенциала. И самое шокирующее было не в просьбе Оскара. А в его собственной реакции. Потому что где-то в самой глубине, под слоями шока и ответственности, вспыхнула искра. Не просто любопытства. Чистого, первобытного желания. Желания не просто обладать, а проникнуть. Соединиться на том уровне, где уже не будет разделения на «его» руки и «его» тело. Где они станут одним целым в самом буквальном смысле. — Оскар, — наконец выдавил он из себя, и голос его был хриплым от напряжения. — Ты понимаешь, что просишь? Оскар медленно повернул голову, открыв один глаз, полный такого немого, животного страха и надежды, что у Ландо снова перехватило дыхание. — Да, — прошептал он. — Я… я изучал. Только теоретически. Но… я готов. Если… если ты… Он не закончил. Он не мог. Но Ландо понял. «Если ты захочешь». Это был не приказ. Это было предложение. Самое уязвимое, самое безумное предложение, которое ему кто-либо делал. Ландо опустил взгляд на свои руки. Они лежали на его коленях, безвольные, будто чужие. А потом он сжал их в кулаки, почувствовав знакомое напряжение в мышцах предплечья, силу, способную управлять машиной на грани срыва. Ту же силу, что только что держала Оскара в полном подчинении. Он поднял глаза. Его взгляд стал твёрдым. Принявшим решение. — Не сейчас, — сказал он тихо, но так, что в комнате, казалось, похолодало. — Не вот так, в темноте, после всего этого. Если мы это сделаем… — он сделал паузу, ища слова, — …это будет не потому, что ты выдохнул какую-то чудовищную просьбу в полном отчаянии. Это будет потому, что мы оба этого захотим. И будем к этому готовы. По-настоящему. Он видел, как в глазах Оскара мелькает разочарование, но также — и огромное, безмерное облегчение. Потому что даже эта, самая сокровенная его фантазия, была вытащена на свет. И не была отвергнута. Она была… отложена. Принята к рассмотрению. — Ладно, — выдохнул Оскар, снова закрывая глаза. — Ладно, — эхом отозвался Ландо. Он лёг рядом, на спину, уставившись в потолок. Его рука, та самая, лежала теперь между ними на простыне. И через несколько мгновений он почувствовал, как осторожные, холодные пальцы Оскара находят его и сжимают. Не в порыве страсти. А просто держатся. Как за якорь. В мире, который только что треснул пополам, а затем начал медленно, мучительно собираться в какую-то новую, невероятно сложную и пугающую форму. Форму, в которой его руки и желания Оскара были уже не проблемой, а… общим проектом. Самым личным и рискованным проектом в их жизни.

***

      Следующее Гран-при было катастрофой. Не технической — человеческой. Оскар вылетел на первом же круге после старта. Не его вина: столкновение в первом повороте, поврежденный боковой понтон, потеря аэродинамики. Он боролся как лев ещё несколько кругов, но машина была неуправляема. Команда отозвала его. Он даже очков не успел набрать. В боксах царила похоронная атмосфера. Механики молча разбирали искореженный карбон. Инженеры с каменными лицами изучали данные. Оскар сидел на ящике с инструментами, сняв шлем, но не в силах снять комбинезон до пояса. Он смотрел в одну точку, его лицо было белым от пыли и злости, скулы напряжены до боли. Внутри бушевала буря — гнев на обстоятельства, стыд перед командой, страх перед последствиями в чемпионате. И сквозь всю эту кашу пробивалось одно ясное, нелепое, навязчивое желание: чтобы всё это прекратилось. Чтобы его взяли и заставили замолчать. Ландо финишировал пятым. Не подиум, но солидные очки. Он отбыл все интервью, брифинги, прошёл через процедуры. Но его мысли были не на его собственном результате. Он видел, как Оскар ушёл из гаражей — прямая спина, опущенная голова. Он знал этот взгляд. Взгляд человека, который заперся внутри себя и отключил все внешние связи. Ландо не стал звонить. Не стал писать. Он дождался, пока все стихнет, прошёл пустыми коридорами паддока к их общему на эту гонку отелю (команда снова сэкономила, поселив их в одном люксе) и без стука открыл дверь своей ключ-картой. Номер был погружён во мрак. Оскар сидел на полу, прислонившись к кровати, всё ещё в нижней части комбинезона и грязной майке. Он даже не вздрогнул, когда дверь открылась. Ландо вошёл, закрыл дверь на щеколду изнутри. Он скинул свою куртку, потом кроссовки. Он стоял и смотрел на Оскара, который упрямо не поднимал головы. — Встань, — сказал Ландо. Голос был негромким, но в нём не было места для дискуссий. Оскар медленно, как автомат, поднял голову. Его глаза были пустыми. — Оставь меня, Ландо. — Не буду. Встань. Оскар, скрипя зубами, поднялся. Он был выше, но сейчас казался меньше, сломленным. — Комбинезон долой. Всё. И ложись. На живот. Оскар замер, наконец встретившись с его взглядом. В его глазах вспыхнул огонёк — не сопротивления, а чего-то вроде надежды. — Зачем? — Не задавай вопросов. Делай, что говорят. И Оскар, к своему собственному удивлению, послушался. Его пальцы, дрожащие от остатков адреналина и усталости, расстегнули молнию, стянули комбинезон с ног. Он сбросил майку. Остался только в боксёрках. Он неуверенно посмотрел на Ландо. — На живот, — повторил Ландо, кивнув на кровать. Оскар лег. Кожа на спине была холодной и покрытой мурашками. Он зажмурился, ожидая... он сам не знал, чего. Упреков? Грубого секса? Ещё одного доказательства своего поражения? Но вместо этого он почувствовал тепло. Ладони. Те самые. Они легли ему на плечи, у оснований шеи. Сначала просто лежали, тяжелые и спокойные. Потом большие пальцы упёрлись в напряжённые трапеции и с силой, заставляющей стиснуть зубы, поехали вниз, вдоль позвоночника. — Расслабься, — сказал Ландо где-то сверху, его голос был низким, монотонным, как инструкция. — Ты каменный. Это был массаж. Настоящий, силовой, почти физиотерапевтический. Но это был массаж его руками. Каждое движение было выверенным, мощным, безжалостным к узлам стресса. Ладони разминали широчайшие мышцы спины, большие пальцы вгрызались в поясницу, где копилось напряжение от постоянной борьбы с машиной. Пальцы Ландо находили каждую зажатую точку, каждое воспалённое сухожилие, и методично, с почти садистским терпением, разминали их. Оскар сначала задерживал дыхание от боли, потом начал стонать — тихо, беззвучно, уткнувшись лицом в подушку. Это не было похоже на прикосновения любовника. Это было похоже на ремонт. На перезагрузку. Сильные, уверенные пальцы выжимали из его мышц не только молочную кислоту, но и гнев, и стыд, и панику. Каждое надавливание было словно команда: «Отпусти. Сдайся. Доверься». Ландо молчал. Он концентрировался на работе. Он чувствовал под своими ладонями, как тело Оскара постепенно сдаётся, как мышцы, бывшие твёрдыми как камень, начинают размягчаться, как дрожь в них сменяется глубокой, тяжёлой расслабленностью. Он не гладил. Он не ласкал. Он исправлял. И в этом действии была такая интимность, такая абсолютная власть и такая бездонная забота, что у Оскара навернулись слёзы. Он зажмурился сильнее, пытаясь их сдержать. — Всё, — наконец сказал Ландо, его руки остановились на пояснице, просто лежали там, излучая тепло. — Переворачивайся. Оскар, почти в трансе, повиновался. Он лежал на спине, глядя в потолок, его тело было тяжёлым, почти невесомым одновременно. Ландо сел на край кровати, его взгляд был пристальным, оценивающим. Потом он поднял свою правую руку и без предупреждения положил её Оскару на лоб, ладонью вниз, закрыв ему глаза. Прохладная кожа, лёгкое давление. — Спи, — приказал Ландо. — Просто спи. Не думай ни о чём. И Оскар, под тенью этой ладони, под её безмолвной защитой и абсолютным контролем, наконец позволил темноте накрыть себя с головой. Последней мыслью, промелькнувшей в его опустошённом сознании, было не о гонке, не о провале. А о том, что его фетиш, его самая большая слабость, превратился в самое действенное лекарство. И человек, который держал его в своих руках, знал это лучше кого бы то ни было.

***

      Оскар проснулся от глубочайшего, безсновидческого сна, какого не знал со времён детства. Мышцы болели приятной, здоровой болью, как после хорошей тренировки, а не после крушения. В голове — непривычная тишина. Штормы улеглись. Он лежал, глядя в потолок, осознавая лёгкий запах Ландо на подушке и… пустоту рядом. Он сел на кровати. Комната была пуста. Утренний свет пробивался сквозь щели в шторах. Он был в одних боксёрках, и его тело, обычно такое собранное и напряжённое, чувствовало себя странно податливым, «перезагруженным», как отформатированный компьютер. Не было ни стыда за вчерашний провал, ни тревоги перед будущим. Было только чистое, почти бесцветное настоящее. Он встал, потянулся, и кости мягко хрустнули. Без цели он вышел из спальни в гостиную. Ландо сидел на диване, спиной к нему, сгорбившись над ноутбуком. На экране — телеметрия, графики, вероятно, вчерашней гонки или подготовка к следующей. Он был сосредоточен, его поза выдавала привычную деловую концентрацию. Вокруг царил тихий утренний порядок. И в этот момент в Оскаре что-то щёлкнуло. Не желание. Не страсть. Уверенность. Та самая, что бывает у него в машине, когда он знает, что выбранная траектория — единственно верная. Он не думал. Он действовал. Шагая босиком по прохладному полу, он подошёл к дивану. Ландо, услышав шаги, начал оборачиваться, но не успел. Оскар наклонился, взял ноутбук за края и просто забрал его. Не выхватил. Спокойно, уверенно поднял с колен Ландо. — Эй! — возмутился Ландо, его брови поползли вверх. — Что ты…? Но Оскар не дал ему договорить. Он отложил ноутбук на соседнее кресло, а затем, не колеблясь ни секунды, развернулся и сел к Ландо на колени. Верхом. Его бёдра охватили бёдра Ландо, голые колени упёрлись в диван по бокам от его тела. Ландо ахнул от неожиданности, его руки инстинктивно поднялись, чтобы ухватиться за бока Оскара, чтобы стабилизировать его или оттолкнуть. Но он замер, глядя на лицо Оскара, которое было сейчас непривычно спокойным и решительным. Не было ни мольбы, ни стыда, ни одержимости. Было просто намерение. — Оскар, — начал Ландо, но голос его потерял повелительные нотки. Он звучал сбито, ошеломлённо. — Тихо, — сказал Оскар. Он положил свои руки поверх рук Ландо, которые всё ещё лежали на его бёдрах. Его пальцы обхватили запястья Ландо, нежно, но твёрдо. Он не пытался контролировать силу. Он просто… закреплял контакт. — Вчера… ты всё сделал правильно. Спасибо. Ландо молчал, его глаза бегали по лицу Оскара, пытаясь понять новую динамику. Он привык вести. Быть тем, кто командует, кто решает, кто «берёт». А сейчас Оскар, сидя на нём, держа его за запястья, явно вёл игру. И это был… тот момент, который сбивал с толку. И это чертовски возбуждающе. — И что теперь? — наконец спросил Ландо, его голос стал ниже. — Теперь ничего, — Оскар улыбнулся, лёгкая, почти невесомая улыбка. — Просто сиди. И не двигай руками. Они сейчас… мои. Он не стал их целовать. Не стал изучать каждую жилку. Он просто сидел, ощущая их тепло и вес под своими ладонями, чувствуя пульсацию крови под большими пальцами. Он смотрел в глаза Ландо, и его взгляд был ясным и спокойным. Это была не демонстрация силы. Это была демонстрация доступа. Полного, безоговорочного, но взятого, а не подаренного. Ландо почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Это было иное. Не его контроль над Оскаром через его слабость. А контроль Оскара над ним через… его собственную силу. Через те самые руки, которые теперь были обездвижены его прикосновением. Он был пойман. Не физически — он мог в любой момент сбросить Оскара. Но ситуационно. Эмоционально. — Ты… наглец, — выдохнул Ландо, но в его глазах вспыхнул азарт, тот самый, что бывает, когда на трассе появляется неожиданно сильный соперник. — Да, — согласился Оскар просто. Он провёл большими пальцами по внутренней стороне запястий Ландо, чувствуя, как тот вздрагивает. — И это тоже часть сделки. Иногда они твои и делают то, что ты хочешь. Иногда — мои. И делают то, что нужно мне. Или просто… ничего не делают. Как сейчас. Он наклонился чуть ближе, его губы оказались в сантиметре от уха Ландо. — И это, — прошептал он, — даже лучше, чем я представлял. Затем он отпустил его запястья, но не слез с колен. Он просто положил свои руки ему на плечи, как будто так и было заведено. Ландо сидел, парализованный новой реальностью. Его руки лежали на бёдрах Оскара, но теперь они чувствовались иначе. Не как инструменты, а как часть негласного договора. Договора, в котором роли могли меняться. Где его сила могла быть как его оружием, так и его оковами. И где Оскар, наконец, перестал быть жертвой своей одержимости. Он стал её хозяином. И, по всей видимости, хозяином ситуации. — Ладно, — медленно сказал Ландо, и его руки наконец сомкнулись на талии Оскара, но уже не чтобы контролировать, а чтобы держать. Просто держать. — Похоже, у нас появились новые правила. — Похоже на то, — кивнул Оскар, и в его глазах блеснуло удовлетворение. Не триумф. Спокойное, глубокое удовлетворение от того, что баланс найден. Он нашёл способ жить со своей странностью. И, что более важно, он нашёл способ жить с Ландо. На своих условиях. Которые, как выяснилось, вполне устраивали их обоих. Ландо замер. Его тело, обычно такое отзывчивое и готовое к действию, было сковано странным параличом. Власть, которая только что так уверенно перетекла в руки Оскара, висела в воздухе тяжёлым, неразрешимым вопросом. И этот вопрос Оскар прошептал прямо ему в ухо, горячим, влажным дыханием: — Можно? Что «можно»? Ландо почувствовал, как его сердце пропустило удар, а в животе похолодело. Он был напуган. Не физически. Страхом перед тем, что сейчас сорвётся с языка Оскара. Перед той бездной, на край которой они уже заглядывали. Перед тем, что равновесие, найденное с таким трудом, рухнет под тяжестью новой, невозможной просьбы. — Что? — выдохнул он, и его собственный голос прозвучал чужим, сдавленным. Оскар отодвинулся ровно настолько, чтобы посмотреть ему в лицо. Его глаза были тёмными, серьёзными, но в них не было одержимости или страха. Была та же ясная, пугающая определённость. — Я хочу… — начал он, и его взгляд скользнул вниз, к губам Ландо. Он смотрел на них не с голодом, а с сосредоточенным интересом, как на новую, сложную деталь на карте трассы. Этот взгляд, этот намёк, этот молчаливый запрос на что-то, что выходило за рамки их «сделки» про руки, стал последней каплей. Страх внутри Ландо кристаллизовался, превратился не в отступление, а в контрнаступление. Он не мог позволить Оскару вести дальше. Не в этом. Не сейчас. Не когда речь зашла о чём-то настолько базовом, настолько личном, как поцелуй. Его левая рука, всё это время лежавшая безвольно на бедре Оскара, вдруг ожила. Молниеносно, без предупреждения, она взметнулась вверх и впилась в основание шеи Оскара, чуть ниже затылка. Пальцы — те самые, сильные, цепкие — сомкнулись, не сдавливая дыхания, но полностью фиксируя, лишая возможности отстраниться. Хватка была резкой, бескомпромиссной, возвращающей всё на свои места. Оскар ахнул от неожиданности, его глаза расширились. Но протеста не последовало. Напротив, в них вспыхнуло мгновенное, безудержное понимание и… облегчение. Ландо не сказал ни слова. Он не стал спрашивать «что ты хочешь?» или читать лекцию о границах. Он действовал. Его правая рука поднялась и схватила Оскара за подбородок, грубо, почти по-хулигански, заставив его держать голову неподвижно. Его собственное лицо было искажено не гневом, а той самой ледяной, сосредоточенной яростью гонщика, который видит единственный способ обгона — жёсткий и рискованный. И затем он пошёл в атаку. Он притянул Оскара к себе и замкнул расстояние между их ртами не поцелуем, а захватом. Это не было нежностью или исследованием. Это было столкновение. Губы Ландо были твёрдыми, требовательными, они не просили — они брали. Его язык, обжигающе горячий, вторгся в рот Оскара с той же безжалостной уверенностью, с какой его пальцы когда-то вошли туда же. Это был акт владения, пометки территории, грубого напоминания о том, кто здесь, в конечном счёте, устанавливает правила. Оскар издал приглушённый звук — не боли, а полной, тотальной капитуляции. Его тело, сидевшее до этого с такой уверенностью, обмякло, отдалось на волю этой яростной, ничего не прощающей силе. Его собственные руки, которые минуту назад держали запястья Ландо, теперь вцепились в его футболку, не чтобы оттолкнуть, а чтобы удержаться в этом водовороте. Ландо не останавливался. Он пил его, как воду после долгой гонки, — жадно, глубоко, без эстетики. Его рука на шее Оскара держала его в неподвижности, а другая продолжала сжимать его подбородок, диктуя угол, глубину, сам факт этого вторжения. Это был не поцелуй любовников. Это была победа. Жёсткая, безоговорочная, необходимая. Когда он наконец оторвался, они оба тяжело дышали. Губы Оскара были опухшими, покрасневшими, на нижней светилась капелька крови от слишком жёсткого контакта. Его глаза смотрели на Ландо снизу вверх, затуманенные, полные шока и какого-то дикого, первобытного восхищения. Ландо не отпускал его. Его пальцы всё ещё впивались в кожу на его шее и подбородке. Он смотрел на Оскара, его грудь вздымалась, а в глазах бушевала буря. — Вот, — прохрипел он, и его голос был низким, хриплым от только что проявленной агрессии. — Ты этого хотел? Чтобы я взял и это? Забрал твой первый поцелуй, как забрал твой покой? Чтобы не было никаких «можно», а было только «я так решил»? Оскар, всё ещё не в силах говорить, кивнул. Медленно, с трудом, но кивнул. В этом жестоком, лишённом всякой романтики акте было больше правды и больше близости, чем в любой нежности. Потому что это был Ландо. Настоящий. Тот, кто не боялся быть жёстким, когда это было нужно. Тот, кто брал то, что ему было нужно, даже если это была просьба о порабощении, завёрнутая в вопрос «можно?». — Хорошо, — выдохнул Ландо, и его хватка наконец ослабла. Он не отстранился, а просто опустил лоб на плечо Оскара, его дыхание постепенно выравнивалось. — Значит, так. Но запомни… ты начал это. Ты сел ко мне на колени. Ты спросил. Больше не проси. Просто… будь готов. Оскар обнял его, прижал к себе, чувствуя, как дрожит его спина. Он не боялся этой дрожи. Он понимал её источник. Это была дрожь человека, который только что прыгнул в пропасть, даже не будучи уверенным, что хочет этого. Но прыгнул, потому что его спровоцировали. И потому что в самой глубине души он тоже этого хотел. — Я готов, — прошептал Оскар ему в волосы. Это была не клятва. Это была констатация факта. Теперь они были в этом вместе. До самого конца. Каким бы он ни был. Слова Оскара повисли в воздухе, но, казалось, не достигли своей цели. Ландо не отреагировал. Он продолжал сидеть, уткнувшись лбом в его плечо, его дыхание выравнивалось, но тело оставалось напряжённым, будто застывшим в момент перед прыжком. Молчание было густым, тяжёлым, полным невысказанных вопросов и страхов. — Я готов, — повторил Оскар тише, но чётче, чувствуя, как под этим признанием горит всё его лицо. — В этом… в этом плане. Всё, что будет. Я… — он запнулся, не зная, как сформулировать эту кашу из доверия, желания и полного отсутствия плана. Ландо медленно поднял голову. Его лицо было серьёзным, почти суровым. Он отодвинулся ровно настолько, чтобы их глаза встретились. Его взгляд был изучающим, пронизывающим. Он скользнул по лицу Оскара, по его покрасневшим щекам, по всё ещё влажным, опухшим губам. Потом, почти неохотно, опустился вниз. И замер. Всё стало кристально ясно без единого слова. Тонкая ткань боксёрок Оскара не могла скрыть явной, напряжённой выпуклости. Его тело, несмотря на всю сложность эмоций, отреагировало на грубый, властный поцелуй с примитивной, безошибочной прямотой. А чуть ниже, там, где Оскар сидел у него на коленях, Ландо почувствовал ответное давление, нарастающую твёрдость и тепло через ткань своих собственных шорт. Оскар, следивший за его взглядом, сгорал от стыда. Он попытался отодвинуться, но Ландо не позволил. Его руки, лежавшие на его боках, сжались, удерживая его на месте. — Вижу, — наконец произнёс Ландо, и в его голосе не было ни насмешки, ни торжества. Был просто факт. Низкий, немного хриплый от только что пережитого, факт. Оскар не мог вымолвить ни слова. Он мог только смотреть, как Ландо опускает глаза туда, где их тела встречались, и наблюдает за тем, как его собственное тело, предательски, откликается на эту близость, на эту власть, на эту невероятную, пугающую интимность. Было что-то невероятно откровенное в этом молчаливом признании их взаимного возбуждения. Это было не про «фетиш на руки» или контроль. Это было про них. Про двух молодых мужчин, запутавшихся в паутине странного влечения, которое, похоже, было гораздо глубже и физиологичнее, чем они оба готовы были признать. Ландо поднял взгляд. В его карих глазах бушевала настоящая буря. Смущение, желание, страх, ответственность, и сквозь всё это — тот самый азарт, что заставлял его идти на обгон в самой безнадёжной ситуации. — Ты готов, — повторил он слова Оскара, но не как вопрос. Как констатацию, которую он, наконец, принял. — А я… — он сделал паузу, его пальцы слегка пошевелились на боках Оскара, ощупывая горячую кожу под ними. — Я, кажется, тоже. Хотя, чёрт возьми, не знаю, к чему. Оскар почувствовал, как в его груди что-то ёкнуло — смесь облегчения и нового витка страха. Ландо не оттолкнул его. Не назвал это ошибкой. Он признал это. Признал их — в самом физиологичном, неудобном и реальном проявлении. — Мы не обязаны знать, — прошептал Оскар, его голос дрожал, но в нём появилась твёрдость. Он наклонился, пока их лбы снова не соприкоснулись. — Мы можем… просто попробовать. Довериться. Как на трассе. Ты же доверяешь мне там, когда мы идём колесо к колесу? Это была опасная аналогия. На трассе такое доверие могло закончиться аварией. Но оно же могло привести к невероятному, синхронному пилоту. Ландо закрыл глаза, тяжело вздохнув. Его руки медленно поползли вверх по спине Оскара, снова обхватывая его, но теперь уже не для контроля, а для… поддержки. Для того, чтобы держаться. Его пальцы впились в лопатки Оскара, и тот почувствовал, как ответная дрожь пробежала по его телу. — Довериться, а? — прошептал Ландо, и его губы, уже без агрессии, коснулись уголка рта Оскара. Лёгкое, почти невесомое прикосновение, контрастирующее с яростью предыдущего поцелуя. — Хорошо, Пиастри. Поехали. Но смотри… если будет больно… если что-то пойдёт не так… — Скажу, — быстро перебил его Оскар. — Обещаю. Я скажу. Ландо кивнул, и его движение было почти невесомым. Потом он снова поцеловал его. Уже не как захватчик. А как человек, который принимает вызов. Страшный, непредсказуемый, самый личный вызов в его жизни. И его руки, те самые, что начали всё это, теперь просто держали Оскара, пока они медленно, неуверенно, но неотвратимо начинали исследовать новую, неизведанную территорию — не только тел, но и той хрупкой, сложной связи, что зародилась между ними в тени странного фетиша и выросла во что-то гораздо большее. Решимость Ландо была физической, почти осязаемой силой. Он поднялся с дивана, не отпуская Оскара, его руки скользнули под его ягодицы, подхватили его с той же мощью, с какой поднимали трофей после победы. Оскар вскрикнул от неожиданности, инстинктивно обвил его шею, чувствуя, как напрягаются мышцы спины и плеч Ландо под его весом. Это было не просто движение. Это был жест утверждения. «Я веду. Ты доверяешь». В спальне он опустил его на край кровати и, не отрывая взгляда, стянул с него боксёрки одним резким движением. Свою одежду он скинул сам, быстро, без стеснения, обнажая подтянутое, сильное тело. Оскар сидел, его собственное обнажённое тело казалось ему вдруг чужим, уязвимым, а пульсация между ног — почти неприличной на фоне серьёзности момента. Ландо взял с прикроватной тумбочки небольшой флакон смазки — практичный, купленный явно «на всякий случай» после его ночных исследований. Он встал на колени на ковре между разведённых ног Оскара. Вид, который открылся перед ним, заставил его на секунду застыть. Это было впервые. Не в теории, не на картинках. Вживую. И это был Оскар. Его напарник. Его… что-то большее. Его дыхание на мгновение спёрло. Оскар видел этот миг нерешительности, эту тень страха в его глазах. «Он тоже боится», — пронеслось в голове, и от этого стало чуть легче. Но страх не отменял желания, жгучего и пугающего. Ландо выдавил смазку на пальцы, его движения были сосредоточенными, почти механическими. Он медленно, осторожно, согнул ноги Оскара в коленях, разведя их шире. Его свободная рука легла на внутреннюю сторону бедра Оскара, успокаивающе, но и фиксирующе. Потом он поднёс смазанный указательный палец к цели. Первое прикосновение было шоком для обоих. Прохладная, скользкая неожиданность. Ландо начал поглаживать, осторожно, изучающе, стараясь разглядеть реакцию на лице Оскара. Тот зажмурился, его пальцы впились в простыню. Это было странно. Не больно. Просто… очень непривычно. Вторжение чужого, пусть и желанного. — Дыши, — тихо сказал Ландо, и его голос был хриплым от напряжения. Оскар кивнул, пытаясь расслабиться. Ландо, ободрённый, начал потихоньку вводить палец. Медленно, миллиметр за миллиметром, преодолевая сопротивление. Оскар замер. Это было… тесно. Давяще. Непривычное ощущение наполнения. Не больно, но не по себе. Он почувствовал, как его тело инстинктивно сопротивляется, сжимается. — Ладно, — прошептал он, больше самому себе. — Ладно… Ландо видел его напряжение. Его собственный палец чувствовал каждое мышечное сокращение. Но он слышал шёпот Оскара. «Давай глубже». Это было всё, что ему было нужно. Доверие. Пусть и вымученное. Он приставил второй палец, средний, и попытался ввести их вместе, скользнув рядом с первым. И тут всё пошло не так. Резкое, жгучее чувство растяжения, граничащее с болью, пронзило Оскара. Его тело сжалось в спазме. «Стой! Стой!» — вырвалось у него хриплым, паническим криком, прежде чем он сам успел понять, что происходит. Ландо выдернул пальцы так резко, как будто обжёгся. Они вышли с влажным звуком, оставив после себя ноющую, пустующую, неприятную боль. Оскар судорожно вдохнул, свернувшись калачиком на боку, его лицо исказила гримаса. — Что? Что такое? — голос Ландо был полон немой паники. Он стоял на коленях, его рука со смазанными пальцами замерла в воздухе, как улика. — Больно, — выдавил Оскар, задыхаясь, пряча лицо в подушке. Это была не игра. Не часть их ритуала власти-подчинения. Это была реальная, тупая, унизительная боль. И стыд, накрывающий с головой. Он всё испортил. Он услышал резкий вдох Ландо, почти рыдание. Оскар приподнялся, отёр слёзы с лица и увидел. Увидел не властного Ландо, не уверенного в себе гонщика. Увидел испуганного молодого человека с широко раскрытыми глазами, в которых читался pure, неподдельный ужас. Его губы дрожали, лицо побелело. — Я… я сделал тебе больно, — прошептал Ландо, и это не было вопросом. Это был приговор самому себе. — Прости. Оскар, прости, я… Оскара его тон пронзил острее любой физической боли. Он забыл про свой дискомфорт, про стыд. Он поднялся на колени на кровати и, не думая, потянул Ландо к себе. Обнял его за плечи, прижал к своей груди. Ландо был напряжён, как струна, его тело дрожало мелкой, прерывистой дрожью. — Эй, эй, — тихо сказал Оскар, гладя его по спине, по волосам. — Ты чего? Всё хорошо. Всё нормально. — Но ты кричал, — глухо произнёс Ландо в его шею, его голос был сдавленным. — Я… я же читал, как надо. Я хотел быть аккуратным. Я… — Ты был аккуратен, — перебил его Оскар. Он отстранился, взял Ландо за лицо, заставляя того посмотреть на себя. В его глазах не было упрёка. Было понимание. И нежность, которая удивила их обоих. — Просто… это в первый раз. И для меня, и для тебя. Это… это не как в инструкции. Телу нужно время. Мне нужно время. Просто… немного медленнее. И, может, не два сразу. Ландо смотрел на него, его дыхание постепенно выравнивалось. Ужас в глазах медленно отступал, уступая место растерянности и горькому осознанию. — Я испугался, — признался он просто. — Испугался, что сломал тебя. Или… что всё это была ошибка. — Не ошибка, — твёрдо сказал Оскар. Он поймал его руку, ту самую, что только что причинила боль, и поднёс её к своим губам. Поцеловал костяшки, смазка была липкой и холодной. — Просто… обучение. Без сенсоров и телеметрии. Методом проб и ошибок. Ты же не сдаёшься после первой неудачной попытки на трассе? Слабый, дрожащий намёк на улыбку тронул губы Ландо. Он покачал головой. — Нет. — Вот и здесь не сдавайся. — Оскар лёг на спину, снова разводя ноги, но теперь его поза была не вызовом, а приглашением. Доверчивым и немного усталым. — Давай ещё раз. С начала. Очень медленно. И слушай меня. Не свои инструкции из интернета. Меня. Ландо смотрел на него, на его открытое, уязвимое тело, на решимость в его глазах. Страх ещё не ушёл полностью, но его сменило нечто большее — уважение. И та самая, знакомая по гоночным дням, упрямая решимость довести дело до конца. Но на этот раз — правильно. Бережно. Он кивнул, взял флакон со смазкой снова, выдавил себе на пальцы, согревая их между своими ладонями. — Один палец, — сказал он, как бы давая слово. — И только когда скажешь. — Да, — согласился Оскар и закрыл глаза, готовясь не к битве, а к долгому, терпеливому исследованию. Их самому важному. Ландо выдохнул, пытаясь вытряхнуть из тела остатки паники. Дрожь в пальцах утихла, но осадок — горький привкус вины и страха — остался. Он смотрел на Оскара, лежащего перед ним с закрытыми глазами, и видел не объект желания, а человека. Хрупкого. Доверившегося ему. Слишком много. «Медленнее», — сказал Оскар. Это было не техническое указание. Это была просьба о милосердии. Ландо снова нанес смазку, но на этот раз не на палец, а сначала на свои ладони. Он растёр её, согревая, и только потом осторожно, почти невесомо, коснулся кожи внутренней поверхности бедер Оскара. Не к цели. Просто погладил. Успокаивающе. Его пальцы были тёплыми теперь, а не липко-холодными. — Хорошо? — спросил он тихо, следя за лицом Оскара. Тот кивнул, не открывая глаз, но напряжение в его челюсти немного ослабло. Ландо продолжил. Он массировал мышцы, скользил ладонями по коже, постепенно приближаясь к эпицентру, но не торопясь его достигнуть. Он как бы заново размечал территорию, стирая память о резкой боли своим терпением. Его прикосновения были не сексуальными, а скорее… заботливыми. И в этой заботе была новая, незнакомая им обоим интимность. Когда он наконец коснулся самого чувствительного места, Оскар слегка вздрогнул, но не отпрянул. Ландо просто положил подушечку указательного пальца туда, не пытаясь войти. Он смотрел на Оскара, изучая каждую морщинку на его лице, каждый сдвиг бровей. — Дыши, — снова напомнил он, и его собственное дыхание стало глубже, ровнее, как перед сложным поворотом. Оскар послушно сделал глубокий вдох, и его тело под пальцем Ландо слегка расслабилось. Только тогда Ландо начал движение. Медленное, почти незаметное давление. Он не вводил палец. Он позволял телу Оскара само принять его, миллиметр за миллиметром, преодолевая естественное сопротивление. Оскар застонал, но на этот раз стон был другим — не от боли, а от интенсивности ощущения. Это было странно, интимно до мурашек, но уже не пугающе. Он чувствовал, как Ландо замер, почувствовав напряжение. — Всё в порядке, — прошептал Оскар, открыв глаза. Он встретился взглядом с Ландо, который смотрел на него с такой концентрацией, будто от этого зависела судьба вселенной. — Продолжай. Просто… медленно. Ландо кивнул, и его палец продвинулся чуть глубже. Он не делал резких движений. Он просто был там, позволяя Оскару привыкнуть к новому для себя ощущению наполненности. Потом он начал осторожно двигать им — не вперёд-назад, а скорее по кругу, мягко растягивая, приучая мышцы к присутствию инородного тела. — Нормально? — Ландо спрашивал каждые несколько секунд, его голос был хриплым от напряжения. — Да… странно, но… нормально. Постепенно, с мучительной медлительностью, страх сменился любопытством, а напряжение — новой, непривычной чувствительностью. Оскар начал различать не просто «присутствие», а текстуру пальца Ландо, его тепло, даже лёгкий пульс. Это было поразительно. Это было… очень лично. Через какое-то время — минуту, пять, десять, они потеряли счёт — Ландо почувствовал, как внутренние мышцы Оскара наконец-то полностью расслабились, приняли его. Он осторожно согнул палец, нащупывая, и Оскар резко вдохнул, его глаза расширились. — Вот тут… — он не закончил, но его тело само выгнулось навстречу движению. Ландо замер, поражённый. Он повторил движение, нажав на то же место, и Оскар издал уже совсем другой звук — тихий, прерывистый, полный чистого, ничем не замутнённого удовольствия. — Боже, — выдохнул Ландо, наблюдая, как лицо Оскара заливается румянцем, как его веки дрожат. Теория теорией, но видеть, чувствовать такую непосредственную реакцию… это было сильнее любой прочитанной статьи. Он продолжил, уже более уверенно, находя тот самый ритм и точку, которые заставляли Оскара терять дар речи. Его собственное возбуждение было мучительным, но он игнорировал его, полностью сосредоточившись на Оскаре. На том, чтобы делать всё правильно. На этот раз — правильно. Когда он осторожно добавил второй палец, Оскар лишь глубже вдохнул и кивнул, его тело уже было готово, разогрето и настроено. Не было боли. Было только интенсивное, глубокое чувство растяжения и наполнения, которое постепенно перетекало во что-то невероятно приятное, особенно когда пальцы Ландо снова находили ту самую точку. — Ландо… — имя сорвалось с губ Оскара, когда волна удовольствия накрыла его с неожиданной силой. Его рука потянулась вниз, к своему собственному напряжённому члену, но Ландо остановил его. — Нет, — сказал он тихо, но твёрдо. — Только это. Сначала… только это. Дай мне. И Оскар отдался. Полностью. Он лежал, раскинувшись, позволяя Ландо исследовать его изнутри теми самыми руками, доводя его до края одними только пальцами. Это была не просто физическая стимуляция. Это был акт глубочайшего доверия и контроля, вывернутого наизнанку. Ландо контролировал каждое его ощущение, каждую дрожь, но делал это не для власти, а для того, чтобы дать ему удовольствие. Чтобы исправить свою ошибку. Чтобы доказать, что может быть иначе. Когда Оскар наконец кончил, с тихим, сдавленным криком, его тело вздрогнуло в конвульсиях, обливая живот и грудь, его сознание уплыло куда-то далеко. Ландо медленно, бережно вынул пальцы и просто смотрел на него, на его расслабленное, удовлетворённое лицо, на следы наслаждения на его коже. Его собственная большая нужда была забыта. На её месте было что-то другое. Глубокое, тёплое, почти невыносимое чувство… правильно сделанной работы. И чего-то гораздо большего. Оскар открыл глаза, его взгляд был мутным, но ясным. Он потянулся, обнял Ландо за шею и притянул к себе, целуя в губы — нежно, благодарно, без остатков страха или боли. — Спасибо, — прошептал он ему в губы. — Не за что, — хрипло ответил Ландо, и его голос дрогнул. Он прижал лоб к плечу Оскара, чувствуя, как последнее напряжение покидает его тело. Они лежали так, в тишине, пахнущей смазкой, потом и чем-то новым, что только что родилось между ними в этой неудачной, но в итоге совершенной первой попытке. Это было только начало. Но начало, основанное уже не на одержимости и страхе, а на терпении, заботе и умении слушать друг друга. Даже в самом интимном и сложном деле.

***

      Тишина после шторма была густой и липкой, как воздух в гараже после гонки. Оскар лежал, прижавшись к Ландо, чувствуя, как его собственное тело тяжелеет, наполняясь приятной усталостью. Но сквозь эту усталость пробивалось осознание: неравенство. Его отпустило, а Ландо — нет. Он почувствовал твёрдое, напряжённое тепло, прижатое к его бедру. Ландо лежал неподвижно, его дыхание уже выровнялось, но его тело оставалось готовым к бою, которое так и не началось. Для него. Оскар медленно, ещё не совсем владея своими конечностями, протянул руку вниз. Его пальцы скользнули по животу Ландо, нащупали влажную полоску его собственного семени, а чуть ниже — горячую, пульсирующую твёрдость. Ландо вздрогнул, как от удара током. — Эй, — его голос прозвучал хрипло, сдавленно. — Это… не обязательно. Всё в порядке. Но это было не «в порядке». Оскар видел это по его напряжённым скулам, по тому, как он задержал дыхание. Ландо отдал всё, чтобы сделать ему хорошо. И остался ни с чем, загнанный в угол собственной нерешительностью и остатками паники. Он не знал, что делать дальше. Как завершить это для себя. И эта беспомощность, увиденная в его обычно таких уверенных глазах, тронула Оскара сильнее любого приказа. — Молчи, — тихо сказал Оскар, его пальцы осторожно обхватили Ландо. Кожа была горячей, почти обжигающей, натянутой как барабанная перепонка. Он не знал, что делать. У него не было опыта с мужчинами. Но у него было желание. Желание отплатить. Вернуть хоть тень того контроля и заботы, что Ландо только что проявил. Он начал двигать рукой, неуверенно, почти неловко. Ландо застонал, коротко и резко, и зажмурился. Но его тело не расслаблялось. Оно было напряжено, как будто ждало подвоха, боли, очередной ошибки. И тогда Ландо, видимо, не в силах вынести эту неловкость, эту тихую, неумелую попытку, нашёл свой, привычный способ взять ситуацию под контроль. Резким движением он поднял свою правую руку — ту самую, что только что была внутри Оскара, — и засунул ему в рот два пальца. Это было не грубо. Но и не нежно. Это было властно. Утилитарно. «Заткнись. Не двигайся. Дай мне справиться самому». Пальцы, всё ещё слегка липкие от смазки и его собственных сокровенных соков, легли на его язык. Вкус был знакомым и чужим одновременно. Оскар замер, его рука остановилась на члене Ландо. Он посмотрел на того широко раскрытыми глазами, но не вытолкнул пальцы. Он принял их. Его губы сомкнулись, язык обвил фаланги. Это был не акт подчинения, а понимание. Ландо не хотел его помощи. Ему нужно было пространство. Контроль над своей собственной разрядкой, потому что контроль над ситуацией с Оскаром он уже потерял. Ландо, не глядя на него, начал двигать бедрами, находя свой ритм в неуклюжих, но принимающих прикосновениях руки Оскара. Его дыхание стало прерывистым, лицо исказила гримаса концентрации и… стыда. Стыда за то, что ему пришлось вот так, грубо, использовать Оскара, чтобы добраться до своего. Оскар видел это. И вместо того чтобы обидеться, он помог. Он не стал двигать рукой активнее. Он просто держал её там, твёрдо, тепло, позволяя Ландо использовать её как точку опоры. А своими губами и языком он ласкал его пальцы, как когда-то ласкал его руку в порыве своей одержимости. Но теперь это было не про фетиш. Это было про поддержку. Безмолвное «я здесь. Я принимаю тебя любого. Даже такого — напуганного, неуверенного, грубого». Это, похоже, и стало последней каплей. Ландо резко выдернул пальцы из его рта, вцепился одной рукой в простыню, а другой — в плечо Оскара, и его тело напряглось в немой, почти болезненной судороге. Тепло разлилось по руке и животу Оскара. Ландо не кричал. Он просто тяжело, прерывисто дышал, уткнувшись лицом в подушку рядом с головой Оскара. Когда всё кончилось, в комнате воцарилась абсолютная тишина, нарушаемая лишь их тяжёлым дыханием. Ландо не двигался. Он лежал, отвернувшись, его плечи были напряжены. Оскар осторожно убрал свою липкую руку и перевернулся к нему. Он не стал обнимать. Он просто положил ладонь ему между лопаток, на тёплую, влажную кожу. — Всё нормально, — прошептал он. — Всё в порядке, Ландо. Ландо содрогнулся под его прикосновением. Потом медленно, будто через силу, повернул голову. Его глаза были красными. Не от слёз. От напряжения, от стыда, от чего-то невыразимого. — Извини, — хрипло выдохнул он. — Это было… ужасно. Я… — Ничего ужасного, — перебил его Оскар. Он придвинулся ближе, прижавшись к его спине, обняв его за талию. — Ты просто сделал так, как тебе было нужно. И я позволил. Потому что я хотел. Потому что это тоже часть… всего этого. Ландо обернулся и посмотрел на него. В его взгляде была каша из эмоций, но сквозь неё пробивалось что-то вроде изумления. Изумления от того, что его приняли. Не только в моменте силы и контроля, но и в моменте слабости и некрасивой, утилитарной разрядки. Он ничего не сказал. Он просто повернулся к Оскару и прижался лбом к его плечу, пряча лицо. Его рука нашла руку Оскара и сжала её — не как хозяин, а как равный. Как тот, кто больше не боится показать, что он тоже может потерять контроль. И что это не конец света. Потому что рядом есть тот, кто поймёт. Даже если поймёт через призму своего странного фетиша, который, как выяснилось, был лишь верхушкой айсберга их сложной, зарождающейся связи.

***

      Ад начался на третьем повороте. Борьба за позицию, жёсткая, на грани, как и всегда между ними. Но на этот раз что-то пошло не так. Оскар, пытаясь защитить внутреннюю траекторию, чуть позже сбросил газ. Его заднее антикрыло мелькнуло в боковом зеркале Ландо слишком близко. Лёгкое касание, почти неощутимое. Но для машин Формулы 1, летящих на скорости под триста, «почти» — это приговор. Вибрация. Резкий удар в бок. Непрерывный шлейф обломков карбона. И всё. Оба болида, неконтролируемые, понеслись к барьерам, оставляя за собой дым и тишину в эфире, прерванную лишь матерными выкриками инженеров. В боксах воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь рёвом моторов других машин на трассе. Механики стояли, опустив головы. Двойной вылет. Потеря драгоценных очков. Возможные повреждения шасси. Катастрофа. Ландо первым вылез из своего искорёженного McLaren'а. Он отшвырнул шлем так, что тот с грохотом покатился по асфальту. Не глядя ни на кого, сквозь строй потрясённых механиков, он направился в маленькую комнату для пилотов, зная, что Оскар будет там. Оскар сидел на стуле, его комбинезон был расстёгнут до пояса и спущен с плеч, обнажая мокрую от пота майку. Он смотрел в пол, его лицо было пепельным. Он услышал, как дверь с силой распахнулась, ударившись о стену. Ландо вошёл, как ураган. Его комбинезон тоже был испачкан, на щеке краснела ссадина от шлема. Он подошёл так близко, что Оскар почувствовал его горячее, прерывистое дыхание. — Что это было?! — его голос сорвался на крик, хриплый от адреналина и ярости. — Как ты так мог, а? Мы команда! Чёртова команда! Ты что, забыл? Или тебе лишь бы свои амбиции… Оскар не отвечал. Он просто поднял голову и посмотрел на Ландо. В его глазах не было оправданий. Был только шок и тяжёлое, гнетущее понимание своей ошибки. Это молчание, казалось, взбесило Ландо ещё сильнее. Слова закончились. Осталась только слепая, кипящая ярость. Он резко шагнул вперёд, схватил Оскара за подбородок грубой, сильной хваткой и притянул к себе. Поцелуй был не поцелуем. Это было нападение. Столкновение губ и зубов, болезненное, властное, полное соли пота и горького привкуса провала. Оскар вздрогнул, но не сопротивлялся. Он принял эту ярость, как заслуженное наказание. Когда Ландо оторвался, его глаза полыхали. Оскар, всё ещё находясь в шоке, выдавил из себя что-то, похожее на попытку снять напряжение. Его губы, растёртые до красноты, дрогнули в чём-то, что должно было быть улыбкой. — Ну хоть… хоть твои красивые руки целы, — прошептал он хрипло, и его взгляд самопроизвольно скользнул по рукам Ландо, сжимающим его плечи. — А то я бы с ума сошёл… Это была глупая, неуместная, сумасшедшая шутка. Последний щит перед полным крахом. И она сработала как красная тряпка на быка. Что-то в Ландо затрещало и рухнуло. Вся ярость, весь страх, все сложные чувства, накопившиеся за недели их странных отношений, вырвались наружу в одном слепом порыве. Он не думал. Он действовал. — Молчи! — прошипел он, и его пальцы впились в ткань комбинезона на плечах Оскара. Резким, мощным движением он стащил его вниз, стянув до колен, а потом и до пола, оставив Оскара стоять только в нижнем белье и майке. Потом он развернул его и с силой прижал грудью к холодному металлическому столу, заваленному картами трасс и датчиками. — Ландо… — попытался протестовать Оскар, но его голос был слабым, потерянным. Ландо не слушал. Его правая рука взметнулась вверх, пальцы грубо вцепились Оскару в волосы, оттянув голову назад. А левая — та самая, «красивая» рука — поднеслась к его лицу. Не для ласки. Два пальца, средний и безымянный, резко, без предисловий, всунулись ему в рот, давя на язык, упираясь в нёбо. Удушающий, влажный, унизительный жест, лишающий дара речи. Оскар подавился, глаза его заволоклись слезами, но он не вырывался. Он понял. Это был гнев. Гнев Ландо на него, на ситуацию, на всё. И он заслужил его право быть излитым вот так — грубо, примитивно, через те самые руки, которые он обожествлял. Ландо стоял сзади, его дыхание было тяжёлым и горячим у Оскара на шее. Он вытащил мокрые пальцы из его рта и, не теряя темпа, опустил их вниз. Он не искал смазки. Её не было. Была только ярость и мокрая от слюны кожа его пальцев. Он оптёр тканью боксёрок Оскара, стянул их вниз и через несколько секунд резким, безжалостным движением ввёл один палец внутрь. Оскар вскрикнул, впиваясь пальцами в край стола. Было сухо, тесно, больно. Но боль эта была лишь физическим отголоском той эмоциональной боли, что витала в комнате. Это было наказание. Причастие. Странный, извращённый способ сказать «посмотри, что ты наделал». Ландо не останавливался. Он двигал пальцем, игнорируя сопротивление тела, его лицо было искажено не удовольствием, а какой-то мрачной, неумолимой решимостью. Потом он добавил второй. Боль обострилась, и Оскар зарычал, уткнувшись лбом в стол. Слёзы текли по его лицу, смешиваясь с потом и слюной на столешнице. И тут, сквозь боль, Оскар почувствовал нечто иное. Не просто агрессию. Отчаянную, сбивчивую потребность Ландо соединиться. Даже таким уродливым, болезненным способом. Чтобы стереть грань между «виноватым» и «пострадавшим». Чтобы сделать их соучастниками в этом провале, в этой боли. Он расслабился. Не полностью, но достаточно, чтобы боль сменилась жгучим, невыносимым чувством растяжения и… близости. Чудовищной, неправильной, но близости. Он выдавил из себя сдавленный стон, и это, кажется, вернуло Ландо к реальности. Движения замедлились. Стали не такими резкими. Пальцы внутри него не стали нежнее, но в них появилось осознание. Ландо прижался к его спине всем телом, его лицо уткнулось в шею Оскара, и он замер, его собственное тело дрожало от напряжения и выброса эмоций. — Чёрт… — прошептал Ландо, и его голос был разбитым, полным ужаса от содеянного. — Оскар, чёрт… Оскар не мог ответить. Он мог только кивнуть, чувствуя, как Ландо медленно, уже осторожно, вынимает пальцы, оставляя после себя пустоту и жгучую, стыдную боль. И невыносимое понимание, что даже в самом гуще катастрофы, их странная, болезненная связь оставалась единственной точкой опоры. Даже если эта опора причиняла боль. Боль была жгучей, реальной, пульсирующей в такт бешеному сердцебиению. Оскар лежал грудью на холодном столе, его тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью. Воздух в комнате пахло потом, страхом и чем-то металлическим — кровью, возможно, от разбитой губы. Тишину нарушало лишь тяжёлое, сдавленное дыхание Ландо у него за спиной. Ландо замер. Его пальцы, только что бывшие внутри, висели в воздухе, липкие и предательские. Весь его гнев, вся ярость, выплеснувшиеся в этом слепом порыве, испарились, оставив после себя ледяную, тошную пустоту и осознание. Осознание того, что он только что сделал. Не в пылу страсти. В пылу ненависти и отчаяния. Он причинил боль. Тому, кто… кому он не хотел причинять боли. Никогда. — Оскар… — его голос прозвучал чужим, разбитым, полным ужаса. Он отшатнулся, как от огня. — Боже, Оскар, я… Оскар медленно, с трудом оттолкнулся от стола и выпрямился. Каждое движение отзывалось резкой болью внизу живота. Он повернулся, опираясь на стол, его лицо было бледным, в глазах стояли непролитые слёзы. Он увидел Ландо. Увидел его широко раскрытые, полные паники глаза, его дрожащие руки, его лицо, искажённое таким чистым, неподдельным страхом, что вся собственная боль Оскара на мгновение отступила. Ландо выглядел так, словно готов был развернуться и бежать. Или его вырвало. Или и то, и другое. «Он напуган больше меня», — промелькнуло в голове у Оскара. И это знание придало ему странных сил. Он сделал шаг вперёд, превозмогая жгучую слабость в ногах. Ландо отпрянул, как от призрака. — Стой, — тихо сказал Оскар. Его голос был хриплым, но твёрдым. — Не уходи. — Я… я сделал… — Ландо не мог выговорить. Он смотрел на свои руки, как на окровавленное оружие. — Я знаю, что ты сделал, — Оскар перебил его. Он подошёл ещё ближе, теперь их разделяли сантиметры. Он поднял руку — медленно, давая Ландо время отпрянуть, — и положил её ему на щёку. Ладонь была холодной и липкой, но прикосновение было мягким. — И всё хорошо. Ландо вздрогнул, как от удара. Его глаза, полные ужаса, впились в лицо Оскара. — Как… что «хорошо»? Это не… это было ужасно! Я тебя… я причинил тебе боль! — он почти выкрикнул последние слова. — Да, — согласился Оскар просто. Он не отводил руку. Его большой палец осторожно стёр слезу, выкатившуюся из уголка глаза Ландо. — Было больно. Но это… это был гнев. Наш общий гнев. На провал. На ситуацию. Может, даже друг на друга. И ты вылил его. Не в стену. Не в шлем. В меня. И я принял. Потому что мы команда. — Он сделал паузу, подбирая слова. — И не только на трассе. И в этом… в этом тоже. Ландо смотрел на него, не в силах понять. Его разум отказывался принимать эту логику. Как боль, насилие, унижение могут быть «хорошо»? — Это ненормально, Оскар, — прошептал он, и его голос снова дрогнул. — А что у нас нормально? — Оскар слабо улыбнулся, и в его улыбке была усталая, бесконечная нежность. — Наши «нормальные» отношения начались с моего фетиша на твои руки. Мы спим вместе, но до сих пор не целовались по-нормальному. Мы только что оба вылетели из гонки из-за друг друга. Ничего в этом нормального нет. Но это — наше. Он снял руку с его щеки и взял его за запястье. За то самое запястье, чьи пальцы только что причинили ему такую боль. Он поднёс его к своим губам и поцеловал. Не страстно. Почти что по-братски. Но с принятием. Полным и безоговорочным. — Ты напуган, что причинил мне боль. Это значит, что ты не хотел этого по-настоящему. Ты просто… потерял контроль. И я позволил тебе его потерять. Потому что доверяю тебе. Даже такому. Особенно такому. Ландо выдохнул, и из его груди вырвался сдавленный, похожий на рыдание звук. Вся его броня, всё его напускное высокомерие рассыпались в прах. Он наклонился и прижался лбом к плечу Оскара, его тело содрогалось от подавленных рыданий. — Прости, — хрипло выговаривал он, раз за разом. — Прости, прости, прости… — Всё хорошо, — повторял Оскар, обнимая его, гладя по спине, чувствуя, как его собственная боль постепенно притупляется, растворяясь в этом странном, мучительном, но искреннем моменте близости. — Всё уже позади. Мы разберёмся. С гонкой. С командой. И с этим. Просто… в следующий раз, когда захочешь вот так… давай хотя бы со смазкой, ладно? Слабый, сдавленный смешок вырвался из груди Ландо. Он поднял голову, его глаза были красными, заплаканными, но в них появился проблеск чего-то живого. — Идиот, — прошептал он, но в его голосе не было злости. Было облегчение. И та самая, знакомая им обоим, безумная привязанность. Оскар улыбнулся в ответ и потянул его к выходу. — Идём. Нам нужно показаться докторам. А потом… будем думать, что говорить Андреасу. Они вышли из комнаты, всё ещё держась за руки. Не как любовники. Как сообщники. Как два пилота, которые только что пережили самую страшную аварию не на трассе, а внутри себя. И выжили. Потому что были вместе. Даже в самом тёмном, самом болезненном и ненормальном углу своей реальности.

***

      Стук в дверь был твёрдым, уверенным, но без той яростной энергии, что была днём. Оскар, сидевший в кресле с пакетом льда, заботливо выданным командным доктором, вздрогнул. Боль притупилась до глухой, ноющей тяжести, но каждое движение всё ещё напоминало о себе. — Войди, — сказал он, не вставая. Дверь открылась. На пороге стоял Ландо. Не тот взбешённый, истерзанный человек из боксов. Перед ним был Ландо, собранный, почти что отстранённый. В одной руке он держал нераспечатанную бутылку дорогого односолодового виски. В другой, опущенной вдоль тела, — небольшой, но узнаваемый флакон прозрачной смазки. — Это не всё, — сказал он просто, без предисловий, и протянул флакон, словно передавая важный технический девайс. Оскар посмотрел на смазку, потом на его лицо. В глазах Ландо не было ни намёка на шутку. Была холодная, стальная решимость. Оскар медленно поднялся, взял флакон. Пластик был прохладным. — Ну, заходи, — кивнул он к комнате. — Видимо, у тебя грандиозные планы на вечер. Ландо вошёл, закрыл дверь за собой. Он поставил бутылку виски на мини-бар, но не открывал. Он стоял, глядя на Оскара, его поза была прямой, почти военной. — Ужин с пилотами завтра, — напомнил Оскар, пытаясь внести хоть какую-то долю нормальности. — Презентация новой резины. Присутствие обязательно. — Помню, — отрезал Ландо. Его взгляд скользнул по фигуре Оскара, будто оценивая повреждения. — Доктор что сказал? — Спросил Норис глядя на руку. — Ушиб, лёгкое растяжение. Ничего серьёзного. Отлежаться. — Отлично. Слово «отлично» прозвучало так, будто Ландо получил зелёный свет на пит-стоп. Он сделал шаг вперёд. — Я пришёл извиниться. Правильно. — Ты уже извинился, — сказал Оскар, чувствуя, как атмосфера в комнате сгущается. — Неправильно. Слова — это воздух. Я причинил тебе боль физически. Значит, и извиниться должен физически. Исправить ошибку. — Его голос был ровным, логичным, как на брифинге. — Я прочёл всё, что можно, после… после того случая. Я знаю, как должно быть. Без боли. С подготовкой. С заботой. Я хочу… я должен это сделать правильно. Оскар понимал. Это не было желанием. Это был долг. Искупление. Ландо, со своим чёрно-белым, гоночным мышлением, решил, что если он накосячил, то обязан это исправить. Не извинениями, а действием. Идеальным, выверенным действием. — Ландо, ты не должен… — Должен, — перебил он резко. — Иначе я не смогу смотреть на свои руки. И ты… ты не должен принимать боль как часть… этого. Никогда. Поэтому я здесь. И у меня есть план. Оскар смотрел на него, на эту смесь показной уверенности и глубочайшей неуверенности в себе, и его сердце сжалось. Ландо пытался всё контролировать, даже своё раскаяние. И в этом было что-то безумно трогательное и безумно опасное. — Какой план? — спросил Оскар тихо. — Полный повтор. Но с правильными переменными. — Ландо подошёл к кровати, поправил подушку. — Ты ложишься. Расслабляешься. Я делаю всё. С начала. Медленно. Аккуратно. Как положено. Чтобы в твоей памяти остался не тот… ужас, а… что-то хорошее. Чтобы ты знал, что так может быть. Это было безумие. Исправлять травму, нанесённую в гневе, попыткой заняться сексом. Но в безумии Ландо была своя, железная логика. Он хотел переписать память их тел. Стереть плохое и записать хорошее. Как будто они были блоком телеметрии. — А если я скажу «нет»? — спросил Оскар, не отрывая от него взгляда. Ландо замер. В его глазах промелькнула настоящая паника, как будто он не предусмотрел этого варианта. — Тогда… — он сглотнул. — Тогда я уйду. И больше не приду. Потому что я не смогу быть с тобой, зная, что причинил тебе боль и не смог это исправить. Оскар видел, что он говорит искренне. Это был его ультиматум самому себе. И Оскару. Оскар вздохнул. Боль внизу живота напомнила о себе. Но больнее была мысль о том, что Ландо может уйти, замурованный в своей вине. — Ладно, — сказал он наконец. — Но по моим правилам. — Каким? — насторожился Ландо. — Ты всё делаешь. Но я руковожу. Словом. Остановка, медленнее, быстрее. Как на трассе. Ты слушаешь меня, а не свой «план». Договорились? Ландо смотрел на него, его челюсть была напряжена. Потом он медленно кивнул. — Договорились. — И виски сначала открой. Выпьем по чуть-чуть. Чтобы… чтобы нервы успокоить. Ландо кивнул снова, более охотно. Практичный шаг. Он открыл бутылку, налил два пальца в стаканы, протянул один Оскару. Они выпили молча. Тёплая жидкость обожгла горло, разлилась успокаивающим теплом по желудку. — Ну что, — сказал Оскар, ставя стакан. — Поехали. Но помни… завтра ужин. Так что без экстрима. Ландо кивнул в третий раз, и в его глазах зажёгся тот самый знакомый огонёк — не ярости, а сосредоточенности. Огонёк пилота, который получил чёткий бриф и теперь намерен выполнить его безупречно. Он взял флакон со смазкой, и его пальцы, те самые «прекрасные руки», сжали его с уверенностью, которая обещала, что на этот раз всё будет иначе. Оскар лёг на кровать, глядя в потолок, чувствуя смесь страха, доверия и странного, щемящего ожидания. Их странная гонка продолжалась. Просто они сменили трассу. Смазка оказалась прохладной, но пальцы Ландо быстро согрели её, растирая между ладонями с тем же вниманием, с каким механик готовит клей для карбона. В воздухе витала неловкость, натянутая, как струна. Это не было спонтанным желанием. Это был ритуал. Процедура. — Ложись на живот, — скомандовал Ландо, и его голос звучал непривычно официально, лишённым привычных озорных ноток. Оскар повиновался, переворачиваясь. Простыни пахли нейтральным отельным стиральным порошком. Он слышал, как за его спиной Ландо снимает кроссовки, как ткань его джинсов шуршит, когда он опускается на колени рядом с кроватью. Потом — тихий щелчок открывающегося флакона. Первое прикосновение было не к цели. Ладони Ландо легли ему на поясницу, начали медленно, с ощутимым давлением разминать напряжённые мышцы. Это был массаж. Хороший, профессиональный, сконцентрированный на снятии спазмов. Оскар невольно расслабился под этими уверенными движениями. Ландо молчал, полностью поглощённый процессом. Он двигался вниз, к ягодицам, разминая и их, подготавливая мышцы, растягивая их своими сильными, тёплыми ладонями. В этом не было ничего эротичного. Это была прелюдия, необходимая по техкарте. — Хорошо? — спросил он наконец, его голос прозвучал прямо над ухом Оскара. — Да… — выдохнул Оскар, его лицо было уткнуто в подушку. Только тогда Ландо приступил к следующему этапу. Пальцы, щедро смазанные, скользнули между ягодиц. Не внутрь. Сначала — круговые, плавные движения вокруг самого чувствительного места, смазывая, приучая кожу к прикосновению, к скольжению. Он был невероятно терпелив. Невероятно медлителен. Казалось, он готов был потратить на эту подготовку час. Когда подушечка его указательного пальца наконец коснулась цели, Оскар слегка вздрогнул — не от страха, а от ожидания. Но боли не последовало. Был только лёгкий, давящий дискомфорт, который медленно, миллиметр за миллиметром, превращался в ощущение наполнения. Ландо вводил палец с мучительной медлительностью, постоянно спрашивая: — Нормально? Слишком быстро? — Нормально, — бормотал Оскар, его пальцы впивались в простыню. Это было странно, но не больно. Просто… очень интенсивно. Палец вошёл полностью. Ландо замер, давая ему привыкнуть. Потом начал двигать им — не назад-вперёд, а как бы по кругу, мягко растягивая. Его движения были выверенными, лишёнными какой-либо резкости. Он добавил смазки и начал осторожно вводить второй палец. Опять же — медленно, с бесконечным терпением, останавливаясь при малейшем намёке на сопротивление. — Дыши, — напоминал Ландо, и его собственное дыхание было ровным, контролируемым, как у хирурга во время сложной операции. — Расслабься. Вот так. И Оскар расслаблялся. Его тело, помнящее боль, постепенно сдавалось под напором этой методичной, неотступной нежности. Дискомфорт сменился чувством глубокого, непривычного наполнения. А когда Ландо, уже с двумя пальцами внутри, нашёл ту самую точку и осторожно надавил, по телу Оскара пробежала волна такого острого, неожиданного удовольствия, что он ахнул, выгнув спину. Ландо замер. — Больно? — Нет… нет, повтори. И Ландо повторил. Уже более уверенно. Он двигал пальцами, находил эту точку снова и снова, наблюдая за реакцией Оскара по дрожи его спины, по приглушённым стонам. Его лицо было серьёзным, сосредоточенным на задаче. Он не получал от этого явного удовольствия сам — он был поглощён процессом. Процессом исправления. — Хочешь перевернуться? — спросил он после того, как Оскар уже был на грани от одних только пальцев. Оскар кивнул, не в силах выговорить слово. Он перевернулся на спину. Его собственное возбуждение было очевидным, болезненно-напряжённым. —Я… я готов, — сказал Оскар. — Пожалуйста… хочу почувствовать тебя Ландо посмотрел на него, и в его глазах впервые промелькнуло что-то, кроме сосредоточенности — тень смущения, а может, даже удивления. Но он быстро взял себя в руки. Он снова нанёс смазку, на этот раз и на себя. Его движения были чёткими, без лишней суеты. Когда он вошёл, это было не резкое вторжение, а медленное, неотвратимое погружение. Он смотрел в лицо Оскара, ловя каждый намёк на дискомфорт, и останавливался, давая телу приспособиться. Боль была минимальной, лишь лёгкое, жгучее растяжение, быстро растворившееся в гораздо более сильном, всепоглощающем ощущении близости. Настоящей близости. Не той, что была днём — грубой и карающей. А той, что строилась на терпении, заботе и желании сделать хорошо. Ландо не закрывал глаза. Он смотрел на Оскара, его движения были медленными, глубокими, выверенными. Он искал ритм, угол, который приносил бы удовольствие им обоим, постоянно сверяясь: — Так? — Да… да, так хорошо. И это было хорошо. Неистово, до дрожи в коленях хорошо. Потому что сквозь физическое удовольствие Оскар чувствовал нечто большее — искреннее, почти отчаянное желание Ландо всё исправить. Стереть память о боли и оставить только это. Это медленное, тёплое соединение, это доверие, которое росло с каждым движением. Когда волна накрыла Оскара, это было не взрывное, оглушающее удовольствие, а глубокая, разливающаяся по всему телу разрядка, смешанная с невероятным чувством облегчения и… безопасности. Он кончил между их тел, его сознание уплыло. Ландо последовал за ним почти сразу же, его собственное тело наконец-то расслабилось, сбросив чудовищное напряжение вины и контроля. Он опустился на него, тяжело дыша, но быстро приподнялся, чтобы не давить. Они лежали рядом в тишине, слушая, как бьются их сердца. Больше не нужно было слов. Ритуал был завершён. Ошибка, если не исправлена, то хотя бы перекрыта новым, сильным воспоминанием. Ландо повернул голову и посмотрел на Оскара. В его глазах уже не было паники или холодной решимости. Была усталость. И тихое, смущённое удовлетворение. — Ну что, — хрипло проговорил Оскар, первым нарушая тишину. — Завтра на ужине хоть смотреть друг на друга сможем? Уголок рта Ландо дрогнул в слабой, но настоящей улыбке. — Попробуем. Но если я буду краснеть, когда возьму вилку… вини свои комментарии про мои руки. Оскар фыркнул и потянулся, чтобы выключить свет. В темноте их пальцы сплелись — уже не как орудие и цель, а просто как две части одного целого, которое, несмотря на все странности, боль и нелепости, каким-то чудом продолжало держаться на плаву. И, возможно, даже становилось крепче.

***

      Тишина после близости была густой и тяжёлой, но не умиротворяющей. Оскар лежал на спине, уставившись в потолок, чувствуя, как приятная истома постепенно вытесняется знакомым, назойливым зудом под кожей. Ландо уже начал было дремать, его дыхание становилось ровным и глубоким, но его рука, лежавшая на груди Оскара, почувствовала, как участилось сердцебиение под ладонью. Как мышцы живота снова напряглись. Ландо приоткрыл один глаз. — Что случилось? — его голос был сонным, хриплым. — Опять что-то болит? — Нет, — быстро ответил Оскар, но его собственный голос прозвучал неестественно высоко. Он замолчал, кусая губу. Как это объяснить? Что даже после всего, после этой нежности и осторожности, его мозг, его нервы требовали больше? Что образ тех самых рук, которые только что касались его так бережно, теперь жгли его изнутри более острой, более требовательной жаждой? — Оскар, — Ландо приподнялся на локте, его взгляд стал внимательным, настороженным. — Говори. — Мне нужно ещё, — выдохнул Оскар, закрывая глаза от стыда. — Твои руки… они… мне снятся наяву. Даже сейчас. Мне нужно… больше. Глубже. Не так, как только что. По-другому. Ландо молчал секунду, переваривая. Он вздохнул — не раздражённо, а с пониманием, смешанным с усталостью. — Ты же еле держишься. И завтра… — Знаю! — Оскар перебил его, отчаянно. — Знаю про завтра. Но я не усну. Не смогу. Они… — он схватил руку Ландо, лежащую на его груди, и прижал её к своему лицу, к губам, вдыхая запах кожи и смазки. — Пожалуйста. В его голосе была та самая, знакомая Ландо по гоночным дням, азартная, безрассудная нота. Та, что заставляла Оскара идти на пределе, рискуя всем. Только сейчас риск был другого рода. Ландо сдался. Он видел эту одержимость, эту ненасытность. И чувствовал, как в ответ на неё в нём самом пробуждается что-то тёмное, ответное. Не вина. Не долг. Голое, простое желание. — Хорошо, — прошептал он. — Но по моим правилам на этот раз. Ты не двигаешься. Никаких «глубже» по твоей команде. Я решаю. Понял? Оскар кивнул, его глаза блестели в полумраке. Было страшно. Но так необходимо. Ландо заставил его перевернуться на живот. Его прикосновения снова стали осторожными, методичными. Он снова использовал смазку, разминал мышцы, готовя тело. Но на этот раз в его движениях не было клинической отстранённости. Была сосредоточенная, горячая интенсивность. Он знал, что делает. И делал это, чтобы доставить удовольствие. И чтобы удовлетворить ту тёмную, голодную часть себя, которую разбудила эта ночь. Когда он снова вошёл в него, это было не исправление ошибки. Это было завоевание. Медленное, властное, неумолимое. Он держал Оскара за бедра, контролируя каждый миллиметр проникновения, каждый угол. Он искал и находил те точки, от которых Оскар терял дар речи, но не останавливался, а углублял воздействие, доводя его до грани, где удовольствие смешивалось с почти невыносимой интенсивностью. Оскар лежал, покорный, как и просил, но его тело говорило за него — оно выгибалось, дрожало, отвечало на каждый толчок тихими, прерывистыми стонами. Его собственная рука потянулась вниз, но Ландо поймал её и прижал к спине. — Я сказал, не двигаться. И Оскар замер, отдаваясь полностью. Его мир сузился до точек контакта: до рук Ландо на его бёдрах, до его тела за спиной, до глубочайшего, растягивающего до боли-наслаждения проникновения. Ландо ускорялся. Его дыхание стало тяжёлым, прерывистым в ухо Оскара. Контроль начал давать трещину, уступая место чистой, животной страсти. Он хотел большего. Более полного обладания. И в какой-то момент, охваченный волной возбуждения, он сделал то, что было для него самым естественным, самым инстинктивным способом утвердить власть. Его левая рука, до этого лежавшая на лопатке Оскара, рванулась вперёд. Средний и безымянный пальцы грубо, без предупреждения, всунулись в приоткрытый от стонов рот Оскара. Это не было лаской. Это был акт метки. Грубый, влажный, утверждающий: «Ты мой. Здесь. И здесь». Оскар вздрогнул всем телом, его крик был поглощён пальцами во рту. Шок, затем волна унизительного, всепоглощающего возбуждения накрыла его с головой. Это было слишком. Именно то, чего жаждала его запутанная, одержимая душа. Полное, физическое подчинение. Захват с двух сторон. Он обхватил губами вторгшиеся пальцы, его язык обвил их, и этот последний акт покорности, кажется, довёл Ландо до предела. Его движения стали резче, глубже, потеряли последние следы расчёта. Он держал Оскара в двух точках, полностью контролируя его, и когда волна разрядки наконец накрыла их обоих, это было похоже на обрушение — не тихое, а громовое, сотрясающее всё тело. Ландо вытащил пальцы изо рта Оскара и рухнул на него, его вес прижимал того к матрасу. Они лежали, не в силах пошевелиться, слипшиеся, липкие, опустошённые. Через долгие минуты Ландо перекатился на бок, его рука всё ещё лежала на животе Оскара. — Теперь… — он сделал хриплый вдох. — Теперь уснёшь? Оскар, не открывая глаз, кивнул. Его тело наконец-то, полностью, до последней клеточки, удовлетворило свой ненасытный голод. Или заглушило его до утра. Он нашёл руку Ландо в темноте и просто прижал её к своему сердцу. Больше не нужно было слов. Одержимость была утолена. На время. И они оба знали, что этот цикл — нежность, боль, страсть, одержимость — будет повторяться снова и снова. Потому что они загнали себя в эту петлю. И выхода из неё уже не было. Да и не искали.

***

             Обед с пилотами в стильном ресторане паддока был обязательным, неловким и шумным мероприятием. Длинный стол, белые скатерти, смех и звон бокалов. Оскар вошёл одним из последних, стараясь, чтобы его походка не выдавала ничего, кроме обычной усталости гонщика после аварии. Каждый шаг отзывался глухой, ноющей болью в самых сокровенных мышцах. Присаживаться было страшнее, чем проходить «Эй-Рог» на изношенной резине. И тут его взгляд упал на Ландо. Тот уже сидел, откинувшись на спинку низкого, глубокого дивана в углу за столом, а не на жёстком стуле. Рядом с ним было свободное место. Ландо встретился с ним взглядом и едва заметно кивнул в сторону пустого пространства. Это не было случайностью. Это был расчёт. Оскар, превозмогая внутренний стон, направился к нему. Опускаться в мягкую, податливую глубину дивана было медленной пыткой, но гораздо менее мучительной, чем попытка усесться на твёрдый стул. Он устроился, стараясь найти наименее болезненную позу, и почувствовал, как его нога сбоку почти касается ноги Ландо. — Выглядишь бодрячком, Пиастри, — с другого конца стола прокомментировал Шарль Леклер, ухмыляясь. — После вчерашнего вылета я бы на твоём месте спал до полудня. — Регенерация у меня быстрая, — отозвался Оскар, надеясь, что голос не выдаст, какую именно «регенерацию» он проходил ночью. Ландо, сидевший с невозмутимым видом, взял свой бокал с водой. Его пальцы — те самые — обхватили стекло широко, уверенно. Он сделал небольшой глоток, и его взгляд на секунду задержался на Оскаре. В нём не было насмешки. Было что-то вроде… тихой оценки. «Держись». Разговор за столом плавно перетёк на вчерашние инциденты. Кто кого подрезал, кто кого не пустил. — Ну, а вы с Норрисом там вообще устроили карнавал, — вступил Габриэль Бортолето, его глаза весело блестели. — Касание-то было лёгким, но эффект, блин, как в голливудском фильме. Два McLaren'а в танце. Красиво, но дорого. Все засмеялись. Оскар почувствовал, как горит шея. Он потянулся за своей водой, и резкое движение заставило его слегка скривиться. Ландо, не глядя на него, подвинул бокал ближе. — Да уж, — сказал Ландо, его голос был спокойным, ровным. — Не наш день. Но, как говорится, что не убивает… — он сделал паузу и наконец посмотрел на Оскара. В его глазах мелькнула та самая, знакомая только им двоим, тёмная искорка. — …то делает сильнее. Верно, Оск? Оскар сглотнул под всеобщий смех, чувствуя, как жар разливается по всему телу. Фраза звучала как банальное клише для посторонних, но для них она была наполнена другим, саднящим смыслом. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Закуски сменились основным блюдом. Оскар почти не притрагивался к еде. Каждое движение, каждый наклон вперёд, чтобы взять нож или вилку, давались с трудом. Он ловил на себе понимающие взгляды Ландо, который, казалось, специально брал соусницу или солонку первым и ставил их так, чтобы Оскару не нужно было тянуться. В какой-то момент, под шумок общего спора о новых регламентах, нога Ландо под столом осторожно нащупала его ногу и слегка, почти невесомо, прижалась к ней. Это не было эротическим жестом. Это была проверка. Поддержка. Немое «ты держишься?». Оскар ответил лёгким нажатием. «Держусь. Еле». — А ты что такой тихий, Норрис? — подколол Джордж Рассел. — Обычно тебя не заткнёшь. Чувствуешь свою вину за разборку с напарником? — Я всегда чувствую вину, когда порчу железо, — парировал Ландо, но его рука, лежавшая на диване рядом с бедром Оскара, незаметно для других сжалась в кулак, а потом расслабилась. — А так… бывает. Все ошибаются. Его взгляд снова нашёл Оскара. И в этот раз в нём было нечто большее, чем поддержка. Было извинение. За боль. За неловкость сейчас. За всё. Когда подали десерт, Оскар понял, что больше не выдержит. Ему нужно было встать и уйти, пока он не выдал себя окончательно. Он сделал попытку приподняться с глубокого дивана, и это было похоже на попытку вырваться из трясины. Мышцы живота и бёдер взвыли протестом. Ландо, заметив его борьбу, откашлялся и встал первым, как будто потянувшись. — Что-то я засиделся. Пойду-ка, прогуляюсь перед брифингом. — Он обвёл взглядом стол. — Оскар, у тебя же там с инженером вопрос по данным был? Пошли, заодно обсудим. Это была спасительная соломинка, поданная так естественно, что никто даже бровью не повёл. Оскар, с облегчением, кивнул и, используя инерцию и ручку дивана, поднялся на ноги. Боль пронзила его яркой вспышкой, но он сдержал стон. Они вышли из ресторана в прохладный вечерний воздух паддока. Отойдя на несколько шагов, Ландо тут же подставил плечо, дав Оскару опереться. — Всё хуже, чем я думал? — спросил он тихо, без предисловий. — Не… не смертельно, — скрипя зубами, ответил Оскар. — Но сидеть… это что-то. — Извини, — прошептал Ландо, и в этом одном слове было всё: и за вчерашнюю жестокость, и за сегодняшнюю необходимость скрывать её последствия. — Дойдёшь до номера? — Дойду. Если не буду пытаться снова сесть. Ландо слабо улыбнулся, и они медленно пошли дальше, плечом к плечу, два гонщика, обсуждающие «данные», но на самом деле несущие общий, тяжёлый, постыдный и невероятно интимный секрет. Их тайна витала между ними, как запах гари после аварии — неприятный, заметный для них, но невидимый для всего остального мира, продолжавшего вертеться вокруг со своими гонками, очками и светскими ужинами.

***

             Лифт плавно поднимался, мягко гудя. Зеркальные стены отражали их уставшие лица и чуть скованную близость. Ландо прислонился к поручню, его взгляд скользнул по Оскару, который стоял, слегка отставив одну ногу, будто стараясь распределить вес иначе. — Дойдёшь до номера? — спросил Ландо, его голос в замкнутом пространстве звучал тише, но отчётливее. Оскар слабо улыбнулся, глядя на индикатор этажей. — Боюсь, тебе придётся меня немного подстраховать. Как минимум, дверь открыть. — Справимся, — просто сказал Ландо. Когда дверь в номер закрылась, Оскар, не скрывая облегчения, почти доковылял до кровати и осторожно, с подавленным стоном, лёг на живот. Прохладная ткань простыни была благословением для разгорячённой кожи. Боль была глухой, тёплой, разлитой — неприятной, но… своей. Той, что он выбрал. Той, что была неразрывно связана с Ландо, с их безумием, с тем прорывом, что случился между ними. Он не жалел. Он принимал её, как принимал последствия любого своего решения на трассе — с пониманием цены. Тем временем из ванной доносился звук льющейся воды и шуршание упаковки. Оскар прикрыл глаза, прислушиваясь. Через несколько минут шаги приблизились. Ландо стоял у кровати, его руки были влажными. — Вставай, — мягко скомандовал он. — Только не резко. — Куда? — проворчал Оскар, не открывая глаз. — В ванну. Тёплая вода с солью. Я читал… это должно помочь мышцам. Снять воспаление. Оскар повернул голову и посмотрел на него. Ландо стоял, сдвинув брови, в его позе читалась та же сосредоточенная решимость, что и перед «процедурой» исправления, но без той леденящей отстранённости. — Ты что, гуглил «как ухаживать за напарником, которого трахнул слишком жёстко»? — слабо пошутил Оскар. Ландо не улыбнулся. Он лишь покачал головой. — Вставай, Оскар. Оскар вздохнул и, с помощью Ландо, поднялся. Каждый мускул кричал. Ландо обхватил его за талию, взяв большую часть веса на себя, и короткими, медленными шагами повёл в ванную комнату. Воздух там был влажным и пахло эвкалиптом. Большая глубокая ванна была наполнена почти до краёв тёплой, чуть замутнённой водой. На краю лежало мягкое банное полотенце. — Сам залезешь? — спросил Ландо, всё ещё придерживая его. — С твоей помощью. Ландо помог ему снять остатки одежды, его движения были практичными, быстрыми, без намёка на смущение. Он поддерживал Оскара, пока тот с тихим, блаженным стоном не погрузился в воду по плечи. Тепло мгновенно обволокло тело, начав мягко расслаблять зажатые, ноющие мышцы. Оскар закрыл глаза, откинув голову на край ванны. — Боже… это гениально. Он услышал, как Ландо снимает с себя футболку и джинсы. Потом осторожное движение воды рядом. Ландо вошёл в ванну и устроился сзади, широко расставив ноги по бокам от Оскара. — Прислоняйся, — сказал он просто. Оскар медленно, позволив воде поддерживать своё тело, откинулся назад. Его спина коснулась тёплой, твёрдой груди Ландо. Идеальная опора. Он почувствовал, как руки Ландо осторожно легли ему на плечи под водой, большие пальцы начали медленно, с невероятным знанием дела, разминать узлы напряжения у оснований шеи. — Ты и правда читал, — прошептал Оскар, его голос почти потерялся в тихом плеске воды. — Молчи и расслабляйся, — ответил Ландо, но в его голосе не было раздражения. Была лишь сосредоточенность на своей новой задаче — задаче исцеления. Они лежали так в тишине, нарушаемой лишь лёгким звуком воды и их дыханием. Боль, та острая, жгучая память о прошлой ночи, под воздействием тепла и этих уверенных рук начала медленно отступать, превращаясь в далёкий, глухой фон. На её место приходило что-то другое. Не эротическое возбуждение, а глубокая, почти детская безопасность. Чувство, что его держат. Не только физически. Что за него сейчас отвечают. Что его странность, его боль, его уязвимость — всё это не просто принято, а обернулось этой тихой, интимной заботой. — Только если с тобой, — вдруг, почти неосознанно, выдохнул Оскар, повторив свои слова, сказанные раньше. Руки Ландо на его плечах на мгновение замерли. Потом одна из них поднялась из воды и легла ему на мокрые волосы, нежно проведя по ним. — Иначе и быть не может, — тихо ответил Ландо. — Больше ни с кем. Это не была клятва. Это была констатация факта, столь же неоспоримого, как законы физики на трассе. Их вселенная, со всеми её изломами и болью, была общей. И в ней находилось место не только страсти и одержимости, но и вот этому — тихому отступлению в тёплую воду, где один мог быть слабым, а другой — сильным, просто чтобы держать его на плаву. Оскар закрыл глаза, полностью отдавшись теплу, воде и опоре за своей спиной. Впервые за долгое время его разум, обычно разрывающийся между гонками и навязчивыми мыслями, был совершенно пуст и спокоен. Он просто был. И Ландо был с ним. Этого было достаточно. Больше, чем достаточно.