Когда закончится метель

      Жар спадает. Чимин выжимает лоскутки рубашки, которую должен был дошить до конца недели, и вешает их ближе к камину. Пугаясь безделья и мыслей, лезущих в голову следом, Чимин находит себе занятие и переворачивает дом. Опустошает кухонный шкаф с продуктами, вычищает и расставляет всё с исключительной аккуратностью. Выметает пыль в каждой щели. Бросает щепки с рабочего стола в огонь, расставляет инструменты и брусочки. Заглядывает в сундук с одеждой, с чем-то подозрительно смахивающим на раздражения понимая — всё аккуратно сложено.              Над ним, правда, замирает.              Одежда пахнет Юнги. Маняще и зазывающе. И если уткнуться носом в шею спящего Юнги Чимин никогда не посмеет, то с тканью сделать это проще. Но. Нет. Конечно, конечно, нет. Чимин закрывает крышку, ощущая, как горят щёки и сводит в груди. Он… он не должен пересекать чёрту.              Юнги не возразил, когда Чимин сообщил, что их больше ничего не связывает.              Отдраив до блеска пол и всё, что вообще можно было отдраить, Чимин остаётся без дела. Поэтому лезет под стол и заглядывает в сундучок под ним. Чтобы застыть. Деревянные игрушки. Самые обычные. Он сам с таким игрался всё своё детство. Так это… это как вообще? В будние дни Юнги отнимает жизни, а в свободное время вырезает маленькие, прелестные копии этих самых животных? Чимин крутит в руках волчонка. Зайчика. На самом деле… они бы неплохо смотрелись где-нибудь на подоконнике. На кухне.              На детской… детской колыбельке.              Осторожно закрыв сундук, Чимин ставит его на место.              Садится перед камином, ощущая себя наконец-то вымотанным и слышит шорох. Юнги просыпается. Моргает сонно, немного потерянно. Не находя в себе смелости смотреть ему в глаза, Чимин молча подтаскивает к кровати стул, кладёт на него тарелку с супом и чай. Юнги уже сидит, когда тот протягивает ложку под растерянный взгляд.              Юнги смотрит на неё. На еду. На Чимина.              — Тебе надо поесть, — просто говорит Чимин, усаживаясь чуть дальше на кровать.              Юнги открывает рот. Закрывает. В итоге берёт в руку тарелку супа и начинает есть. Сначала неторопливо, потом — чуть быстрее. Ему… ему нравится, — понимает Чимин. Он ёрзает на кровати, спрашивая:              — Как ты себя чувствуешь?              — Лучше, — Юнги мешает остатки супа ложкой. Говорит, не поднимая ресниц: — Я доставил хлопот.              — Нет. Вовсе нет, — торопливо уверяет Чимин, качая головой. Подталкивает к Юнги чашку поближе. — Выпей чай. Он правда помогает.              К тому моменту, как Чимин убирает посуду, уже темнеет. Он робко проверяет температуру Юнги, который лишь слегка напрягается от его прикосновения, но избежать пытается разве только взгляда. Следующий час они проводят в тишине: Чимин моет посуду, шьёт в свете от камина, а Юнги лежит на кровати, никак не комментируя небольшие, но заметные изменения в доме. Когда завыванья ветра за окном становятся громче, сидеть на полу становится неуютно. Чимин поднимает глаза. Видит, что Юнги спит, и только тогда решается лечь следом.              Глаза приковывается к чужому лицу, будто не к нему сегодня взгляд возвращался сотни раз. Дыхание Юнги ровное, спокойное. Беспокойство, копошащееся под рёбрами, заставляет вновь ощупать лоб.              Но сердце вылезает из груди и шмякается со скулежом на пол, скатившись с кровати, потому что рука до лица не доходит — оказывается перехваченной. Чимин удивлённо вздыхает, распахивая глаза. Юнги, напротив, их даже не открывает, продолжая сжимать руку Чимина. Только размыкает губы, когда говорит спокойно:              — Ты спать собираешься сегодня?              Боже. Он слышал все его вздохи, ахи, ёрзанье и…              — Прости, — шепчет Чимин, вытягивая запястья. Торопливо отвернувшись, он жмётся лицом щекой в подушку, кусает губу и проглатывает скулёж.              В поле зрения внезапно появляется широкая ладонь, сжимающая одеяло. Точнее натягивающее его повыше, до самого носа Чими… до самого носа Чимина?! Чимин растерянно вздыхает, когда одеяло ощутимо тяжелеет от веса мехов, которыми его накрывают поверх одеяла, подтягивая их повыше.              — Холодно, — звучит сзади. — А дом быстро остынет, если не следить ночью за огнём. И не отползай далеко. Вчера ты чуть не свалился.              Начинают гореть даже кончики ушей. Чимин шепчет:              — Ладно.              И ещё долго не может уснуть.       

***

      Пару минут назад он обнаружил себя под боком Юнги. Подавил ошеломлённый писк, слегка отодвинулся в панике, моментально согнавшей намёк на сонливость, но застыл, ощутив сквозь тонкую ткань туники тёплую тяжесть. Ладонь Юнги на талии ощущалась приятно. Хотелось, чтобы она поползла выше. Огладила спину. Потом ниже, по бедру. Может, Юнги бы сжал пальцы вокруг ягодицы, притянул к себе и…              Чимин жмурится, чувствуя, как обжигает щёки.              Но желание не сходит на нет. Какого бы это было: оказаться в его руках. Почувствовать, что Мин Юнги хочет тебя трогать, гладить, прижимать. А ты выгибаешься навстречу, изломанный, изнывающий, и позволяешь ему всё, что он хочет.              Только он ничего не хочет. Юнги даже не смотрел на него дольше пары секунд, что уж говорить о большем?              Чимин стыдливо закусывает губу.              С другой стороны… он будто стал менее отчуждённым. Ледяная стена вокруг него дала трещину, ведь так? Так же?              Он не знает, сколько так лежит, упиваясь болезненной надеждой, но в итоге приходится встать — надо развести огонь. Дома холодно. Поправив одеяло на Юнги, Чимин ёжится, торопливо одеваясь и мечтая вернуться обратно в тёплое, приятно пахнущее гнёздышко. Он тихонько разжигает огонь, готовит еду и сидит у камина, пока она варится — поглядывает на спящего Юнги и греется.              Юнги просыпается, когда Чимин расставляет еду. Привстаёт на кровати, удивлённо глядя сначала на еду, потом — на огонь и, наконец, на Чимина. Тот ставит тарелку на стул, который передвигает к кровати, и робко спрашивает:              — Я приготовил поесть. Будешь?              — Тебе не стоило так утруждаться, — хрипло бормочет Юнги, откидывая одеяло в сторону. Он садится. — Надо было разбудить меня. Я бы помог.              — Ты болеешь. Тебе нужно было поспать, — тихонько возражает Чимин, присаживаясь рядом. Он берёт свою тарелку на руки. — Как самочувствие?              — Всё отлично. Спасибо.              Они едят в тишине. Пока вдруг рука Юнги с ложкой не застывает. Он кладёт её обратно. И говорит глухо:              — Он не вынудил меня.              — Что?              — Вожак. Он не вынудил меня согласиться.              Чимин кладёт еду на стул — руки начинают дрожать. Он низко опускает голову, царапает ногтями кутикулу на пальцах. Не вынудил. Он так много думал, пытался найти объяснение, нашёл, а Юнги говорит, что вожак его не вынудил?              — Тогда почему? — выходит совсем жалко, но Чимин не пытается скрыть горечь: — Я просто не понимаю. Если ты мог тогда развернуться и уйти, заявив, что… ошибся. Что истинность ничего для тебя не значит. Почему ты этого не сделал? — он поворачивается к Юнги.              Тот смотрит не на него — исключительно вниз.              — А если она что-то значит, почему… — запинается. Требуется собраться, чтобы выдохнуть тихо, звуча отвратительно, предательски жалко: — Ты просто делаешь вид, что ухаживаешь за мной, но ничего не изменилось. Три месяца прошло.              Голос совсем падает. Только вопреки этому из груди наружу рвётся со всей накопленной обидой:              — Ты даже не попытался. Ни разу.              И Чимину даже не стыдно за это.              Почему?              — Это… сложно.              — Так объясни.              Юнги хмурится. И — молчит.              Закусив щёку изнутри до боли, Чимин прикрывает глаза и ждёт ответа. Ждёт долга, пока вдруг не вспоминает: Юнги никогда не бывает с ним груб. Только холоден. Он не обижал Чимина намеренно. На самом деле всё предельно просто, просто он никогда не скажет, что, вопреки их истинности, Чимин…              — Я просто… я просто не нравлюсь тебе, верно? — шепчет. Голос дрожит. — Ты не хочешь, чтобы я был твоим омегой. Вот и всё.              И проклятье. Это так, так унизительно. Даже если решил произнести это вслух он сам. Юнги, наверное, ждал, что начнёт испытывать к нему симпатию. Они же истинные. Но не начал. Всё просто. Втянув воздух под резь в глазах, Чимин пытается встать и рвануть прочь из дома, но Юнги не даёт — сжимает за локоть, тянет обратно и смотрит, как никогда раньше — прямо. Открыто.              — У меня был омега, когда я тебя пометил.              И сердце ухает вниз.              — Что?              — У нас не было серьёзных отношений. Мы просто… просто проводили вместе время, — уклончиво говорит Юнги. Но Чимин отчётливо понимает, что он имел в виду, и невольно дёргается назад. — Я говорю, чтобы ты понял. Я не собирался ухаживать ни за ним, ни за кем-то другим.              — Но тогда почему ты заявил перед вожаком, что хочешь за мной ухаживать?              — По той же причине, по которой укусил.              — Ты думал, что раз я твой истинный, ты захочешь… создать семью?              — Нет, — незамедлительно отвечает. Потом плечи опускаются. — Не знаю. Я…              Рука, сжимающая локоть, слабеет. Протяжно вздохнув, Юнги протирает лицо руками.              — Мой младший брат хотел ухаживать за тобой.              Слова прилетают камнем по затылку. Чимин слабо сипит, почти уверенный, что ослышался:              — Младший брат?              — Икдже.              Икдже? Этот шумный и весёлый альфа, часто заглядывающий к госпоже Ли и увязывающийся за ними с Тэхёном до общежития? Он…              — Он твой брат?              Почему ему никто не сказал? Юнги упирается локтями в разведённые колени и цепляет руку перед собой в замок. Смотрит исключительно на них, когда безразлично поясняет:              — По матери. От её второго альфы.              — Твой отец, получается…              — Погиб. Вероятно.              Вероятно?              — Его изгнали больше... уже больше двадцати лет назад.              Чимин оглушённо молчит. Не знает, что сказать. Язык плохо слушается, когда он выдавливает:              — Что… он сделал?              Юнги отвечает не сразу: открывает было рот, но одёргивает себя.              — Неважно.              — Брат и мама… разозлились на тебя?              И вдруг. Юнги криво усмехается, издавая смешок.              — Можно сказать и так.              Луна.              — Мне жаль, — шепчет Чимин, изламывая брови. — Мне очень-очень жаль.              Он тянется к плечу Юнги, но одёргивает руку. Сжимает в кулак, осознавая — из них двоих только для него истинность оказалась подарком и подарила надежду. Юнги она испортила спокойную жизнь.              — Прости.              В него прилетает непонятный взгляд. Чимин торопливо отворачивается, трусливо опуская глаза.              — За что ты извиняешься?              Чимин водит ногтем большего пальца по другим. Цепляет уже истерзанную кутикулу, царапает, рвёт кожицу, тянет, вдавливает до тянущей боли, чуть-чуть притупляющей зуд под кожей и прекращающейся. В тот момент, когда вдруг руку накрывает широкая ладонь и сжимает.              — Прекрати.              От удивления Чимин вскидывает лицо. Замирает пойманным оленёнком под требовательный, мрачный взгляд. И мямлит, оправдываясь:              — Я не хотел, чтобы из-за меня…              — И у нас и так были непростые отношения, — перебивает его Юнги, хмурясь только сильнее. — Я тебя ни в чём не виню.              Кивнув, Чимин пытается вздохнуть ровно и спокойно. Не получается. Только в глазах плывёт мир и в глотку забивается ком. Это вина? Стыд? Горечь? Может, именно она? Едкая, проедающая до самых костей горечь. За себя, оказавшегося в такой ситуации. За Юнги, которого лишения начали преследовать за много лет до того, как начали преследовать Чимина. Он должен был обрадоваться Чимину, он…              Всхлипнув, Чимин рвётся вперёд.              Не давая себе думать, сомневаться — просто берёт и тянется к Юнги, которого крепко обнимает, не зная даже кого из них двоих он пытается утешить: себя или всё же Юнги.              Юнги каменеет.              Не шевелится.              Чимин льнёт ближе, обнимает крепче, но — ничего. В руках будто глыба. Которой, быть может, не нужны ни объятья, ни утешение, ни сам Чимин. Он дёргается было обратно, когда широкая ладонь давит, прижимая обратно.              Юнги обнимает его в ответ.              Чимин плачет.              А в голове из раза в раз крутится, поочередно сменяясь: прости меня, мне жаль.       

***

      Всё случилось неожиданно.              Сначала они порвали его в клочья.              Разумеется, не с ходу: после нападения на стаю Зелёной горы был дан приказ сначала допрашивать любых чужаков и лишь потом вырывать глотку. Даже если было сомнительно, что к ним посмеет кто-то сунуться — слава шла далеко впереди них, ни одна из стай не горела желанием с ними связываться.              Вкус чужой крови, — металлический, волчий, — неприятно лип к языку и зубам, сколько бы Юнги не полоскал рот. Он толкнулся языком в щеку, морщась, и неторопливо побрёл в сторону своей хижины, слушая скрип снега и завывания поднимающегося ветра — кажется, надвигалась метель. Чудесно. Самое то, чтобы прийти в пустой и холодный дом после того, как выковыривал из зубов чьи-то сухожилия.              Ближе к дверям к носу подобрался неуловимый, дразняще-сладкий запах распускающихся цветов. Юнги невольно остановился.              Нет.              Вряд ли. Быть не может. Он просто бредит. Снова.              Внутри он примёрз к полу. Сначала из-за запаха, отчего-то пробравшегося в каждую щель дома. А потом из-за тихих звуков и равномерного дыхания. И, блять, ну нет. Дома холодно, дверь не закрыта на засов, не может быть, чтобы Чимин был тут. Он себя в этом почти убедил. А потом, глубоко вздохнув, опустил взгляд.              И с губ сорвался нервный смешок. Он не спятил: крошечная фигурка, свернувшаяся в клубочек перед потухшим камином, спокойно сопела.              Юнги собирался его разбудить. Правда. Подошёл. Потянулся. И нерешительно замер, не понимая — почему конечности сковало после короткого взгляда на безмятежное личико. Рвано выдохнув, он сел на кровать. Откинулся назад, вжимаясь затылком в перину и думая о том, что этот мальчик приносил… — Юнги закрыл глаза — ебейший кавардак.              Они — очевидно, откровенно, просто до абсурдного отчётливо — не подходили друг другу. Юнги пытался как-то состыковать себя и этого мальчишку. Не выходило. Чтобы он и этот малолетний, наивный и неловкий омега? Цепляющийся за него исключительно из-за истинности?              Этой мерзкой одержимости запахом друг друга, которая ощущалась, как брошенная кость.              Которую Чимин, — голодный, умирающий, лишённый внимания альф — побежал грызть, пока Юнги остался стоять. Беспомощный. Злой.              Он не хотел быть для кого-то жалкой подачкой.              Юнги не нужно было отчаяние. Не нужен был омега, заглядывающий ему в рот, не знающий, что сказать, куда деть руки и глаза. Которого хотелось только встряхнуть и попросить: прекрати, блять, так пытаться мне угодить.              Закрой рот. Успокойся.              Пожалуйста.              Потому что я не знаю, что должен делать.              Юнги порывался пойти к вожаку и сказать правду: ему не нужны эти отношения, их пресловутая истинность ни на что не влияет, пусть омега найдёт себе кого-то более подходящего. Загвоздка была в том, что на кое-что истинность влияла: в противовес всем доводам рассудка, собственному раздражению и фактам Юнги ужасно, безумно, просто по животному злился, когда мысленно не добавлял к имени Чимина «мой».              И это было почти смешно: вся его жизнь, все положенные старания, все ебучие годы дисциплины — всё привело его к этому?              К повторению.              Нисколько не удивлённому взгляду матери. Оскалу Икдже, бросившегося на него с кулаками. Злобным крикам Кихёна. Шёпоткам и кривым взглядам тех, кто знал всё и знал отца. Вожаку, который не сразу поверил своим глазам. К стойкому ощущение грёбаной петли на шее, которую неуверенно подали ему крошечные пальчики, проводили полные робкой надежды глаза, а он, желая завыть и убиться, надел и затянул её сам.              А теперь давился безысходностью.              Захлёбывался упоительным, до отвращения прекрасным ароматом цветов.              И где-то между привычным раздражением и дикой усталостью после патруля и охоты… Юнги заснул. Проснулся в полутьме, думая: нет. Не может быть.              Не может, блять, быть.              Прошло несколько часов. На улице лютая метель, из-под которой через неделю придётся откапывать трупы, если кто-то из поселения высунулся наружу. Чимин не высунулся. Чимин вообще не просыпался — продолжал спать, сжавшись в комок от холода.              Ощущение петли стало осязаемым.              Просто игнорировать Чимина, когда пелена бесконечного снега отрезала от вас двоих весь мир, оказалось трудно. Всё усугублялось тем, что Чимин старался. Вдавливал тоненькую иголочку в сердце каждый раз, когда смотрел своими полными надежды глазами. Будто не видел: нет. Я не могу тебе этого дать. Не способен. Не хочу.              Ты ждал не меня.              Мне не нужен твой отчаянный страх снова оказаться отвергнутым. Снова не быть одному.              Потом случилось оно:              — Вчера я пришёл сказать, что нам не обязательно становиться парой.              Должно было прийти облегчение. Юнги сидел, не оборачиваясь, не двигаясь, ожидая. Но оно не пришло. Оно просто, блять, не пришло. И ни одного, ни одного грёбаного объяснения этому Юнги не мог найти. На секунду закралась мысль: пусть Чимин идёт. Закралась и сдохла, растерзанная самим Юнги ровно в тот миг, когда Чимин шагнул к двери. Наверное, потому что Чимин просто не дойдёт до поселения, и его смерть будет на совести Юнги.              Наверное, — думал Юнги, каменея от ощущения тёплой ладошки на лбу.              И на предложении сварить чай, которая подразумевало, что Чимин останется, Юнги просто… сдался. И вся слабость, накатывающая на него с вечера, погребла под собой и не оставила никаких сил раздражаться. Он захлопнул пасть, закрыл глаза и решил: пусть Чимин делает то, что хочет, лишь бы не полез на улицу.              И Чимин сделал самое чудовищное, что мог.              Решил заботиться о нём.              Заботиться, блять.              …это было странно. Как минимум потому что внимание Чимина не ощущалось назойливым, а собственная слабость перестала быть тошнотворно мерзкой.              Когда внутри начала теплиться благодарность, а Юнги ел еду, приготовленную для него, впервые с момента забега он чувствовал, что… возможно, только может быть, но он, вероятно… ошибался. Они, оказывается, могли просто молчать по-тихому, спокойно. А Чимин рядом мог ощущаться будто бы… будто бы почти… почти правильно. И, возможно, это была просто благодарность, но Юнги дёрнуло признаться, просто чтобы Чимин знал — его не навязала Юнги стая:              — Он не вынуждал меня.              В общем, никаких откровений больше не предполагалось — Юнги бы стоило для начала свыкнуться со странным трепыханьем сердца, сопровождавшим его весь день. Но прозвучало сломленное «ты даже не попытался». И да. Ведь правда. Не попытался. Юнги не стал отрицать. Но он смог слушать, как чужой голос срывается от слёз, не выдержал, что прозвучало отчего-то возмутившее «я просто не нравлюсь тебе, да?» и с собственных губ начали срываться ты-только-не-плачь-признания. Колючие, исцарапывающиеся всё, прежде чем скатиться к кончу языка и сорваться прочь.              Это должно было успокоить Чимина. Объяснить. Не заставить лепетать нечто, до тошноты смахивающее на извинения, и уже тем более — рыдать.              А он ведь зарыдал.              Прижался, заставив всем телом ощутить, как дрожит его хрупкая фигурка. Спустя минут пять прекратил плакать, спустя ещё десять — вздрагивать, а спустя ещё семь начал елозить, смущаясь. Юнги выпустил его из — подумать только, это правда было? — объятий. Увидел немой а-что-теперь-будет-вопрос в опухших глазах, которые, впрочем, быстро опустили вниз. День прошёл тихо. Без лишних разговоров. Да и… без каких-либо разговоров вообще, если честно — просто незаметно подкралась ночь, а утром Юнги — снова — обнаружил это.              Чимина в своих объятьях.              Проснувшегося Чимина.              Проснувшегося Чимина в своих объятьях, который притворяется, что спит.              И в какой-то момент мысли отшибает от осознания реальности происходящего, а тело шлёт нахрен и продолжает неподвижно лежать. Всем этим Юнги невольно напоминаем себе то, что предпочитал игнорировать: Чимин прехорошенький.              Черты лица, глаза, носик, губы.              Он плохо притворяется: глаза закрыты, но пушистые реснички трепещут; бледные щёки цветут алым, а грудь часто поднимается и опускается, хотя он старается лежать неподвижно. Он стройный, тёплый, живой и безумно приятно пахнущий. Можно прямо сейчас нависнуть сверху и вжать стройное тело в перину, позволив чешущимся рукам трогать, сжимать, гладить.              Чимин не откажет.              Это, пожалуй, бьёт под дых.              Хах. Подумать только, да? У Юнги в постели лежит на редкость миловидный омега. Первый, кто оказался здесь до того, как в нём побывал узел.              Мысли расползаются опасными, ползучими змеями. Юнги останавливает себя. Торопливо убирается из постели, подальше от Чимина, разводит огонь и выскакивает в сарай. Опускает топор изо всех сил, раскалывает дерево. Дрова собираются у ног привычной кучей, которую он избегал делать пару дней, чтобы у него оставался повод сбегать от маленького омеги, даже в глаза ему глядящему с робостью, и не чувствовать себя при этом придурком.              Раздаётся методичный треск, топор прокалывает дерево, застревает в огромном пне, оставляет глубокие зарубки. А Юнги рубит, рубит, рубит и, когда лезвие вновь заходит слишком глубоко, оставляет его и валится сгорбленной фигурой рядом.              Юнги знает: когда он вернётся, Чимин уже оденется и будет старательно делать вид, что не лежал в его объятьях, из которых даже не думал выпутывать ни пока Юнги спал, ни после. И это, кажется, устраивало их обоих. Потому что где-то там за напряжением, глухим, почти утихшим раздражением, близость Чимина была…              Приятной.              Правильной.              Ему бы радоваться, но глубоко внутри что-то неприятно копошится. Шепчет про истинность. Брошенную кость. Подачку. Отчаяние. Наверное, это уже почти сдохнувшее стремление доказать — всем, маме, себе, — что нет. Я не такой же.              Выдохнув, Юнги наклоняется ниже и с нажимом проводит по задней части шеи, к волосам. Смотрит на свисающие тёмные пряди, на ноги. Не он ли давно решил, что похуй уже на них всех? Человеческое общество вызывало у него уныние, едкое раздражение. Эта кучка непоследовательных, недалёких ублюдков, круг интересов которых…              — Юнги?              И что-то раскалывается.              Юнги поднимает глаза. Чимин стоит у дверей. Умытый, взъерошенный и смущённый.              — Доброе утро. Тебя… долго не было.              — Я отдыхал.              — Тебе не холодно?              Снова. Не раздражение, а лишь осознание — Чимин, вроде как, беспокоится.              — Я уже закончил, — Юнги встаёт. Прихватывает топор и точило, а Чимин мнётся, заламывая руки. На них взгляд невольно останавливается. Когда Чимин сильно нервничает, он дерёт себе кожу ногтями. Но нет. Сейчас ногти не скребутся. Только пальцы гнутся чрезмерно сильно. — Что-то не так?              — Нет. Я просто хотел приготовить завтрак. И, кажется, мясо кончилось.              Ты запасал их на одного, а здесь жил пару дней ещё и я, теперь нам нечего есть, — мысленно добавляет вместо него Юнги. Ещё один факт о Пак Чимине: ему всё время за что-то стыдно или неловко.              — Свежее мясо ещё есть, если надоест — в сарае подвешено ещё и вяленое, его я на зиму запас много. К тому же до Логова недалеко, а там хранится еда как раз для таких случаев.              Напряжённая линия чужих плеч опускается.              — Логово разве не пустует?              — Нет. Некоторые охотники предпочитают перебираться туда на зимовку.              Чтобы не проводить зиму в одиночестве, например. Юнги время от времени тоже захаживал. Даже на него стены иногда давили, а тишина становилась оглушительной.              — О, — глазки Чимина округляются. Он кивает. — Хорошо.              — Что ты хотел приготовить?              — Тушёное мясо.              — Я принесу мясо. Всё остальное есть? — дождавшись кивка, Юнги равняется с Чимином. — Иди пока домой.              Когда Юнги пару минут спустя говорит, что может помочь с готовкой, ответом становится застенчивый кивок. Но глаза, недоверчиво распахнувшиеся секунду назад, начинают блестеть. Чимин становится рядышком у кухонного стола.              — Я могу приготовить мясо как в нашей стае. Меня ещё прабабушка научила, когда жива была. Думаю, тебе понравится. Если ты не против.              — Просто скажи, что мне делать.              Обрадовавшись, Чимин воодушевлённо принимается за дело, попутно объясняя, чем ему можно помочь. То, что Чимин вкусно готовит, Юнги выяснить успел. Но наблюдать и смотреть вблизи за уверенными движения не одно и то же.              — Ты любишь готовить, да?              Почему-то Чимин удивлённо замирает, так и не дорезав мясо. Потом склоняет голову набок и — внезапно — улыбается. Мир замирает в это мгновение, сужаясь до робкой улыбки, озаряющей красивые глазки. Ему идёт.              И что-то надрывается внутри: «Он просто рад, что ты им интересуешься, придурок».              — Нет. Я люблю вкусно поесть. Поэтому пришлось учиться готовить.              Юнги будто со стороны смотрит, как усмехается.              — У тебя хорошо получается.              — Есть или готовить?              Позабавившись, Юнги хмыкает. А Чимин болтливее, чем он думал, верно?              — На самом деле, у нас не было столовой. Мама часто задерживалась на работе. Или меня оставляли с детьми сестры. Кто-то должен был готовить. Иногда помогал отец, если пораньше возвращался с охоты. Брата уломать было сложно.              — Твой отец был охотником?              Он видел отца Чимина — сдержанный, хмурый мужчина, окинувший его пытливым взглядом дважды: когда Юнги принёс Чимина в лазарет, и когда он привёл Чимина уже с меткой. Они не пересекались особо, на семейные ужины никто Юнги не звал — в общем, его всё устраивала. Но о семье Чимина он знал не очень много, кроме того, кто и где из них работает. Только младший брат, будучи охотником, часто попадался ему на глаза и сверлил заинтересованным взглядом, который Юнги упорно не замечал.              — Да. Потом… он пострадал во время стычки с чужаком, который что-то разнюхивал на территории стаи. Тот оказался сильнее, — голос Чимина становится тише. — У отца были тяжёлые ранения — глубокие раны, отсутствующие куски плоти, сломанные в нескольких местах ноги. Лекарь Чон сказал, что вряд ли отец выживет. И сможет превращаться и охотиться, даже если да.              — Но он выжил.              — Да. Он больше не может без усилий превращаться в волка или патрулировать, но, — он звучит уже бодрее, — хотя ему тяжело ходить, он стал хорошим плотником и может много чего смастерить.              — Твоя семья довольна жизнью в стае?              Чимин отвечает не сразу.              — Конечно. Здесь безопасно.              На последнем голос надламывается. Юнги вскидывает брови, глядя на притихшего Чимина. Тот не замечает, продолжая:              — Можно не беспокоиться о том, что мы останемся голодными. Много хорошей одежды и посуды. Большие дома. Просто… было не легко привыкнуть.              — Ты бы хотел вернуться? — вопрос срывается необдуманно.              Чимин смотрит на него, растерянно моргая. Потом качает головой:              — Нет. Мне было страшно и грустно уходить, но мне… здесь нравится.              Кивнув, Юнги возвращается к готовке. Что ж. Чем больше стая, тем проще выживать, чем больше сородичей, тем безопаснее тебе жить — это правило работает везде. Кому-то вроде Чимина место здесь, а не в горных ущельях, где на него будут взваливать чрезмерно много работы.              Когда они заканчивают с готовкой и ставят горшочек на огонь, их опять разводит по обе стороны дома: Чимин садится на облюбованное место у огня, а Юнги, подавив странный порыв сделать то же самое, отсаживается к себе за стол. Заканчивает точить всё, что находит в доме, и расставляет по местам, как тишину прерывает внезапный стук в дверь. Юнги открывает, и на пороге стоит предовольный и весёлый Сокджин.              — Мы все расчищаем снег на подступах к логову, не хочешь присоедини… — смотрит за спину Юнги, — ...тся. О. Ебать.              Закрыв глаза, Юнги вздыхает. Ебать? Серьёзно? И снег, значит, остановился уже. Он… хах. Он проморгал этот момент.              — Я выйду через пару минут.              — Мы собираемся вечером. Если ты не найдёшь себе занятие поинтереснее, конечно.              Юнги захлопывает перед его носом дверь, зная: через пару минут все будут чесать языками, потому что — о, Луна! — Юнги не киснет в одиночестве, а кувыркается с омегой. И да, с тем самым!              — Идиот, — раздражённо бросает, оборачиваясь. Чимин хлопает ресничками, торопливо пряча краснеющее лицо. И он почти уверен, что это плохая идея, но пока в воздухе не повисла опасная тишина, Юнги спрашивает: — Ты… хочешь вечером посидеть в Логове? Сегодня явно будет сбор.              — Я… наверное?              — Хорошо. Тогда я пойду помогу ребятам, вернусь через пару часов, и мы пойдём.              — Значит, когда вы расчистите дороги, мне надо будет выйти на работу, да?              Надо будет уйти, да?              Вопрос останавливает. Юнги некоторое время просто смотрит на то, как Чимин мнётся.              — Нет. Чем больше будет снега, тем сложнее его потом убирать. Мы расчищаем его время от времени, чтобы не быть отрезанными от Логова. Небо ещё не торопится проясняться, сомневаюсь, что всё позади.              Но я могу проводить тебя до общежития, если хочешь, — Юнги не говорит этого. Отчего-то уверенный: Чимин не хочет. Но не сможет сказать об этом прямо, а он… он тоже этого не хочет.              — Хорошо.              И Чимину почти удаётся скрыть облегчение в голосе.       

***

      Чимин с любопытством осматривается, стоит им оказаться на территории Логова, но спустя минуту уже жмётся поближе к Юнги, обнаружив, что он здесь единственный омега. Только не догадывается в том, что причина внимания далеко не в этом: он просто омега, из-за которого рядом с Икдже и Юнги было сложно находиться дольше пяти минут.              Им освобождают место за столом, Юнги наполняет тарелку Чимина жареным мясом, придвигает поближе эль и откидывается на спинку стула. Конечно, Чимин так или иначе привлекает внимание, и, конечно, к нему особо не лезут. Молодняк, в основном друзья Икдже, поглядывает с интересом, негромко переговариваются, а остальные только ехидно смотрят то на самого Юнги, то на притихшего Чимина.              Спустя часа полтора эль развязывает им язык:              — И какого с ним спать, Чимин-а?              Подавившись, Чимин кашляет. Ошарашенно таращится на ухмыляющегося Сокджина, а потом так же и на Юнги. Тот, раздражённо закатив глаза, роняет:              — Завались.              — Нет, нам интересно, — отмахивается, поворачиваясь к Чимину. — Мы как-то в лес вместе ночевали, и он чуть не придушил Хосока за то, что тот храпел.              Чимин краснеет. Конечно, он подумал о другом. Конечно, на это и был расчёт.              — Вряд ли хоть какой-то омега так храпит, как Хосок, — хмыкает Намджун.              — Если что, ты кричи. Мы все сбежимся тебе на помощь, — поддакивает откуда-то Хосок.              — Мало ли почему он кричит, — гаденько усмехается Сокджин. У Юнги начинает зудеть под пальцами. Возможно, не стоило сюда приходить. Им же хватит ума молчать про Икдже, да?              — Ещё одно слово — и будешь собирать зубы с пола.              — У, страшно. Он не шутит, к слову, — поясняет для Чимина. — С чувством юмора у него туго, как ты заметил.              — У тебя тоже не очень, — внезапно бормочет себе под нос Чимин.              Брови Сокджина взлетают. Намджун хохочет, хлопая его по спине. Юнги, с опозданием моргнув, ловит робкий взгляд Чимина. Щёки покраснели от эля (и смущения), глаза влажно поблёскивают, обкусанные губы припухли. Он очарователен. Что, конечно, видит не только Юнги. Ему вдруг кажется, что он привёл крошечного оленёнка на пиршество, в качестве главного блюда для своры голодных волков.              О, многие бы не отказались.              Если бы не присутствие Юнги, вокруг Чимина закружились бы стервятниками, в надежде урвать себе хотя бы один кусочек. И он не понимает. Даже не догадывается. Потому что, наверное, привык, что от него торопливо отводят взгляд, не учуяв запах.              — Твой омега согласен с тем, что ты не смешной, — вздыхает в итоге Сокджин.              — Может, не всем омегам по душе альфы, у которых язык без костей, — хмыкает Намджун. Сокджин ехидно склабится:              — Ты просто не знаешь, что этим языком без костей я могу проделать.              — Снова будешь рассказывать, как вылизывал у Енджуна? Избавь, — стонет Хосок.              — Енджун это тот, с сочной задницей? — присоединяется. — Не с ним ты провёл гон, Чанель?              — С ним.              — И?              — Визжал, как сучка.              — В смысле? — оживляется Хосок. — Ты серьёзно? Как ты его уломал?              В тот момент, когда Чимин поворачивается к Юнги с беспомощным лицом, тот без вопросов встаёт. Не прощается, вяло огрызается в ответ на сальную шуточку от Хосока, делает вид, что не замечает чуть более серьёзного взгляда, стоит Чимину отвернуться. На улице уже темно, начинает подниматься ветер. По первым ледяным дуновениям Юнги понимает — ночь будет холодной, если он не прекратится. Приходится взять Чимина за руку, когда от ветра их даже начинает слегка вести в сторону. До дома они добираются молча.              — Ложись спать. Я разожгу огонь и сделаю чай.              Чимин — замёрзший и потирающий щёки — послушно лезет под одеяло. Тревожно ёжится, когда очередной порыв ветра бьёт по дому, проникая через каждую щель. Юнги, поставив чай, молча достаёт из сундука дополнительные меха.              — В Логове… всегда так? — интересуется Чимину спустя пару минут, сжимая в руках дымящуюся чашку с чаем. Он сидит, откинувшись на спинку кровати и подложив подушку. Юнги присаживается на край постели, ближе к огню, и отпивает. Очередной порыв ветра врезается в дом, заползает внутрь. Огонь протестующе трещит, извергая тепло. Дома темно, кровать и лицо Чимина освещается только рыжим светом из камина.              — Почти.              Вообще-то поначалу Юнги было очень интересно слушать все эти сплетни. Особенно когда первый гон был недавно, а мысли так или иначе возвращались к тому, как бы снова завязывать узел. Со временем обсуждение того, кто лучше сосёт и у кого более упругая задница стали вызывать скуку — не то из-за того, что в половину случаев история была преувеличена, не то из-за того, что у Юнги самого появился опыт и своё любопытство он мог подпитывать непосредственно в постели.              Он не возражал быть слушателем.              Просто никогда не был и не собирался становиться рассказчиком.              К слову, Намджун ни разу ничем не хвастался. Внимания у него было более чем достаточно, но он либо ловко уходил от ответа, либо едва заметно краснел и отмалчивался. Хосок ебал всё, что можно было ебать, никогда не был против обсудить чей-то зад, но потом сошёлся с Минджи и начал предпочитать её компанию всему остальному. А у Сокджина около года назад появилась какая-та зазноба, предпочитающая водить его за нос, отчего тот страшно бесился. Ходил злобным почти год и только месяц как напоминал довольного кота. Только вот не заикнулся ни словом о том, в чём причина.              Или в ком.              Юнги замечал взгляды, брошенные украдкой в сторону одного высокого, темноволосого омеги, который, кажется, был ровесником Икдже.              Забавно. В какой-то момент все обзавелись омегами, Икдже попытался расквасить ему лицо из-за того, что это невольно сделал и Юнги, и пребывание в Логове перестало быть сносным. Юнги просто снова начал остро ощущать: он один. Снова.              Не то, чтобы его это не устраивает.              — Я видел игрушки, — вдруг робко признаётся Чимин. — В сундучке внизу.              — Мне нужно было как-то коротать время, — отвечает, пожимая плечами и поглядывая на огонь. — Учился на игрушках, их было проще вырезать.              — И ты их хранишь? Как память?              — Нет, — фыркает Юнги. Он не был сентиментальным. — Когда у меня начало получаться прилично, игрушек набралась дюжина. Я отдал их в ясли для щенков. С тех пор это стало… привычкой. Коротаю время, отдаю.              Рот Чимина складывается в кругленькое «о». Он ёрзает, крутит в руках кружку и выдыхает:              — Это… очень мило. Никогда бы не подумал.              Последнее заставляет Юнги выгнуть бровь, а Чимина — резко смутиться.              — Я хочу сказать… ты кажешься суровым. Будто думаешь только о серьёзных вещах.              — Например? — иронично интересуется Юнги.              — Охота? Патрулирование? Чужаки?              Это даже несколько оскорбляет. Хотя… да. Забавно.              — Охота, патрулирование и чужаки требуют сосредоточенности и серьёзности. Они бы и тебе не помешали. Меньше бы протыкал посетителей иголкой.              Чимин сводит бровки.              — Я не протыкал.              — Протыкал. Когда брал у меня мерки, и госпожи Ли не было.              — Неправда, — он выдвигает вперёд подбородок. С неожиданным упрямством, огоньком в глазах. Юнги вдруг понимает, что ему нравится видеть этот взгляд. И слышать полуобвинительный тон тоже: — Ты даже ни разу не вздрогнул.              — Одиннадцать, — неторопливо сообщает Юнги. — Ты уколол меня иглой одиннадцать раз.              До Чимина доходит — Юнги не врёт. Он идёт пятнами, недоверчиво хмурясь. И, наконец, надувшись, расстроенно ворчит:              — Мог бы сказать.              — Ты и так выглядел так, будто готов был разрыдаться.              — Я волновался, — возмущённо вскидывается Чимин.              — Каждый раз, когда я заходил. Да. Я заметил.              Юнги не планировал это говорить. Лишь потом понял, что слова прозвучали снисходительно и насмешливо. Заставили Чимина захлопнуть рот и зардеться. Уткнуться взглядом в пол. И не сразу, но его плечики опускаются. Юнги поджимает губы. Он… не хотел.              — Я выглядел глупо, да?              — Нет, — Юнги медлит, наблюдая за сгорбившейся фигуркой. Кусает щёку изнутри. Отводит взгляд к огню. — Это… было мило.              Он не видит реакцию Чимина. Но чувствует, как запах расцветает сладостью, дразнит манящими нотками, вызывая урчанье где-то в глубине нутра Юнги. Чимин, на самом деле, пах слабо. Всё ещё. Обычно запах омеги цеплялся за одежду и оставался на ней, стоило ему постоять рядом или коснуться ткани, и держался несколько часов. Если ткань специально натирали — запах держался днями, иногда — неделями. Аромат Чимина же был неуловим. И нужно было находится рядом, чтобы его распознать.              С другой стороны… Чимин вообще пах. Когда Юнги увидел его в первый раз, он ощутил запах щенка с намёком на цветок. И лишь когда нёс, слушая тихие всхлипы, уловил, что что-то не так. Решил, что перед ним истощенный, выбитый из сил щенок, у которого на носу цикл. Встреча в лазарете дала понять, что нет, это не совсем щенок. Ни лицо, ни даже тело — худенькое, слабое — не были уже щеньячими, как показалось в первый раз. Поэтому он прямо спросил у лекаря:              — Почему тот омега не пахнет?              Тот на миг вытаращился, забыв, что что-то ищет: потому что чтобы Юнги? Лез не в своё дело?              — Последствия волчьего аконита, — тем не менее ответил Хаджун.              Иногда его давали при необходимости: например, если кто-то с сильными ранами застрял в переходном состоянии между волком и человеком, и не мог завершить превращение. Аконит подавлял волка. Но не без последствий. Иногда — кратковременный и просто неприятных, а иногда — нет.              — Может, запах к нему вернётся. Жалко мальчика. Красивый, — вздыхает Хаджун. — Но ни один альфа не сможет ухаживать за омегой с запахом щенка. А у него и течек нет.              Юнги поджал губы. Хаджун был прав. Запах Чимина кричал: больной ребёнок. Правда, Юнги всё равно смог тогда различить тонкий цветочный аромат, когда уходил. Слишком тонкий, чтобы решить, что ему не показалось в лазарете, в котором было полным-полно незнакомых волков, а этот мальчик и вовсе залез под одеяло. Сейчас стало понятно, что его ощутил только Юнги, но запах оказался слишком слабым, чтобы догадаться об истинности.              А Чимин, интересно…              — Как давно ты понял, что мы истинные?              Чимин растерянно хлопает ресницами.              — В лазарете.              Как Юнги и предполагал: в их первую встречу Чимин едва был в сознании, а после начал смущаться и не мог смотреть в глаза. Его интерес был очевиден. Истинность объясняла, откуда он взялся. И он не сказал Юнги. Почему, интересно? Ждал, когда вернётся запах? Не знал, вернётся ли вообще? Юнги медлит. Подбирает некоторое время слова и всё же спрашивает:              — Что случилось, что тебе пришлось дать волчий аконит?              Взгляд Чимина стекленеет. Юнги успевает прикусить язык, отчего-то жалеет, и уж точно не ожидает услышать:              — Ничего. Мне никто не давал волчий аконит.              — Что?              — Мне никто его не давал, — повторяет Чимин. Он откладывает пустую чашку, притягивает согнутые колени к груди и обнимает их руками. Отводит взгляд. — Каждого, кто умеет менять облик, обязывают к охоте в маленьких стаях. К омегам в нашей это не относилось. Ко мне были… другие требования.              О, он даже знает какие: завести потомство с альфой, который тоже был одарённым, чтобы родились щенки, умеющие менять облик не только в полнолуние.              — Мне было шестнадцать, когда началась течка.              Юнги далеко не сразу понимает, к чему ведёт Чимин. Потому что шестнадцать? Омега в этом возрасте ребёнок независимо от того, щенок он ещё формально или уже нет.              — Я знал, что наш альфа-стаи сам выберет мне альфу. Обычно… выбор падал на тех, кто старше. Потому что они смогут обеспечить семью. И… слишком долго её ждали, — после этих слов Чимин замирает, глядя никуда, с полуоткрытым ртом. Добавляет шёпотом, пока Юнги сворачивает кишки: — А я не хотел. Ни с кем не хотел быть в паре.              Передёрнув плечами, Чимин смаргивает наваждение. Юнги стискивает челюсти, глядя на него, — такого маленького, хрупкого, — и невольно представляя его ещё меньше, ещё невиннее, будто ему шестнадцать. И к горлу подкатывает тошнота.              — Меня бы никто не спросил, поэтому я решил… подавить течку. Чтобы подольше казаться щенком.              Прикрыв глаза, Юнги молчит. Он знает, что будет дальше. Думает, что знает:              — Я пил настойку аконита, пил и снова пил, но ничего… ничего не происходило.              Снова и снова? Аконит, который называют волчьей смертью?              — Я чувствовал, что боль усиливается, что… происходит то, что должно. А в тот день я помогал маме с травами. Находился в кладовке, когда течка началась. И увидел настойку пустоцвета.              Пустоцвет подавлял запах. Если, конечно, его правильно выверить согласно весу того, кому его давать.              — Я решил, что… я знал, для чего она. Решил, что ничего не будет. Но перепутал эссенцию с настойкой.              Юнги каменеет.              — Оказывается, эссенцию собирали и обменивали на товары из стаи Речной Долины. Я выпил… больше половины. И… запах исчез.              У него вообще не должно было быть запаха. Странно, что он вообще, блять, остался жив.              — Течка остановилась. Её вообще больше с тех пор не было, — горько улыбается Чимин. Улыбка умирает сразу же. — Без течки я не мог понести щенка. Из-за аконита я… подавил волка. Не мог больше менять облик. Даже в полнолуние. Мне запретили приближаться к травам, отправили к портному, чтобы от меня был какой-то прок. Родители ужасно… рассердились и расстроились. И вожак сказал, что если я не стану снова нормальным, то… не имеет смысла подбирать мне кого-то из альф. Забавно, да?              На последнем Чимин давит всхлип и тянет руки к лицу, судорожно стирая покатившиеся слёзы. Улыбается.              — Я не хотел, чтобы за меня выбрали альфу. И случайно сделал так, что некого было выбирать уже мне.              Вот, значит, в чём причина его послушности и услужливости. Дело не в истинности. Не в том, что Чимин долгое время был лишён внимания со стороны альф. Нет. Он больше не идёт наперекор судьбе, потому что до ужаса боится повторения.              Юнги стискивает челюсти.              — Ты же понимаешь, что теперь к тебе вернулся запах? Ты не привязан ко мне, а волен выбирать любого альфу, который тебе понравится.              Чимин мечет в него лучше-бы-ты-меня-ударил-взгляд. Кусает задрожавшую губу, и не сразу находит силы, чтобы шепнуть:              — И ты… не хочешь, чтобы я выбирал тебя, верно?              Оказывается ли Юнги готов к вопросу? Нет. Он просто смотрит на это личико, изломанные бровки и опухшие глаза, и отвечает, признаваясь и Чимину, и себе:              — Нет, если ты выбираешь только потому что я твой истинный.              Потому что истинности недостаточно. История родителей и его существование, блять, живое тому подтверждение.              И он… он не сраная подачка.              Он не хочет быть выбранным, потому что выбирать было не из чего.              — Не думай, что я твоя последняя надежда на семью. Теперь тебе есть из кого выбирать.              Чимин молчит, глядя снизу-вверх с горьким непониманием.              А Юнги не может отвести от него взгляд, и думает: ты заслуживаешь лучшего. Луна, ты заслуживаешь только и только лучшего.              И Чимин ведь может уйти. Он был готов, он только ради этого здесь и появился — чтобы убедиться, что не нужен в качестве омеги. Неужели Юнги сейчас просто отпустит? Зная: Чимину может не повезти с альфой, он может согласится и на меньшее, когда, быть может, лучшее ему может дать и Юнги.              Он бы мог заботиться о Чимине. Мог бы дать всё — самый лучший дом, самые шикарные меха, самую хорошую одежду. Он бы дал своё имя, свою защиту свой статус охотника, которых достаточно, чтобы в сторону его омеги никто не раскрывал пасть. Проклятье, он ведь может сделать так, чтобы Чимин никогда не пожалел о своём выборе и был…              Счастлив.              — Ты был добр со мной. Без всякой причины, — вдруг шепчет Чимин. Как-то жалостливо, на грани мольбы. — Большинство альф ведут себя отвратительно, а ты всегда спокойный. Я ни разу не слышал, чтобы ты повысил голос. Ты умный. И ты… можешь быть заботливым. А ещё, — он издаёт грустный смешок. — Молчал, когда я дырявил тебя иголками. Почему этого не должно быть достаточно, чтобы я захотел… хотя бы попробовать?              Действительно. Почему?              — Меня в этот раз никто не заставлял.              И — внезапно — Юнги прознает едкий стыд. От того, сколько в Чимине мужества. Он честен в своих чувствах, он не прячет свою уязвимость, а Юнги… просто позволяет ему тянуться к себе и ничего не делает.              Да. Чимин заслуживает лучшего.              …Юнги тоже может попытаться.              Он не сразу находит, что сказать:              — Дом почти готов, но нужно его обустроить. Там нет мебели. Ким Джунхо — лучший плотник в стае, он сделает, что пожелаешь, из любого дерева. Самая большая посудная лавка принадлежит Ли Джегёну, но если хочешь, можем дождаться весны — к нам начнут заезжать торговцы, у них можно найти что-то интересное.              Чимин широко распахивает глаза, задерживая дыхание. Понимая.              — За тканями для занавесок и всего остального можно заглянуть к Кан Сохи. Она скупает лучшие, путешествуя по стаям. У меня много мехов накопилось за годы охоты, выберешь, какие ты бы хотел видеть дома. — чуть хрипловато продолжает Юнги. — Там светло и просторно, тебе будет легко заниматься шитьём, но если хочешь, я могу расширить окна в южной стене. Думаю, что к концу лета или к осени уже можно будет туда перебраться. Если ты не посчитаешь, что это быстро.              — Думаю… думаю в самый раз, — выдыхает Чимин. Предлагает нерешительно: — Я могу сам сшить занавески, пледы и… всё, что необходимо.              Юнги обнаруживает, что сердце в груди колотится как бешеное. Медленно кивает, отстранённо задаваясь вопросом: а его волнение так же очевидно, как и волнение Чимина?              Ха.              На расстоянии вытянутой руки, в его постели, сидит его омега. Его. Юнги перекатывает слово на языке, примеряя и не отрывая взгляда от Чимина напротив. И ему нравится. Он впервые позволяет себе смотреть на Чимина другими глазами: теми, что больше не игнорируют по-блядски пухлые губы, красивую линию плеч, стройные ноги, прижатые к груди. А потом он находит это смешным: он выбрал омегу, к которому ни разу даже не прикоснулся.              К которому никто не прикасался.              С цепи срывается дурацкое, инстинктивное желание обозначить свою территорию.              Дыхание Чимина срывается, когда Юнги неторопливо приближается. Он задыхается, когда Юнги берёт его лицо в свои ладони и приподнимает. Издаёт задушенный, ошеломлённый, панический писк, когда Юнги наклоняется. И целует. Мягко. Едва прижимаясь, едва прихватывая чужие — такие мягкие — губы. Чимин трепыхается пойманной птичкой, но тянется навстречу.              И получается дико странный, смехотворно нежный поцелуй.              Заслуга Чимина, потому что Юнги знает — сам он так не умеет.              У него не получается долго сдерживаться. Он не лезет в рот языком, но перемещает руку на затылок и немного давит. Чимин подаётся навстречу, почти наваливается, и близость чужого тела кажется непривычной. Юнги немного отодвигается, заглядывая во влажно поблёскивающие глаза и не убирая руку. Проверяет реакцию Чимина. Ищет… не знает, что точно, но ищет. Они неподвижно смотрят друг на друга пару секунд. И. Чёрт.              Губы в этот раз встречаются нетерпеливее. Чимин обнимает его за шею, податливо гнётся под руками, выгибаясь и прижимаясь ближе гибким, тёплым телом. И отрывается внезапно. На чуть-чуть. Чтобы выдать срывающимся шёпотом:              — Теперь… теперь же всё по-настоящему, да? — смотрит в глаза с отчаянной потребностью услышать подтверждение, будто не он дышит через раз в руках Юнги.              — Да, — и целует снова.              Губы Чимин опасно мягкие. Хочется сжать пухлую плоть зубами, оттянуть. Юнги отстраняется, чувствуя, что начинает возбуждаться. И что Чимин — уже. Его можно было бы повалить на кровать и продолжить. Чимин бы позволил, но… в этом было что-то неправильное. Наверное, он просто на не хотел нагнуть неопытного Чимина под своим напором. А если и хотел — немного хотел, — то чужие глаза были ещё немного опухшие, красные.              Ветер злобно воет, ударяясь о крышу хижины.              Видит Луна, Юнги стоит нечеловеческий усилий, чтобы удержать Чимина, когда тот выдыхает, податливо раскрывает рот и снова тянется вперёд. А потом замирает испуганным оленёнком, понимая, что ему не дают приблизиться.              — Что-то… что-то не так?              — Нет. Но мы либо останавливаемся сейчас. Либо не останавливаемся вообще.              Румянец, играющий на щеках, переползает на уши. Чимин нерешительно замирает, закусывая зацелованные губы и пряча взгляд. Думает. А потом кивает, соглашаясь и немножечко отодвигаясь. Струсил. Ожидаемо. Юнги прав — торопится сегодня не надо.              — Ложись спать. Я посуду уберу.              Он успевает заползти под одеяло, когда Юнги останавливается неподалёку от кровати. Отворачивается, чтобы переодеться. Слышит лихорадочный, короткий вздох, когда стаскивает свитер и гадает: в этот раз Чимин отвернулся или нет. Не сдержавшись, он оглядывается. Ловить панически распахивающийся взгляд и отворачивается сегодня позже Чимина, слабо дёргая уголком губ.              Он ложится.              Ловит несмелый, лихорадочно-беспокойный взгляд, по которому сразу понимает — что-то не так.              — Всё… хорошо?              Чимин мотает головой.              — Я просто… Луна, это глупо, — бормочет он себе под нос, пряча лицо под одеялом. И уже оттуда поясняет так тихо, будто надеется, что Юнги всё же не услышит: — Я боюсь, что это не по-настоящему. А ещё мне холодно.              Юнги не сразу связывает два этих признания. Сначала понимает, что может сделать со вторым, а потом — что Чимин имеет ввиду под первым. Потому что собственное сердце все ещё пляшет в груди, не собираясь успокаиваться. Он кладёт руку на поясницу Чимина и под задушенный вздох притягивает к себе. С секундной заминкой Чимин льнёт ближе, прижимается, обнимая, и выдыхает взволнованно, облегчённо.              Юнги жмётся носом в его волосы. Накрывает макушку ладонью, смотрит поверх на огонь, пляшущий вопреки вою за окнами.              Он слышит биение чужого сердца. Ощущает трепет чужого тела.              Ему тепло.              Он дома.