Когда закончится метель

      Чихён оглядывает его с ног до головы, когда возвращается домой, и цокает:              — Опять новые цацки, да?              Мама, которая проходила к столу с дымящейся тарелкой, стукает его по голове ложкой, игнорирует ойканье и садится напротив Чимина, пододвигая к нему суп.              — Значит, переезжаете летом?              Чимин кивает. Отец смотрит некоторое время на него, потом на мать. Но ни он, ни она ничего не говорят, лишь переглядываясь.              Под рёбрами неприятно колет.              Его родители часто бывали скупы на ласку, но напряжённое молчание между ними витало не всегда. Их мир рухнул, когда он выпил аконит и пустоцвет. Стал самым большим разочарованием. Обузой. Чимин знал, что они переживали за него. Что все слова, которыми они швырялись в приступе злого отчаяния, были продиктованы страхом и заботой. Знал. Правда. Но забыть не мог. Они — тоже. Поэтому, наверное, родители перестали с ним говорить. Чтобы не сказать ничего, о чём можно будет потом пожалеть.              — Хён, — Чихён подсаживается к нему и улыбается подозрительно заискивающе. Он всегда был любимчиком Чимина — шумный и весёлый, Чихён никогда не смотрел на него с жалостью или с осуждением. Просто был доставучим младшим братом, которому вечно что-то было нужно. — Как думаешь, твой альфа сильно тобой дорожит? Сможет выполнить одну просьбу?              Чимин краснеет. Старательно избегает смотреть на родителей и думать о том, что они всё ещё здесь. Он пинает Чихёна ногой под столом и хмурится.              — Что тебе нужно?              — Попроси Юнги взять меня в его охотничью группу.              — Зачем? — удивляется Чимин.              — Тебя не по чьей-то просьбе должны взять, Чихён, — жёстко обрывает отец Чихёна, который собрался ответить. Тот съёживается, но слегка — сразу вскидывает подбородок с намёком на вызов и не отступает:              — Они говорят, что я подаю большие надежды. Среди новичков в Логове я один из лучших. Нас распределят по группам этой весной, я хочу попасть к Юнги. А они редко к себе кого-то берут, — он смотрит на Чимина. — Я не буду им обузой.              — Почему именно к нему? — уточняет тот, скосившись на недовольного отца.              — Я видел, как он охотится. Хочу так же.              — И что о тебе потом будут говорить, если тебя возьмут из-за альфы твоего брата?              — По-твоему, я плохой охотник? — раздражённо вскидывается Чихён.              — Чихён, — предостерегающе тянет мама.              Угрюмо взглянув на неё, он отворачивается от родителей. И на Чимина тоже не смотрит. Тот кусает губу. Недовольство родителей пробуждает выученный страх. Желание опустить глаза. Но почему-то в этот раз Чимин этого не делает. Наверное, потому что он знает, каково сидеть под прицелом не-заставляй-нас-краснеть-за-тебя-глаз. И впервые за очень долгое время чувство вины и стыда, вшитое под кожу, не даёт о себе знать.              — Я попрошу Юнги, чтобы он дал тебе шанс, — говорит, глядя исключительно на Чихёна. Тот поднимает удивлённый взгляд. Царапающий сердце, потому что… ты удивляешься? Тому, что я встаю на твою сторону? Ты не думал, что я это сделаю, когда по другую сторону — они, да? — Думаю, он не откажет. Ты же сам учил его охотиться, отец. И говорил, что Чихён делает успехи.              Отец не отрицает. Но смотрит по-прежнему сурово.              — Твой альфа заботится о тебе, — говорит вдруг мама. — И это его долг. Тем не менее не проси о слишком многом. Ты должен знать меру.              Тошнота подкатывает к горлу.               — Мне пора. Занесу Юнги ужин до того, как стемнеет, — бормочет Чимин, вставая из-за стола. Он поджимает губы, отказываясь смотреть в сторону родителей.              — Я провожу! — вскакивает Чихён.              — Подумай над моими словами, — добавляет напоследок мать.              Как только они отходят на приличное расстояние от дома, Чихён вздыхает:              — Иногда они невыносимы. Хорошо, что нам не надо больше с ними жить.              Чимин смотрит себе под ноги, на поскрипывающий снег.              — Они просто заботятся о нас.              — Ты сам себе не веришь. Они несправедливы. Хотят, чтобы мы не высовывались, — он закидывает руки за голову и поднимает глаза вверх. — Будто мы их обязательно опозорим. И ладно ты ещё можешь, но я же буквально их самое удачное творение!              В следующий миг Чихён складывается с громким «блять!», потому что Чимин замахивается и даёт ему крепкую затрещину, от которой начинает зудеть ладонь. И вообще-то он не обижается — на Чихёна просто не получается. Но эта зарвавшаяся малявка его бесит.              — Эй! Это было больно!              — Надеюсь, что очень.              — Мне уже не тринадцать! Если я начну драться, то ты… ай! Как ты вообще… эй! А ну убери… блять! Хён, хватит!              Фыркнув, Чимин отстаёт от скулящего Чихёна и, завидев на повороте членов стаи, ускоряет шаг.              — Я ещё подумаю, просить ли Юнги.              — Ладно-ладно! Всё! Прости! — Чихён догоняет. — Мир! Звание лучшего Пака за тобой!              Родители вряд ли бы с ним согласились, конечно. Они всегда учили их честно добиваться всего и быть достойными членами стаи. Но когда решили, что быть такими у них не получается, просто напоминали быть незаметными. Не можешь вызвать гордость? Так не заставляй хотя бы краснеть.              Но разве всё было плохо? Суджин перенимала ремесло мамы, но взяла перерыв только из-за маленьких детей. Чихён был одним из самых сильных волчонков, и, хотя часто влезал в неприятности, имел отцовское охотничье чутье. Чимин… ну, он натворил много глупостей, почти испортил себе всю жизнь, но потом встретил истинного, нашёл себе работу и ведёт тихую, спокойную жизнь.              Может, это больше заслуга Юнги, чем его. И, может, они тоже это понимают. Поэтому и говорят, чтобы он не наглел. Не делал ничего, что разочарует Юнги. Ничего не портил.              Он же это умеет.              — Ты приуныл.              — Просто устал. Так почему ты хочешь именно к Юнги? Я просто думаю, что работать в его группе будет… непросто.              Из слухов и рассказов Чимин знал — соответствовать требованиям членов элитного отряда охотников было сложно. Их легко можно было выцепить в толпе: во-первых, из-за специальных нашивок на одежде, во-вторых, из-за взгляда. Хищного, цепкого, немного пугающего, наливающегося кровью, когда они начинают злиться. И неважно, что этот человек пять минут назад ухахатывался так, что упал со скамьи, и производил впечатление добродушного простака.              — Потому что я видел, как он охотится. Чимин, — Чихён поворачивается, выдыхает восхищённо, как маленький, возбуждённый щенок: — Он никогда не промахивается — один укус точно в шею и всё. Я не говорил, но…              Чихён жуёт губу, раздумывая, говорить или нет. Чимин невольно подбирается. Ему же это не понравится?              — Когда я только пришёл в Логово, сцепился с придурком Хичёком. Он назвал меня мелким, сказал, что хотя нас приняли в стаю из-за жалости, просто так всякий сброд в Логово не пускают.              — И ты…              — Попытался отгрызть ему башку.              Чимин останавливается.              — Чихён!              — Знаю! Поэтому и не говорил! Ну, мы не успели подраться. Между нами влезли Намджун и Юнги. Я сразу узнал Юнги. Он ведь принёс тебя тогда в лазарет. Я не испугался его, конечно. Поначалу, — тише уточняет Чихён. — Потом он вытащил меня во двор и… скажем, привёл меня в чувства. Вправил мозги. Сказал, если я вздумаю ещё раз влезть в драку, он лично переломает мне все кости и скормит шакалам.              — Он что?              — Спустя неделю я подружился с Джиханом. Тот сказал, что все удивились тому, что Юнги меня не покалечил за то, что я его укусил и попытался наброситься уже на него.              — Ты что?              — Тогда мне и сказали, что Мин Юнги опасен, с ним не следует связываться, но я и так уже понял. Я до сих пор ссусь смотреть ему в глаза, — с ухмылкой признаётся Чихён. А потом растерянно вскидывает брови: — Чего ты вытаращился?              Чимин открывает рот. Закрывает.              — Он тебя ударил? — наконец, расстроенно спрашивает.              — Нет, — фыркает. Потом пугается. — Так, Чимин, нет. Честно. Не бил. Не надо ему рассказывать. Он просто припёр к стенке и…              — К стенке?              Его Чихёна? Он же просто вымахавший ребёнок, как его можно было…              — Если вы поссоритесь из-за меня, не видать мне места в отряде. Так что, — он берёт Чимина за плечи. Встряхивает. — Не знаю. Успокойся?              У Чимина дёргается глаз.              — На самом деле, я ему благодарен. Юнги сказал не выёбываться, и если мне есть что доказывать — я должен доказывать на охоте. Он знал, о чём говорит. Я чувствовал себя ёбаным изгоем и ничтожеством, пока мы не поговорили. Хотя это плохо смахивало на разговор, наверное, — Чихён тут же осекается, переходя на другую тему: — Тебя утешит то, что если бы не ты, мне кажется, он бы мне тогда втащил?              — Причём здесь я? — ворчит Чимин. — Он не знал тогда, что мы истинные.              — Нет! Но мы оба одинаково смазливые! Тебя он протащил через лес на руках, не мог же он потом дать по почти такому же лицу кулаком.              Со вздохом, Чимин скидывает с себя руки Чихёна. Манера Чихёна вывалить на всё, что он думает, а потом отшучиваться, порой ужасно утомляла. И он явно больше восхищался Юнги, чем боялся, поэтому злиться на кого-то было бессмысленно.              — Почему ты не сказал?              — Не хотел тебя пугать. Планировал добраться через тебя до одного из крутейших охотников стаи.              Чихён не уворачивается от удара, хотя может. Однако сердитый взгляд Чимина действует, и Чихён скидывает шутовскую маску, выдыхая с кислым выражением лица:              — Ну, это почти правда. Сначала я не хотел, чтобы родители ругались и беспокоились. А потом, когда оказалось, что вы истинные… Ты же трусишка. Думал, испугаешься, если расскажу. Но Юнги… даже если он ни с кем не сюсюкается, он не конченный мудак. Для меня им не был. И он отличный охотник, я могу у него многому научиться.              Последнее он добавляет твёрдо, серьёзно. Выглядит почти взрослым, потому что подростки так не смотрят.              — Почему ты рассказал сейчас?              И эта решительность на лице Чихёна трескается. Он опускает глаза.              — Чтобы ты не думал, как мама с папой, — глухо бормочет, будто надеется, что Чимин не услышит. — Я не ищу лёгкого пути. Они смогут мной ещё гордиться.              Слова больно бьют в грудь. Чимин кусает задрожавшую губу, делает шаг вперёд и крепко обнимает Чихёна. А тот даже не дёргается. Тот обнимает его в ответ, пряча голову на плече.              — Я так не думал, клянусь.              — Хорошо. Знаешь… я очень рад, что он твой альфа. Ты больше не выглядишь несчастным.              Чимин крепко жмурится, не выпуская Чихёна из рук.       

***

      В хижине за полчаса становится ощутимо теплее. Чимин заворачивает еду и ставит ближе к огню, чтобы к приходу Юнги она не остыла окончательно. Когда солнце опускается, он раздевается и залезает под шкуры. Юнги всё не возвращается, сон не идёт, а сердце, выбитое Чихёном из колеи, всё ещё беспокойно бьётся пойманной птицей. Что бы там ни думал Чихён, Чимин не был настолько наивен.              У Юнги была сторона, которую тот скрывал от Чимина. Скрывал осознанно и тщательно, потому что знал, что напугает.              И напугал.              Один раз, почти месяц назад. Чимин тогда как раз шёл к нему навстречу, когда позади раздались мерзкие, страшные звуки, и мимо пронёсся рычащий клубок, едва не подцепивший его самого — он увернулся в последнюю секунду. Выронил еду, врезался в дерево и остался сидеть у него, потому что ослабевшие колени подогнулись. На снег брызнула кровь. Ужас, липкий и холодный, пополз вдоль одревеневших конечностей.              Он уже это видел. Уже когда-то обходил кровавые лужи, когда торопливо сбегал под скулёж щенков на спине.              А потом снег взметнулся в воздух, когда с рычанием в драку влезли ещё двое. Чимин всё ещё дрожал, когда сбежались патрульные и охотники из логова, а дерущихся растащили: серый, появившийся недавно, отбросил одного в сторону и загородил путь, удерживая на месте одним рычанием, а другой — черный и огромный — схватил выворачивающееся тело за шкирку, отбросил, навис и придавил к земле, угрожающе скаля пасть. Длинные, острые клыки клацали в готовности впиться в чужую глотку. И когда под ним жалобно заскулили, сдаваясь, он вскинул взбешенный взгляд и безошибочно нашёл им дрожащего Чимина.              Тело прошибло.              Юнги. Это Юнги.              — Надо отвести их к вожаку, — вдруг произнёс кто-то, шагнув вперёд. Кажется, Намджун. Юнги не сдвинулся. Волк под ним заскулил сильнее. — Юнги. Пожалуйста. Никто не пострадал.              Рыкнув, Юнги слез. Потом все зашевелились, под треск костей те два альфы, что сцепились, вернули себе человеческий облик. Серый волк тоже принял человеческий облик и оказался разъярённым Сокджином, который схватил одного из более молодых мальчишек за шею и зарычал что-то в лицо. Лицо, которое удивительно походило на лицо самого Сокджина.              Охотники зашевелились и начали расходиться.              Чимин вздохнул, возвращая взгляд к огромной чёрной тени.              Та двинулась в его сторону. Юнги перебирал лапами медленно, почти осторожно. Остановился на расстоянии. И замер. Чимин всё ещё пытался восстановить дыхание и пошевелить онемевшим языком, когда они уже остались одни. В голове не укладывалось, что спокойный, хладнокровный, сдержанный Юнги чуть не вырвал кому-то глотку, потому что…              Выдохнув, Чимин опустил голову. Луна. Его чуть случайно не сожрали два идиота, одного из которых чуть не сожрал Юнги.              Дрожа, он встал на ноги и отлипнул от дерева. Колени начали подгибаться. Юнги не отрывал от него взгляда и наверняка чуял страх, с которым Чимин не мог совладать. Чего он боялся? Окровавленного снега, на который не мог смотреть? Того, что альфы чуть не сшибли его с ног и не переломали парочку костей? Юнги?              Кажется, всего.              Юнги… Юнги был страшен. Пару секунд назад — очень. В своей пугающей готовности к жестокости. Убийству. Так вели себя те, кто напал на их стаю год назад.              Чимин просто не мог заставить себя шагнуть в сторону Юнги. Хотелось разреветься. Это нечестно. Этого не должно было произойти. Он не должен, он не может бояться Юнги. Всё не может вот так испортиться, когда жизнь только-только наладилась, и Чимин наконец-то привык, наконец-то осмелился подумать, что счастлив.              В приступе отчаянного упрямства он сошёл с места. Съёжился, вблизи в полной степени ощущая, что Юнги чудовищно большой. Чимин всё равно протянул дрожащую, непослушную руку. Коснулся густой, чёрной шерсти.              Тёплый.              Уши шевельнулись. Голова немного опустилась.              Закусив губу, Чимин подвинулся ближе. Испытывая нечто среднее между желанием уткнуться носом в черную шерсть и просто грохнуться на землю, чтобы разрыдаться. Но выбрал он просто плаксиво попросить:              — Никогда не рычи на меня.              Юнги опустил голову ниже. Слегка толкнул в сторону, указывая на свою хижину. Чимин пошёл с ним. Вздрогнул, когда на крыльце за спиной услышал треск костей, а после встретился с напряжённым взглядом, который тут же отвели. Юнги был голый.              — Заходи домой.              Чимин неуверенно остановился в середине комнаты, пока Юнги вытащил из сундука сначала штаны, а потом и всё остальное. Закралось запоздавшее понимание: он поменял облик на улице, значит, порвал и всю одежду. Учитывая, как быстро он вмешался, наверняка уже шёл навстречу Чимину, как они и оговаривали вчера.              — Кто это были? — тихо уточнил Чимин, обнимая себя.              — Новички, отправленные на первый патруль. Просто оборзевшие маленькие ублюдки, — Юнги скривил рот, а голос завибрировал, превращаясь в рычание. Это резануло по ушам. Юнги никогда не повышал при Чимине голос. Ни разу. Поэтому он невольно сжимается. А Юнги замечает. Смотрит вниз, когда спрашивает: — Сильно испугался?              Испугался кого? Чимин, помедлив, отвечает:              — Они появились неожиданно.              — Да, я видел, — уголок рта криво дёргается. Он садится на кровати, одевая сапоги, и, закончив шнуровать, направляется к двери. Чимин растерянно моргает, глядя в широкий разворот плеч.              — Куда ты?              — К вожаку. Убедиться, что они получат заслуженное наказание.              Чимин обнимает себя, опустив глаза. Изнутри что-то скребётся, но что — непонятно. Он молчит. Юнги тоже. Но отчего-то замирает, так и не дотянувшись до плаща, висевшего на крючке.              — Я порвал твой жилет.              — Ничего страшного, — растерянно шепчет Чимин. — Сошью новый.              И Юнги вдруг оборачивается. И это первый раз, когда он не отводит глаза. Потерянные. Потухшие. Напряжённые. Извиняющиеся.              — Я напугал тебя.              Напугал.              В ушах звенит. Юнги прозвучал слишком глухо.              — Не ты, — качает головой Чимин. — Я просто… боюсь крови. После того, что видел год назад.              Юнги, застывший между ним и дверью, выдыхает как-то обессиленно. Подходит, руки смыкаются чуть повыше локтей, а потом скользят за спину и тянут вперёд. К Юнги. Чимин жмётся к нему, прячет лицо на плече и расслабляется.              — Прости.              — За что ты извиняешься?              Ему не отвечают. Только прижимают крепче. Чимин жмурится и хочет сказать, что он не хотел расстраиваться. Пугаться. Он понимает, правда понимает, что Юнги разозлился из-за него — ведь да, он видел. И как Чимин едва успел отскочить. И как его парализовало от ужаса. И как он таращился на озверевшего Юнги.              — Я не хотел тебя напугать, — доносится над ухом. Глухо, раздавленно.              — Я правда испугался. Но не боюсь тебя.              — Хорошо.              — Просто… останешься со мной?              — Конечно.              — Я не хочу, чтобы ты уходил, — он высвобождает руки и оборачивает их вокруг талии Юнги. Добавляя: — Вообще когда-либо.              Может, он и боялся крови. Может, руки Юнги и были в ней. Это не так страшно. Потому что кому-то в их мире всё равно приходится их пачкать.       

***

      Его будят прикосновения и шорох. Он ворочается, сонно моргая в полутьме, которую прорезает шёпот, оседающий мурашками на шее:              — Просто лежи.              Чимин вяло ёрзает, ощущая, как Юнги подтягивает его поближе. Через тонкую ткань ощущается тепло горячего тела. Значит, Юнги уже в ночной тунике.              — Ты поел? — решает уточнить Чимин, слегка повернувшись. Юнги зачёсывает его волосы назад. — Я принёс тебе еду.              — Поел. Спасибо, — он наклоняется, вжимаясь носом в изгиб шеи. Чимин с удовольствием подставляется, накрывая ладонью руку, которая оборачивается вокруг талии. — Тебя не было несколько дней.              Чимин не может удержаться от улыбки. Дразнится:              — Ты скучал?              Фыркнув, Юнги его кусает. Легонько, правда. Хихикнув, Чимин изворачивается в его объятьях, и поворачивается. Кладёт ладони на шею, поглаживая нежную кожу, и тянет вниз, чтобы поцеловать. Он любит целоваться. Любит, когда всё внимание Юнги сосредоточено на нём, когда тело гладят широкие ладони, когда его вдавливает в перину, а он знает, что ещё немного — и он начнёт таять в руках Юнги горячим воском.              Только в постели Юнги лишается всей холодности и сдержанности.              Только здесь весь мир перестаёт иметь значение.              Ну, почти: Чимин отстраняет Юнги, не дав углубить поцелуй, потому что не хочет забыть:              — У меня к тебе будет просьба. Возьмёшь Чихёна к себе в отряд? Вы же берёте новичков.              Юнги не думает над ответом дольше секунды.              — Хорошо.              Наклоняется, но Чимин удерживает его.              — И не надо его бить. Или припирать к стенке.              Лицо Юнги становится непроницаемым. Он выискивает глазами намёк на злобу, но не находит. Просто вздыхает:              — Значит, рассказал.              — Да. Правда, после пожалел и продолжил распинаться о том, что ты один из лучших охотников. И очень помог ему однажды, — Чимин улыбается, гладя Юнги по щеке. — Ты ему нравишься.              Юнги смотрит на ладонь, ласково поглаживающую его, а потом щурится:              — Ты хочешь что-то сказать.              — Я просто… очень благодарен тебе. За всё.              Хмыкнув, Юнги ничего на это не говорит. Просто наклоняется и прихватывает губы, целуя медленно и так же медленно этот поцелуй углубляя. Когда в рот врывается чужой язык — мокрый, наглый — Чимин начинает немного задыхаться. Низ живота тянет. Что-то сладко-сладко трепещет в предвкушении.              Это… это он тоже любит.              Пусть ему до сих пор очень стыдно. И никогда, ни за что не сможет признаться вслух.              — Ты устал? — уточняет Юнги, разорвав поцелуй.              Щёки горят. Губы покалывают. Чимин качает головой, не отрывая взгляда от нависнувшего над ним Юнги.              — Нет. Ну, немного, — он раздумывает, говорить или нет, и всё же тихонько жалуется, не сдержавшись: — Главная омега завалила работой меня и госпожу Ли. С подачи Кихёна, потому что он руководит праздником первого весеннего полнолуния и ему немедленно хочется видеть праздничные костюмы.              — Он разве еще не перебесился? Я могу с ним поговорить.              Чимин представляет, как Юнги остаётся наедине с этим наглым, ужасно красивым и абсолютно бесстыдным омегой, который не считается с правилами, и качает головой.              — Не надо.              — Почему? Раз он тебе доставляет проблем.              — Это был первый раз.              — Значит, будет последний.              — Не надо. Он… — Чимин кусает губу. — Он всё ещё к тебе неровно дышит.              — Вряд ли, — фыркает Юнги.              Он правда уверен в том, что Кихёном движет исключительно желание отыграться за уязвлённую гордость. И это странно, потому что Юнги не глупый, не слепой и должен видеть то, что видит Чимин, когда Кихён случайно видит их где-то в столовой. Так на Юнги смотрел сам Чимин когда-то. Почему тот догадывался об интересе Чимина, но чувства Кихёна так уверенно отрицает? Чимин не удерживается от ворчания:              — Думаешь, тебя так сложно любить?              Что-то мелькает в глазах Юнги. Чимин не успевает заметить — его молниеносно поворачивают. Удивлённое ойканье глохнет в подушке. А возмущённый лепет застревает где-то в глотке, когда Юнги ложится на него сверху и шепчет в ухо, запуская руку под одежду:              — Много болтаешь.       

***

      К концу первого месяца весны в их доме стоит обеденный стол, восемь стульев к нему, один новенький сундук для Чимина, узор на котором вырезал Юнги, и большая кровать с мягкой, воздушной периной. Чимин падает на неё в полном восторге, стоит им остаться дома одним, а Юнги наблюдает за ним с усмешкой с дверного проёма, скрестив руки и опираясь на косяк.              — Ты явно доволен.              — А ты нет?              — Дом немного пустоват, но да, доволен.              Чимин садится. Немного медлит, сомневаясь, но в итоге складывает бровки и смотрит на Юнги просящим взглядом. Тот всегда под ним напрягается, словно на него указывает острие ножа.              — Давай переедем пораньше? Не будем ждать осени или зимы. Если он доделает кухонные шкафы и ещё пару сундуков, у нас будет всё самое необходимое. Я и так почти живу у тебя, — добавляет Чимин, чувствуя, что щёки щиплет от жара. Он не хочет напоминать восторженного щенка, и ему было бы стыдно, если бы сам Юнги не смотрел на него довольным взглядом. — Посуды нам много тоже не надо.              — Думаю, он закончит как раз к моменту, когда будет тепло и без камина. Недели через четыре или пять.              Это значит да, верно?       

***

      Чимин шьёт постельное бельё. В общежитии или в охотничьей хижине ему развернуться трудно, поэтому он делает это у Госпожи Ли, а она в своей сухой манере не упускает возможности указать, где и что он делает не так. Она в принципе ворчливая, Чимин никогда на неё не обижался, тем более не мог обижаться сейчас, когда главной его заботой было не улыбаться слишком часто, чтобы его не посчитали ненормальным.              Но, кажется, он проваливается:              — Продолжишь так светиться, буду использовать тебя ночью вместо свечи, чтобы работать допоздна.              Чимин невнятно бормочет, случайно протыкая палец иглой:              — Я просто… ну…              — Хлопочешь над своим будущим гнёздышком, — ехидно подсказывает она.              Луна, как стыдно. Чимин кивает.              — Вроде того.              — Значит, Мин Юнги не такой уж и чурбан. Хотя и тебе не особо много надо.              Чимин не может удержаться от полуобиженного, полуупрекающего взгляда, который её ужасно веселит. Хочется по-детски бросить какую-то фразу, что-то по типу «он разозлился, когда увидел, что я чуть не пострадал, а потом извинялся за то, что напугал меня в этот момент». Но не говорит. Потому что, во-первых, не ребёнок. Во-вторых, ему стыдно об этом говорить. И, в-третьих, пусть. Им не обязательно знать, что молчаливый и хмурый Юнги на самом деле порой очень ласковый. Им эта информация не пригодится.              Чихёна берут в отряд. После первой охоты он прискакивает к Чимину, кружит его в объятиях и обещает вечно быть в его рабстве и делать для него что угодно. Правда, когда Чимин просит его сходить с ним в лавку для покупки цветных нитей, он заявляет, что теперь слишком хорош и занят для таких глупостей. Юнги выворачивает из-за угла и ошеломлённо распахивает глаза в молчаливом удивлении, когда Чимин раздражённо шипит и лупит скулящего Чихёна сумкой. При виде Юнги Чимин, конечно, прекращает, стыдливо опускает взгляд, а Чихён, вылупившись на него в полном шоке, медленно смотрит на Юнги, обратно на Чимина, и выдаёт:              — Ну охренеть.              Иногда Чимин по-прежнему няньчится с детьми Суджин. Щипает крошечного Хисона за сладкие щёчки и думает, что совсем не против, если у него тоже будут такие милые щенки. Правда, от своих же мыслей смущается и нервничает, что Суджин замечает. Ему едва удаётся отвязаться от её советов, которые пригодятся ему во «взрослой» жизни. То, что у него эта «взрослая» жизнь уже началась, он умалчивает, зная, что сгорит со стыда тут же. Хотя бы потому что Суджин обязательно проболтается маме.              У него складываются дружеские отношения с Тэхёном, который одним вечером лежит на кровати и с кривоватой улыбкой рассуждает о том, что альфы не являются такими, какими кажутся на первый взгляд.              — Вот по тебе уже и не скажешь, что твой альфа Мин Юнги.              — Уже? — вскидывает брови Чимин, замирая с иглой.              — Ну, знаешь... — он неловко пожимает плечами. — Было заметно, что ты не выглядел особо счастливым. Хотя вроде и сох по нему с самого твоего первого дня здесь. Вот и поползли всякие слухи.              Чимин поджимает губы, опуская глаза.              — Это потому что мы были истинными?              — Ну, вроде того.              — А сейчас? О чём всё говорят?              — Ну, ты ходишь предовольненьким, — усмехается Тэхён. — А он не кажется таким уж и угрюмым. Так что слухи разные. Не обращай на них внимания, ладно? Некоторые люди живут прошлым и им нечего делать.              Чимин кивает. Ожидаемо, наверное, что пара истинных волков всегда будет привлекать внимание. Но Юнги стоил этого непрошенного внимания, поэтому Чимин решает, что не должен забивать себе этим голову. И живёт дальше: проводит вечера и ночи с Юнги, работает, уже не путается в ногах у госпожи Ли, если вдруг заглядывает Юнги, шьёт в свободное время всё, что понадобится до дома, часто закупается тканями. Он как раз находится в просторной лавке у госпожи Хиджин, выбирая, из чего сшить занавески, когда вдруг врезается в кого-то. Чимин отскакивает от красивой женщины с белоснежной кожей и чёрными волосами, и виновато тянет:              — Простите, пожалуйста.              — Ничего страш… ного.              Он хочет пройти мимо, но странный взгляд его останавливается. Она долго смотрит на его лицо, а потом — чуть ниже. И вдруг — тянется вперёд и отодвигает ворот его рубашки. Поджимает губы, мрачнеет. А опешивший Чимин вспоминает — там пятна. Юнги увлёкся. Шагнув назад, он уходит от прикосновения и бормочет, прикрывая шею:              — Это просто… мой альфа.              — Он груб с тобой.              — Что? Нет! Он… он случайно.              Она качает головой со скорбным лицом. Гладит его по щеке мимолётно, ласково.              — Бедное, одинокое дитя, — жалостливо шепчет. — Ты познал столько боли и лишений за свою короткую жизнь, что не в силах отличить жестокость от любви. Такие следы нельзя оставить случайно. Он просто метит тебя, как собственность.              Это больно укалывает. Чимин хмурится.              — Это не так.              — У них это семейное, — вдруг. Она криво улыбается. — Безудержная жестокость и жадность делает их отличными охотниками и отвратительными альфами.              Чимин отступает на шаг, скрипнув зубами.              — Юнги заботливый, щедрый и внимательный. Он делает всё, что я у него прошу. А вы, — он кривится, не в силах справиться с собой, и грубит: — Ненормальная. И просто несёте чушь.              Он уже уходит, когда на локте смыкается рука.              — Если тебе вдруг нужна будет помощь, стая в ней не откажет. Человеческие жизни здесь уже начали ценить больше традиций.              Вырвав руку, он поджимает губу и разворачивается к узкому проходу, чтобы уйти. И там лицом к лицу встречается с ухмыляющимся Кихёном. Что-то в чужой, кричащей насмешке останавливает его. мимо них проходит эта ненормальная, в последний раз глянув на Чимина с этой выбешивающей жалостью.              — Поверить не могу, — хмыкает Кихён, приваливаясь плечом к стене, когда за женщиной закрывается дверь. — Ты не знаешь, кто она.              Луна, какой, однако, чудесный у него день.              — Я должен?              — Ну не знаю. Учитывая, что это мать Юнги, этого можно было ожидать.              И Чимин прирастает к полу. Он ослышался, верно? Глумливая улыбочка Кихёна, не отрывающего от него взгляд ни на секунду, расцветает.              — То есть вы собираетесь спариться. Ты выбираешь вещички для вашего семейного гнёздышка. А он даже тебе ничего не рассказал? — он тянет каждую букву, смакуя и пробуя. Подходит чуть ближе. — Его мать любила одного альфу и готовилась связать с ним свою жизнь, когда её силой взял и пометил отец Юнги, потому что они оказались истинными.              Сердце проваливается. Нет.              — Он увёл её из стаи Снежных вершин. Пришёл к нам. Родился Юнги. Но тот альфа вернулся за ней, чтобы они смогли сбежать. И отец Юнги убил его у неё на глазах. Ещё он не единожды нападал на альф в стае, если ему казалось, что они проявляют к ней излишнее внимание. Его оправдывали, несмотря на все её жалобы, потому что они же истинные.              «Истинные» Кихён произносит особенно насмешливо.              — Правда, последним оказался сын вожака из стаи Широкой Долины, которого он чуть не задрал насмерть. Из-за этого почти началась война. Папа рассказывал, что мать Юнги на коленях умоляла их избавить её от этого ублюдка, и его, наконец, изгнали. Вообще, должны были убить, но решили, что истинность толкает на глупости.              Кихён умолкает, пытаясь разглядеть что-то на застывшем лице Чимина. Не находит. Только почему-то не расстраивается. И спустя секунду становится понятно — почему. Ведь Чимин не может не отшатнуться, когда слышит:              — Юнги, скажем так, не особо верит в неё. Мне он говорил, что считает её болезнью, дурящей голову. Просто физической совместимостью, на которую указывает приятный запах.              Он что?              — Забавно, конечно, что ты не слышал. Хотя об этом запрещено распространяться. Но говорят, он полная копия отца. Будто сам Шинхён в молодости. Наверное, поэтому после изгнания его отца, мать Юнги отказалась его растить и передала на попечительство стаи.              Под «у нас непростые отношения» Юнги имел в виду то, что мать выкинула его на улицу? К горлу подкатывается тошнотворный ком.              — Знаешь, что интересно? Вы ведь вроде как повторили их историю, вот и… думают всякое люди.              И картина складывается. Шок Юнги. Вид вожака. Излишнее внимание. Шёпотки. Слухи. Предупреждение Тэхёна.              Но Кихёна ведь другое веселит, да?              — Ты намекаешь на то, что наша истинность дурит Юнги голову?              Раз он вопреки всему всё равно с Чимином. Это он хочет сказать?              — Что ты! Конечно нет! Я разве смею? Это он сам когда-то так говорил, — усмехается. — Не я.              Сам, значит, говорил.              — Ты… этим себя тешишь, да? — тихо говорит Чимин. — И как, получается верить?              — Я просто повторил слова Юнги. Подумал, вдруг тебе интересно. Сам-то он явно ничего тебе не говорит.              Чимин проглатывает болезненный ком. У него подрагивают руки, немного голос, поэтому он говорит ещё тише, чтобы этого не было слышно:              — Не совсем так. Когда ты приполз к нему, чтобы попроситься обратно, а потом убежал из-за меня, он сказал, что ты просто избалованная пустышка, о которой мне не следует беспокоиться, — Чимин склоняет голову набок, наблюдая, как ухмылка сползает с чужого лица. Больно, наверное. Хорошо. Потому что ему сейчас тоже очень, очень больно. — Он просто с тобой трахался. И не только с тобой. Но ни ты, ни другие, никогда не имели для него значения.              Обогнув Кихёна, Чимин выскакивает на улицу. Ветер подхватывает волосы, пока Чимин глотает слёзы и крутит головой в надежде выцепить женскую фигуру. Выцепляет, почти на самом конце пустующей улицы. Он набирает шаг, готовый сорваться в любой момент на бег. Он догоняет её уже на пустующем повороте.              — Стойте!              Она обеспокоенно замирает. Выдавливает подобие ласковой улыбки, изуродованной всё той же жалостью. Отдышавшись, Чимин выдыхает:              — Я не знал, что вы его мать.              — Я поняла. Он тебе даже не рассказал, да? — она качает головой. — Не удивительно.              — Вы несправедливы к Юнги.              Она не ожидает этого услышать. Брови взлетают. С губ срывается разочарованный вздох:              — Неужели ты побежал за мной, чтобы вновь стоять на своём? Несправедлива к Юнги, говоришь. И в какой момент ты это решил? — она выгибает бровь, крепче перехватывая корзинку в руках. — До или после того, как вспомнил, как он с тобой поступил.              — Я не был против.              — Конечно. Любой омега мечтает, чтобы его завалили в лесу и насильно поставили метку.              — Когда мы только вступили на ваши земли, у меня не осталось сил идти. Он принёс меня сюда на руках.              Она не выглядит впечатлённой.              — Я был лишён запаха, — отчаяннее повторяет он. Ждёт хотя бы проблеска растерянности, сомнения. Хоть чего-то. — Он не знал, что я его истинный.              — Я знаю, мой мальчик. Но он всего лишь выполнил свою работу, дитя.              — Вы несправедливы к Юнги, — упрямо повторяет Чимин. Голос дрожит от подступивших слёз. Потому что, Луна, Юнги не заслуживал всего этого. Он подступает ближе к этой женщине, а она поджимает губы. — Он очень жалел о том, что сделал. Он не хотел, чтобы я был его омегой. Сказал, что я волен выбирать.              Её лицо каменеет. Она смотрит напряжённо, не шевелясь.              — Он умный. Спокойный. Никогда не поднимал при мне голос. Никогда намеренно меня не обижал. Он кажется очень холодным, — Чимин часто-часто моргает, осознав, что по щекам покатились слёзы.              А горло горит. Дерёт. Будто залили кипящее масло. Хочется завыть и разрыдаться.              — Но он не такой. Он просто не знает, как нужно заботиться о ком-то. Или как любить. И это ваша вина. Это вы лишили его любви.              — Ты ничего не понимаешь, щенок. Так любому можно найти оправдание, обвинив во всём других, — она качает головой, отворачиваясь.              — Тогда почему вы обвинили его? Он не его отец.              — Он доказывает обратное, — холодно произносит она, набирая шаг. Даже не запинаясь. Даже не останавливаясь.              Беспомощно уставившись ей в спину, Чимин рычит сквозь зубы. Слёзы застилают глаза, он их смахивает рукавом.              — Он не был ни в чём виноват, когда был щенком. Он не заслуживал этого. Вы наказали его за чужие поступки и оставили без семьи.              Молчание. Кричащее: она не хочет его слышать. Она считает его глупым щенком, который пытается убедить себя в том, что всё хорошо, что его альфа хороший.              Но его альфа хороший.              Ни одно, ни одно грёбаное зимнее утро Чимин не одевался, дрожа от холода, потому что дом уже был прогрет Юнги.              — Вы ничего о нём не знаете.              Кулаки сжимаются, а бессилие захлёстывает едкой горечью. И Чимин захлёбывается им, злится, продолжая беспомощно трястись. У него всё зудит. Руки, ноги, пальцы, дёсны. Поэтому Юнги понял Чихёна. Поэтому не хотел Чимина. Поэтому ползало столько слухов и было столько шёпотков. Поэтому Юнги задаривал подарками, не зная, что ещё можно сделать. Поэтому, поэтому, блять, он тогда так боялся того, что напугал и оттолкнул Чимина.              — Если кто-то и похож на его отца, то это вы! Так же думаете только о себе!              «Теперь мне есть, к кому я хочу возвращаться».              — Вы даже выслушать меня не хотите! Потому что знаете, что я прав! Как вы могли бросить его и отвернуться, когда когда-то все бросили и отвернулись от вас?!              Она не останавливается. Не оступается. Просто уходит.              Чимин хочет догнать её, вцепиться в глотку и выгрызть ту до костей.              Он отворачивается, срываясь с места. Идёт, не разбирая дороги и не понимая: почему? Почему в жизни должна быть такая несправедливость? Почему к кому-то мир должен быть так жесток?              В какой-то момент его изламывает.              От слёз, от злости, от желания защитить Юнги от незаслуженной ненависти.              И это больно. До ломающихся костей. До треска разрываемой одежды. До хруста удлиняющихся ногтей и вырывающихся клыков. Чимин падает на четвереньки, царапает землю когтями. И рычит.       

***

      Юнги торопливо приближается, крепко стискивая челюсти, и садится на корточки перед Чимином. В лазарете пусто — только они и лекарь.              — Что случилось?              — Я смог превратиться в волка, — тихо отвечает Чимин. Он сидит, привалившись к подушке.              — На это ушло много сил, поэтому он потерял сознание. Его нашли и принесли сюда, — доносится сбоку. Юнги переводит напряжённый взгляд на лекаря. — Ему просто нужно отдохнуть, ничего серьёзного. Через пару часов встанет на ноги.              После этого их оставляют. Юнги выпрямляется. Садится на соседнюю койку, цепляя руки в замок и упираясь локтями в широко расставленные ноги.              — Что произошло, Чимин?              — Ты был прав. Надо было… разозлиться.              И кто бы мог подумать, что такая злоба возникнет из желания защитить Юнги? Который в чём-чём, а в чьей-либо защите точно не нуждался. Уже не нуждался. Вокруг него сейчас словно воздух потрескивал и шёл рябью, потому что Юнги медленно выдохнул, словно уговаривая себя… не злиться? Чимин растерянно моргает.              — Тебе кто-то что-то сделал?              — Нет.              — Сказал?              Он качает головой. Да он скорее язык себе откусит, чем расскажет Юнги обо всех гадостях, что наговорила его мать. Сколько всего Чимин ей хотел сказать. И не смог почти ничего, потому что не совладал с собственным телом.              — Чимин, — с нажимом произносит Юнги. — Повторю ещё раз: что случилось?              — Я… поругался с Кихёном.              Брови Юнги взлетают.              — Из-за чего?              Желание соврать съеживается под давлением требовательного взгляда, и становится очевидно — ложь сразу раскусят. Опустив глаза на руки, лежащие поверх одеяла, Чимин говорит:              — Я встретил твою мать и не узнал её. Она вела себя странно. Он увидел. И… рассказал мне историю твоей семьи, — он неуверенно проверяют реакцию Юнги. Сжатые губы, напряжённые челюсти. — Про отца. Что ты считаешь истинность бредом. И… много всякого. А потом я… пошёл вслед за твоей мамой и мы поссорились. Ну, точнее я пытался, а она назвала меня глупым щенком и ушла, не выслушав.              — Зачем ты за ней пошёл?              — Она говорила много гадостей. Про тебя. Про нас. Почему-то решила, что мне нужна помощь. Я… Почему ты мне не рассказал, Юнги? — голос надламывается. — Ты не доверил мне самое важное.              — Я должен был с гордостью рассказать о своём позорном папаше и о матери, которая бы придушила меня, будь у неё возможность? — сухо уточняет Юнги, не меняясь в лице. Его голос больно царапает по ушам, оседает болючей плёнкой на сердце.              — Кихёну ты рассказал.              — Он и так всё знал. Ты забыл, кто его отец.              — А то, что для тебя истинность — болезнь, он тоже от отца узнал? — выходит резковато. Чимин отворачивается, подтягивая к себе колени, и прикусывает язык.              — Я больше так не считаю.              Он знает. Правда знает. У Чимина нет ни единого повода сомневаться. И как глупо злиться, что кто-то считает, что он просто надурил Юнги.              — Первое, что я сделал, когда почувствовал твой запах — завалил на землю и укусил. Как мой любимый отец, — кривит уголок губ Юнги, когда Чимин потерянно оглядывается. — Зная, что было дальше, ты бы обрадовался услышанному? Вряд ли ты мечтал об этом.              И это тоже верно. Но как же всё несправедливо. До боли закусив щёку изнутри, чтобы не дать волю эмоциям, Чимин откидывает одеяло. Как только ноги ступают на пол, его кренит в бок, а в глазах темнеет, но Юнги его ловит. Падает с ним обратно на кровать, а Чимин елозит у него на коленях, обнимая.              — Мне просто… так жаль, Юнги.              — Это всё уже давно не важно, — качает головой Юнги, поглаживая его по спине. — Я не нуждаюсь в утешении.              Отодвинувшись, Чимин заглядывает ему в глаза. Юнги убирает его чёлку, лезущую в глаза.              — Поспи. Отдохнёшь и пойдём домой. Я подожду тебя.              Юнги помогает лечь обратно, накрывает одеялом. Но где-то на грани сна и реальности, Чимину кажется, что Юнги уходит.       

***

      Изображать спокойствие под двумя уставшими глазками легко. Но стоит им закрыться, Юнги, скрипнув зубами, встаёт. Не может оторвать взгляд от осунувшегося личика. И это он вернул себе волчий облик, потому что вздумал защищать Юнги перед его дорогой матушкой.              Ёбаное безумие.              Юнги не знал, отчего точно его потряхивало — изломанной нежности или ярости. Кажется, из-за второго. Она нарастала, дикая, необузданная, лютая.              Резко развернувшись, он выходит на улицу. Холодно. Солнце за облаками явно катится к горизонту. Людей мало. Это хорошо — так будет проще. Всю свою жизнь он выгрызал себе право на уважение, когтями и клыками забирал то, что ему причиталось, что он заслужил. Отхватив большой кусок, он никогда не возвращал его обратно. Никогда не позволял ничего у него отбирать.              И начинать сегодня тоже не собирался.              Всё было хорошо. Впервые за всю его сраную жизнь, он не чувствовал глухой и непонятной тоски. Дурацкая дыра в груди заполнилась Чимином              Теперь же милого, спокойного Чимина, его Чимина доводят до того, что тот от злости превращается и теряет сознание посреди улицы. Непонятно, сколько там он валялся на грязной земле, пока его не нашли и не дотащили до лазарета. Юнги привык, что его могут недолюбливать, привык, что нужно защищаться, но он не позволит, чтобы ненависть к нему задела Чимина.              Юнги вылавливает Кихёна не сразу. Затаскивает в переулок под задушенный вскрик и отшвыривает вглубь, перекрывая путь обратно. Чужой страх тут же сменяется злым ликованьем. Только запах вопреки кривой улыбке отдаёт гнилью.              — Что, благословение Луны недолго длилось, да? Какие-то проблемы в гнёздышке?              — Не лезь к нему.              — Я разве к кому-то лез?              — Я предупреждаю тебя, Кихён. Я не знаю, что я с тобой сделаю, но тебе это не понравится.              — Ты угрожаешь? Мне? — недоверчиво шепчет он. Застывает с полуулыбкой в ожидании того, что Юнги засмеётся. Этого не происходит. Кихён отходит на шаг и шипит: — Луна, поверить не могу. Совсем с ума сошёл с этой истинностью, да? Каково это? Когда случилось то, чего ты боялся больше всего? Что, теперь понимаешь своего отца?              Все эти ядовитые плевки, брошенные в лицо, не цепляют. Нисколько, блять. И это дико странно, потому что полгода назад после них лишились бы жизни.              Но не сейчас.              Не когда его попрекают Чимином.              — Чимин — самое дорогое, что у меня есть.              Единственное, что ему дорого.              Признание слетает легко. Слишком. Только Кихёном воспринимается тяжело: он кривится, поджимает задрожавшие губы, вскидывает подрагивающий подбородок. Пытается смотреть с насмешкой, но выходит жалостливо. И это всё Юнги не трогает.              — Засунь подальше своё самолюбие, пока это тебя не заставил сделать твой отец. Ты знаешь, как он чтит законы.              — Твоего отца это не спасло.              — Моего отца ничего не смогло бы спасти. Что ты сказал Чимину?              — Правду. Стало жалко его. Он совсем не понял, почему это твоя мать его жалеет, обсирает тебя и говорить, что он может попросить о помощи в любой момент. Хотя… нет. Пожалуй, это было забавно.              — Второй раз я повторяться не буду.              Он уходит. Почти ждёт, что в спину прилетит оскорбление, но долетает только тихий всхлип. И на миг — краткий — Юнги закрывает глаза. Тут же отмечает жалость с осознанием того, что Чимин был прав — проблема Кихёна, кажется, не только в уязвлённой гордости. Только это не важно.              В дом он не стучится. Проходит внутрь, не глядя на подскочившего Икдже, на кухню — по запаху. Его мать при виде него превращается в изваяние, а её альфа, Джисон, подскакивает с соседнего стула и напряжённо тянет:              — Юнги?              — Что ты от меня хочешь? — рычит он, ставя руки на стол и наклоняясь к матери.              — Какого хрена ты тут забыл? — шипит сзади Икдже, которого отец останавливает резким «выйди вон, сейчас же», игнорируя все протесты. Сам не влезает, застывая, впрочем, в готовности ринуться вперёд. Джисон всегда смотрел на Юнги со стыдом. Виной. Будто он забрал у него семью, которой ведь толком и не было.              — И как я должно это понимать? — холодно тянет его мать. — Ты ворвался ко мне домой.              — Он подох, — выплёвывает Юнги. — Давным-давно. Ты избавилась от этого больного ублюдка и даже от напоминания о нём, — он скрежещет зубами, чувствуя, как удлиняются клыки. — Что ты ещё хочешь?              Её глаза сужаются.              — Убирайся из моего дома.              — Держись, блять, подальше от меня и уж тем более от моего омеги. Я избавил тебя от моего присутствия, избавь и меня от своего. Ещё раз сунешься к нему, я заставлю тебя пожалеть об этом.              — Херин, что происходит? — уточняет Джисон.              — Ну же, расскажи ему. Или что, рассказывать тебе нечего? Надеялась, что была права на мой счёт, да?              — Угрожаешь мне, — шелестит она, вставая. — Этот мальчик так сильно пытался тебя оправдывать. Говорил, что я ошибаюсь. А ты снова показываешь, что ты сын своего отца.              Юнги склабится. Видит, как в её глазах мелькает и тут же гаснет что-то смутно знакомое.              Кажется, страх.              — О нет. Я хуже. Мне, в отличие от него, никакая истинность не помешает вырвать тебе глотку.              — Когда он увидит твоё истинное лицо, он будет в ужасе, — чеканит она сквозь зубы, подаваясь вперёд. — Я слышала, что он пережил, он просто не видел альф получше.              — И не увидит, — рявкает Юнги, выпрямляясь. — Ещё раз: не лезь. Или пожалеешь.              — Я говорила, — шипит она, повернувшись к мужу. — Теперь ты видишь?              Он прикрывает глаза, качая головой.              — Юнги. Уходи.              Фыркнув, Юнги выпрямляется. У дверей встречает Икдже, напряжённо застывшего со сложенными на груди руками. Губы поджаты. Взгляд — не отрывается.              — Не смей больше никогда на неё кричать.              — Тогда лучше не подпускай её ко мне или к Чимину, братец, — кидает Юнги, выскакивая за дверь.              Он отходит от дома, частая хватая воздух ртом, и замирает. Никогда, ни разу он не вёл себя так с ней. Они просто избегали друг друга. Всю жизнь. Даже когда они жили вместе. Он помнил, как стоял, не зная, как разобраться с завязками рубашки. Босой, мелкий, растерянный. Она долго смотрела на него, а потом отвернулась. Отец подхватил его на руки, посадил на кровать и одел.              «— Она меня ненавидит?».              «— Она ненавидит меня».              Эта женщина всегда была чужой для него. И ему уже давно хотелось только одного — чтобы так оставалось и дальше. Юнги возвращается к Чимину. Внутренности дребезжат от потухающей злости. Та гаснет окончательно, когда он гладит Чимина по щеке, а тот морщит во сне нос и утыкается им в запястье Юнги, успокаиваясь только после этого.              Его личный комочек нежности.              Утром в дверь стучатся.              Юнги зовут к вожаку.       

***

      Чимин беспокойно нарезает круги по комнате вплоть до тех пор, пока Юнги не возвращается. С какой-то непривычной, инородной ухмылкой на лице, пригвождающей Чимина к полу. Он неловко мнётся, обнимая себя руками, и далеко не сразу решается спросить:              — Что такое?              — Вечером будет закрытое собрание старейшин, — хмыкает Юнги, заканчивая расшнуровывать сапоги. — Они хотят послушать, действительно ли я обращаюсь с тобой подобающе.              — Что?              — Моя мать устроила вчера вожаку истерику. Она это умеет.              — Что за бред? — недоверчиво бормочет Чимин. Требуется пара секунд, чтобы осознать — это правда. — Собрание старейшин? Сегодня? Как много людей так будет?              — Человек пятнадцать. Включая вожака, его мужа и мою мать.              Луна, это не отменяет того, что поползут слухи.              — После всего, что я сказал, она пошла и пожаловалась, — шепчет Чимин. Неужели не пошатнул её уверенность хотя бы чуть-чуть? Или она в отместку пошла? Думая, что перед старейшинами он сознается в чём-то?              — Нет. Она пошла после того, как её проведал я, — хмыкает Юнги, остановившись перед камином. — Я не могу вспомнить о ней ничего хорошего. И не могу вспомнить ничего плохого о нём. Хотя он был помешанным и безумным ублюдком. Я понимаю, почему она ненавидит его. И меня, похожего на него как две капли воды. У неё есть на это право.              — Но ты её сын.              — Я его сын. Не её, — поправляет он, дёрнув уголком губ. Его нездоровое веселье напрягает. — Она никогда меня не хотела. Своим ребёнком она считает только Икдже.              Что-то не так. Юнги… очень взвинченный.              — Случилось что-то плохое?              — Знаешь, я ненавижу её. И его я тоже ненавижу. Я хотел доказать ей и всем, что не похож на него, — Юнги оглядывается. И вдруг: — Но я похож. И не только внешностью.              Он делает шаг к опешившему Чимину, выбивая воздух из его лёгких простым:              — И в этом виноват ты.              Не получается вымолвить и слова. А Юнги неторопливо наступает, приближаясь.              — Я ведь знал глубоко внутри, что так и будет. Сначала я укусил тебя. И вместо того, что в ужасе вздёрнуться, я сказал перед вожаком, что буду за тобой ухаживать, — он останавливается, приблизившись вплотную. Чимин не шевелится, очарованный опасной чернотой глаз напротив.              Там, на дне глаз, бешеный огонёк, который выдаёт и рваное дыхание. Подцепив лицо Чимина, Юнги приподнимает его, обхватывает двумя руками под растерянный выдох:              — Может, я бы и смог отказаться. А потом ты пришёл и не оставил мне выбора. Если меня попросишь ты, я сделаю что угодно. Если кто-то причинит тебе вред, я убью его, ни раздумывая ни на миг. Если ты захочешь уйти и оставить меня… я не смогу тебе позволить, Чимин, — признаёт Юнги.              Чимин замирает. Не может даже моргнуть, пока ему шепчут в губы:              — Я буду себя ненавидеть. Ты будешь меня ненавидеть. Но ты всегда будешь моим.              Разносится бархатный смешок.              — Я прожил всю свою жизнь в грёбаных попытках доказать, что я не такой как он. Только чтобы встретить тебя и осознать, что я такой же помешанный, безумный ублюдок, у которого ничего кроме тебя нет. А они думают, что если придётся, заберут тебя у меня.              Кончики их носов касаются. Юнги скользит своим к челюсти, к шеи. Тянет воздух, а потом отстраняется, заглядывая в распахнутые, застывшие глаза.              — Я это должен был тебе рассказать? Доверить тебе самое важное. Так ты сказал, малыш? Ну так ответь мне, Чимин, — он тянет лицо Чимина вперёд. Почти вплотную к собственным губам. И каждая его слово оседает раскалённым огнём, когда он выдыхает: — Меня по-прежнему легко любить?              Чимина словно обдаёт кипятком. Но он боится шевельнуться. Раскрыть рот. Потому что Юнги впервые абсолютно, совершенно не сдержан. Будто ещё чуть-чуть — и он случайно раздавит Чимина. Ещё двинешься немного вперёд — и он взвоет от прикосновения к коже, с которой впервые всё содрал.              — Отвечай, — рычит Юнги.              Вздрогнув всем телом, Чимин делает первый вздох впервые, кажется, за вечность. Сердце в груди страшно грохочет, рискуя пробиться наружу.              И в этом виноват ты.              Ты всегда будешь моим.              Меня по-прежнему легко любить?              — Ты никогда меня не оставишь?              Зрачок Юнги, успевший опасно вытянуться, тут же топит радужку.              — Никогда.              — Обещаешь?              — Обещаю.              — Тогда тебя очень легко любить, Юнги.              И Юнги вгрызается в его рот. Напирает всем телом, заставляя отступать, раскрывать губы, беспомощно цеплять за чужие плечи, пока его теснят и крепко прижимают к себе. А потом зажимают между собой и стенкой. Задушенный стон глохнет в кусачем поцелуе. Юнги нетерпеливо дёргает рубашку, стаскивает с плеч и оставляет висеть на локтях, когда та с жалобным треском разрывается, оголяя ключицы и грудь.              И зубы смыкаются на шее.              Больно. Ошеломляюще прекрасно.              Юнги размазывает Чимина тонким слоем по стене, а сверху его припечатывает чем-то безумным. Накатывающим. Это не просто дикое желание. Ощущение своего бессилия, неумолимая жадность Юнги, осознание неминуемой близости.              И чувство.              Кричащее: ты ему так нужен.              В тебе так нуждаются.              Развернув его, Юнги прижимается сзади. Сжимает, тискает, целует и кусает за всё, до чего может дотянуться, запирая в капкане из собственного тела, но Луна. Кажется, Чимину больше ничего и не надо. Ты всегда будешь моим. Всегдавсегдавсегда. Навсегда чей-то.              Навсегда Юнги.              Руки запутываются в рубашке, так и повисшей на нём, когда Юнги сдёргивает с него штаны. Лезет пальцем между ягодиц, и рычит в волосы, осознавая, что Чимин уже готовый и мокрый для него.              Звенит пряжка ремня.              Внутрь проталкивает член, раскрывая и заставляя задохнуться.              — Мой, мой, мой, — шепчет Юнги в его волосы.              И толкается, трахая глубоко, резко, так, что Чимина ведёт и он крошится в руках Юнги, оседая и захлёбываясь в ничтожно-нуждающихся звуках удовольствия.              — Я позабочусь о тебе лучше, чем любой альфа в этой стае. Никогда, никогда в этом не смей в этом сомневаться, слышишь?              Чимин кивает и тут же теряет связь с реальностью, когда вокруг его члена смыкается ладонь Юнги. И движется так же беспощадно, торопливо. Чимин кончает и начинает оседать. Не падает, потому что Юнги крепко его держит, пытаясь угнаться за собственной разрядкой. И, всадив клыки в шею, замирает.              Изнутри заливает тепло.              Через пару секунд шуршит ткань, и Чимина подхватывают на руки. Он жмётся к груди Юнги, думая, что это почти как в тот первый раз. Но в этот раз Юнги его не оставит. Он кладёт его на постель, цепляет подбородок и ловит поплывший взгляд.              — Всё хорошо? Я не… я не сделал тебе больно?              Качнув головой, Чимин тянет его к себе и целует. У него подрагивают ноги, хочется ныть, немного плакать и обниматься.              — Всё хорошо. Просто полежи со мной.              Юнги выворачивает его из одежды. Оттирает ошмётками рубашки семя с живота. Раздевается сам и ложится рядом. Чимин льнёт к нему, теряясь в том, насколько идеально ощущается голое тело рядом и тесные объятья. Много кожи, тепла, запаха. Он кладёт ладонь на грудь Юнги, где тарахтит его сердце, и поднимает глаза. Напоминает:              — Ты обещал.              — Ты тоже.       

***

      Может, Чимина делает таким вновь проснувшийся волк, может, раздражение от того, что вокруг собрались с целью решить, повторит ли Юнги судьбу своего отца или нет. Он ни разу не опускает глаза. Зло косится на мать Юнги. Набирается храбрости, чтобы выдержать долгий, испытующий взгляд вожака. И ни при ответе ни на один вопрос голос не дрожит. Одна из старейшин, самая старая на вид, поднимается, и говорит, что истинность — это про пару, предначертанную луной, про волков, предназначенных друг для друга, про судьбу, которую надо принять с благодарностью.              — Как принимают эти двое.              Чимин смотрит на Юнги. Встречает ответный, непроницаемый взгляд. Высокопарная болтовня теряется, потому что Юнги упрямо переплетает их пальцы и вновь вызывающе смотрит на собравшихся.              Через месяц они просыпаются в просторной спальне, залитой солнцем. В этот раз Чимина греет не огонь в камине, не меха, а именно его лучи. И взгляд напротив.              Доносится щебет.              Из окна доносится цветочный запах. Юнги гладит его по губам и говорит:              — Пахнет тобой.              Наступает весна.