Где это мы прячемся, моя любовь

Шейн просыпается от резкого грохота и чьего-то громкого голоса на лестничной площадке. 9:20 утра. Воскресенье. Его единственный выходной на неделе, блядь. — Блядь! — доносится из подъезда, следом — еще один глухой удар и шорохи. На минуту все стихает. Шейн замирает, уткнувшись лицом в подушку, и позволяет себе крошечную надежду, что шум закончился, и он сможет снова провалиться в сон. Не тут-то было.  Он ворочается еще несколько минут, злится, считая трещины на потолке, но в итоге сдается и вылезает из кровати. В этом доме адская слышимость. Полгода назад Шейн переехал сюда и месяц слушал, как хипстеры этажом выше ругаются на каком-то языке — похоже, венгерском — а потом «романтично» мирятся так, что у него дрожат стаканы на столе. Они не здоровались, кидали бычки с балкона и путали органику со смешанным мусором. Шейн терпел, терпел, а потом опять терпел. Однажды все-таки решился и даже надел худи и треники, чтобы пойти «поговорить по-человечески», но они затихли ровно в момент, пока он шнуровал кроссовки. После этого он растерял былую уверенность, и разговор так и не состоялся.  И вот теперь, видимо, у сериала «Довести Шейна Холландера до ручки» новый сезон. —  А мне с этим нахуй что делать? — слышится из подъезда. Голос мужской с резким, ярко выраженным акцентом. Возвращение соседей из Венгрии? Шейну впервые за долгое время хочется стать смельчаком — пойти и надрать зад кому-то, кто посмел потревожить его сон. В единственный, мать его, выходной. Никакой смены в Blue Moon, никакого дерьмового кофе и натянуто вежливых разговоров с Хаммером, никакой натянутой улыбки. Он заслуживает этого воскресенья — в тишине и спокойствии, в теплой ванне со скрабом с морской солью от «Лаш», глупыми видео о выживании на «Ютюбе». Но…  — Полный пиздец, — поддакивает его мыслям уже знакомый голос из подъезда. За этим раздается длинный и раздражающий звук рингтона, который буквально въедается в мозг Шейна, и он все же не выдерживает. Быстро встает, натягивая треники, аккуратно сложенные на кресле, футболку — пора бы постираться, а то на неделе совсем не было времени с этими внеурочными сменами, — и быстро, пока не передумал, идет к двери. Лестничная площадка встречает его сквозняком и ощущением чужого вторжения. Дверь в квартиру напротив распахнута настежь, и в коридоре лестничной клетки полный хаос: коробки, коробки, еще коробки, черные мусорные пакеты, какие-то тряпки, провода. Пол заставлен так, что не пройти. У стены прислонен чехол с гитарой, рядом — комбоусилитель, будто его бросили на полпути. И посреди всего этого бедлама — аккуратный, почти трогательно ухоженный горшок с алоэ вера.  Шейн слышит шаги на лестнице и уже знакомый резкий голос. В коридоре появляется парень в кожаной куртке, с еще одним горшком для цветка и с телефоном, зажатым между плечом и ухом. Ого, новые соседи. Прямиком из рая или ада? — Иди к черту, — подтверждает парень его  мысли, — я сказал нет. Нет, я не буду. Завтра репетиция. Все, пока, — он ставит горшок, не замечая присутствия Шейна. Шейн неловко топчется на месте и делает решительный вдох. Да, этот мужчина чертовски красив. Подкачанная фигура и этот… зад. Русые вьющиеся волосы и, боже, линия скул. Шейн — определенно… точно… — собирается нахамить этому красавчику, который так бесстыдно прервал утро его идеального и единственного выходного дня за последние три недели. — Эм… привет, — начинает он, и парень наконец оборачивается. Его взгляд молчаливо скользит по Шейну, и тот переминается с ноги на ногу, собираясь с мыслями, чтобы продолжить. — Ты, видимо, мой новый сосед… Я Шейн. — Да, — коротко отвечает он. И даже в таком коротком слове слышится этот сильный акцент. Восточная Европа? Определенно что-то прямиком оттуда. Шейн слегка хмурится, пытаясь придать себе серьезный вид — вид человека, у которого все под контролем. Так и есть. А потом слышит собственный голос: — Нужна помощь? Я могу… — Нет, не надо, — резко отвечает парень. Шейн выдыхает и неловко моргает. Незнакомец, снова не глядя на него, нажимает на кнопку вызова лифта. Видимо, с коробками не покончено. — Окей, просто коробок много и… «Дьявол» наконец поднимает нечитаемый взгляд и сканирует его с ног до головы. — Спи дальше, — говорит он вдруг. — Воскресенье же. И нажимает кнопку лифта.  — Ладно, рад знакомству. — Ага, — едва слышно бормочет его новый сосед  и заходит в лифт. Шейна все это злит сильнее, чем простое «нет». Злит этот тон, который звучит как приказ. Спи дальше. «Мудак», — думает он про себя, заходя обратно в квартиру. Да, видимо, новая глава в истории о том, как он сходит с ума к новому году, начинается прямо сегодня. Снизу гремит подъездная дверь и голос соседа: — Да перестань ты, блядь, звонить!

***

Шум все-таки более или менее стихает. Раздраженный Шейн засыпает в гейзерную кофеварку остатки кофе из пачки — черт, ему пора озадачиться покупкой продуктов на неделю, — когда звонит телефон. Ну кто еще? Хейден. Многоуважаемый Хейден. Менеджер Blue Moon — кофейни, где Шейн уже несколько месяцев пытается выстроить свою жизнь по кирпичикам: варить кофе, улыбаться всем подряд, особенно тем, кто никогда не улыбнется в ответ. Хейден, свет очей, только не говори, что… — Шейн, слава богу! — тараторит Хейден, когда он берет трубку. — Лили чем-то отравилась, и нам срочно нужен кто-то прямо здесь и сейчас! — Хейден, я… — Шейн неловко прокашливается. Это третья внеурочная смена за последние три недели! Третья.  Ой, Бард подхватил вирус.  Я сегодня не смогу, мне надо срочно… Шейн. Шейн, пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, я буду мыть кофемашину еще месяц (вранье). Шейн, будь другом! — Я знаю, что о многом прошу, — выдыхает Хейден. Шейн закрывает глаза и знает, что вот это его конец. Манипуляция, на которую он в очередной раз поддастся. — Но только ты можешь помочь. — Ладно. Ладно, буду через час. — Ты лучший! Я у тебя в долгу. Ага, как же. — Ничего, — бормочет Шейн и кладет трубку. Ванна с бомбочкой из «Лаш» отменяется. Когда через час он выходит из дома на свою очередную — внеурочную — смену в Blue Moon, в подъезде уже ни одной коробки. Тишина и чистота — Шейн удовлетворенно выдыхает. Он любит порядок. Только из-за соседней двери раздается довольно тихое, но ритмичное бренчание гитары. Он старается не прислушиваться, чтобы не признаться самому себе, что оно ему даже нравится. Вот так в истории «Довести Шейна Холландера до ручки» появляется свое музыкальное сопровождение. Спасибо большое!

***

Вторая встреча с соседом происходит в среду. Шейн пытается одновременно совладать с обеспокоенным голосом мамы по телефону и закрыть дверь. Чертов замок начал заедать. Свободным ухом Шейн улавливает, как дверь соседской квартиры со скрипом открывается.  — Дорогой, у тебя есть таблетки? — щебечет Юна в трубку. Шейн выдыхает. Он сейчас взорвется от количества звуков и раздражения, хотя мама ни в чем не виновата. Ключ немного застрял в скважине, и он пытается заставить его двигаться снова и снова. — Мам, все хорошо, — выдыхает он. — Мне уже лучше, ладно? Просто немного простыл. Ноябрь в Монреале, сама знаешь. Ключ наконец поддается. — Давай я приеду, и мы… — Не надо, — сдержанно отвечает он. Вместо этого хочется завыть. Он, правда, близок к отчаянию, но никогда в этом не признается. Монреальский ноябрь нанес решительный удар по его здоровью, и весь вчерашний вечер он провел в соплях и с красными глазами. Пока что не от слез.  Но новый день — новая глава в его истории, да? Истории, где четко выстроен один и тот же нарратив: Блин, Шейн, прости, я никак не смогу тебя подменить на смене. У меня… (любая бесполезная хренотень). Я бы с радостью, но… (любая бесполезная хренотень). Любая хренотень — факт, что у него тоже есть какая-никакая жизнь! — Шейна никак не котируется. — Все хорошо, мам, мне нужно бежать. Смена до пяти. Наберу позже, ладно? Он наконец закрывает дверь. — Шейн… — Целую! Он кладет трубку и наконец выдыхает. А когда оборачивается, то видит нового соседа, который уже вызвал лифт на этаж и почти непрерывно смотрит на него. Шейн неловко мнется на месте. Первый порыв — пойти пешком, чтобы не заходить вместе в лифт. Но он не слабак, ясно? Ему приходится общаться с грубиянами. С этим тоже справится. Лифт на этаже. Где-то полминуты неловкости, и «хорошего дня», да? Они заходят в лифт, и начинает играть какая-то абсолютно дерьмовая мелодия. Кто-то из соседей проявил инициативу, чтобы поездки в лифте были не такими невыносимыми. Мило. Но этот выбор…  У него наконец появляется маленький шанс быстро разглядеть соседа. Боже блядский, у него подведены глаза. Шейн готов умереть на месте: темный карандаш так красиво и органично смотрится на его нижнем веке. Кудряшки все так же хаотично разбросаны в разные стороны. В левом ухе сияет маленькое колечко. Шейн задыхается. Этот парень невыносимо хорош. И, судя по всему, просто невыносим. Он поднимает взгляд и непрерывно смотрит на Шейна. Нетерпеливо изучает его лицо, сканирует каждое движение. Шейн сглатывает и неловко поправляет волосы. Черт, это плохо. Это очень-очень сильно выдает волнение. Которого он не испытывает. Они встречаются взглядами, и парень ухмыляется. — Шейн, — говорит он с выраженным акцентом, будто прикидывая, как оно будет звучать из его уст.  Он помнит имя. Имя, которое Шейн бросил тихо и вскользь в адской суете переезда.  — Мы не успели познакомиться. Меня зовут Илья. Розанов. — А… да… Я Шейн. — Да, это я уже понял, — смеется Илья. И награда за самые неловкие коммуникационные навыки уходит… — Шейн Холландер. Дверь лифта открывается на первом этаже, и Шейн практически пулей вылетает оттуда. — Кто выбрал эту мелодию? — слышит он голос Ильи ему вслед и позволяет себе улыбку. — О, это точно! — коротко бросает он. — Хорошего дня. Сосед ничего не отвечает. У русских так, наверное, не принято. Они выходят на улицу и расходятся в разные стороны, больше не встречаясь взглядами.

***

— Оу, Шейни, ты заболел? — хипстерская кофейня Blue Moon в двух блоках от его дома встречает Шейна приторным голосом Хаммера, его сменщика.  — Ничего серьезного, — отвечает Шейн. Хаммер вздыхает и хлопает его по плечу, прежде чем начать собирать вещи — он-то свою смену отработал. Этот парень ведет себя… Шейн не может точно обозначить свои чувства: как будто в рамках, но со своими странностями. Шейн знает, что Хаммер открытый гей, и это в какой-то степени нравится ему. О чем говорят легкие, как бы невзначай, прикосновения… Эти похлопывания по плечу,  короткие, почти неосязаемые поглаживания (но Шейн чувствует!), ласковые прозвища. Котик, Шейни, малыш. И да, это что-то типа… Флирта? В общем, все то, в чем Шейн, как ему кажется, ужасен и социально неловок. И он мог бы потренироваться, но Хаммер не его идеальный кандидат. Он приятный, не выходит за рамки (окончательно!), забавный и с ним есть, о чем поговорить. Иногда он бросает что-то вроде: «Ого! Слышал, тут в центре колесо обозрения открыли? Мы могли бы…», но Шейн выбирает никак не реагировать, или слабо отшучиваться, или мягко, но как будто непонимающе улыбаться.  — Пей больше жидкости. Чай, теплая вода, порошки с парацетамолом, — советует Хаммер. О, спасибо за совет, хочется раздраженно ответить Шейну. Но он только улыбается и кивает. Его любимая стратегия сменить тему практически беспроигрышная. — Да, спасибо. Как твоя смена?  — Все окей. Сегодня спокойно. Зерна из Перу кончились, имей в виду. — Спасибо. Хаммер еще раз хлопает его по плечу. — Ну, я побежал? — бросает он напоследок. — Лечись, увидимся завтра! Когда он уходит и кофейня окончательно пустеет (пик будет в обед, где-то через полчаса), Шейн наконец может выдохнуть.  И тут же — нет. Потому что теперь он опять слышит плейлист. Тот самый. По кругу. Те же песни. У Хейдена, который его собирал, точно проблемы со слухом. Да, Шейн знает, как сложно получить лицензию на проигрывание музыки в общественном месте. Да, это реально геморрой. Но блядь. Под это Хейден будет танцевать на костях молодого, перспективного двадцатичетырехлетнего Шейна Холландера, который приехал покорять Монреаль полгода назад? Шейн отгоняет эту мысль. Работа в кофейне — временная мера, чтобы было на что жить. Тем, для чего он на самом деле сюда приехал, Шейн занимался все лето и начало осени: мотался по прослушиваниям. Маленькие театры, независимые проекты, реклама, читки в холодных залах с пластиковыми стульями. Он учил тексты в метро, ел на ходу и верил в лучшее. А потом пришёл октябрь. Дополнительные смены. Подмены. И в какой-то момент силы закончились: не было ни энергии, ни злости, ни даже желания проверять почту.  Ничего, говорит он себе. Это не финал. Его песенка не спета. — Привет! — Шейн оборачивается на голос девушки, которая периодически заглядывает в кофейню. Кажется, ее зовут Мила, и она всегда страдает от нерешительности. И Шейн ее прекрасно понимает. — Привет, Мила! На чем остановимся сегодня? — улыбается Шейн. — Мне, пожалуйста, латте… На миндальном? Блин… Может, лучше овсяное. Хотя у меня от него так скрутило живот на той неделе, — она морщится и тут же машет рукой. — Давай на миндальном! — Отличный выбор, — кивает Шейн и идет к кофемашине. Из колонок тянется очередной страдальческий припев из плейлиста Хейдена.  — У вас всегда такая классная музыка! — искренне говорит Мила. — Обожаю! — Да, невозможно оторваться, — соглашается Шейн. — Обязательно передам нашему диджею.

***

Шейн возвращается домой к девяти, усталый и полностью выжатый. Смена прошла относительно спокойно. Но все же мама была права: он окончательно расклеивается и в конечном итоге пишет Хейдену, что завтра никак не сможет явиться на работу.  Ответ не заставляет себя долго ждать. Хейден [13 ноября, 20:25]: 🥲🥲🥲 — Да, конечно, Шейн, дорогой! Выздоравливай! Может, тебе нужна помощь? — бормочет он себе под нос, заходя в подъезд. Когда он выходит на лестничную клетку, свет загорается. Из квартиры Ильи не раздается ни звука, хотя после переезда он каждый день бренчал на гитаре. Спасибо и на этом. Зато Шейн замечает аккуратный картонный пакет у двери. Он вроде не ждет доставки? Можно было бы решить, что это ошибка, если бы не грубо выведенные маркером на пакете буквы. Шейн. Наверное, материнское сердце Юны все-таки не выдержало, и она заказала ему доставку. «Надо обязательно ей позвонить перед сном», — думает Шейн, но, открыв пакет, начинает подозревать, что посылка все же не от нее.  Внутри —  бутылка молока и… банка меда? Что за странный набор? Ответ находится на самом дне пакета — маленький клочок бумаги, на котором написано:  Смешай. Пей теплым. Всегда помогало в детстве. Почерк грубый, печатные буквы. Как будто человек не пишет, а вырезает их из газеты. Не похоже на мамин. Шейн оглядывается на пустую площадку и вдруг, на секунду, ему становится не по себе. Потому что кто-то знает, что он болеет. Кто-то знает, что он дома. И кто-то… беспокоится о нем? Под вопросом. Это и успокаивает, и чуть щекочет нервы. Есть в этой записке что-то странное и в то же время трогательное. Всегда помогало в детстве. Шейна при первой возможности пичкали антибиотиками, никаких народных средств. В попытках не быть уволенным с работы и помогать другим, поддерживать связь с друзьями… В попытках вообще вспомнить, зачем он изначально приехал в Монреаль, Шейн так устал. Выбился из сил. И самым простым в этом хаосе жизни было прийти домой, стянуть с себя промокшие от ноябрьского дождя вещи и последовать совету из записки. Подогреть чертово молоко и смешать его с медом.  Шейн выпивает целую кружку. К утру ему и правда становится легче.

***

— О, это приятная песня, — говорит Илья.  My moon, my man, so changeable, and Such a lovable lamb for me Музыка льётся из динамика лифта неожиданно мягко. В этот момент Шейн почти готов простить этому дому всё остальное. — Она попала сюда по ошибке? — улыбается он, чуть прищурившись. Илья пожимает плечами. — Aist podbrosil. Аист. — Аист? — Иногда приносит хорошие вещи, — добавляет сосед уклончиво. — Что бы это ни значило, — отвечает Шейн. Они выходят из лифта. — Хорошего дня. — Ага, не скучай, Холландер, — в его голосе сквозит легкая улыбка.  Они традиционно расходятся в разные стороны. За последние две недели он перебрасывается со своим соседом по лестничной клетке гораздо большим количеством слов, чем со всеми остальными жильцами дома вместе взятыми. Это даже становится маленькой традицией: они вместе едут в лифте в 8:50 утра по понедельникам, средам и пятницам (не то чтобы Шейн как-то помечал эти дни красным в календаре, сами подумайте, ему-то зачем?). Шейн отправляется на утреннюю смену, а Илья на пробежку. Такой зад сам себя не накачает. Забудьте. Факты про Илью Розанова, которые Шейн узнает. Илья Розанов из Москвы. Живет в Канаде уже два года.  Илья где-то, по всей вероятности, работает, но его главная страсть — музыка. Он гитарист и солист в музыкальной группе. От него приятно, но не вычурно пахнет мятой. Илья играет с именем Шейна на языке как хочет. Смотрит пронзительно и разговаривает дерзко — часто на русском. И так же сильно, как и Шейн, ненавидит плейлист в лифте. А еще — никогда! никогда! никогда! — не желает ему хорошего дня в ответ! У Розанова крепкие, сильные руки — и Шейн ловит себя на желании к ним прикоснуться. А от одного его взгляда едва заметно подкашиваются ноги. Теперь факт о Шейне: его неожиданно притягивает эта русская скупость на слова, серьезность, будто он никогда не говорит лишнего. Да, Илья Розанов — объективно очень привлекательный мужчина. Шейн не слепой. В любом случае Илья Розанов, скорее всего, натурал, и Шейну там ничего не светит. Он это понимает. И старается сильно об этом не думать, благо работа в кофейне продолжает выжимать из него все силы и время — ни на что другое их просто не остается. Статистика его успехов за последний месяц неутешительная: Количество актерских проб — 0. Количество нормальных сбалансированных ужинов — 4 (и то гребаные брокколи несколько раз подгорели). Секс — ноль. Зеро. Количество посиделок с друзьями — раз (если считать тот неловкий обед между сменами с Хаммером, где тот улыбался, как сумасшедший клоун). Количество раз, когда Хейден попросил выйти на дополнительную смену (и Шейн опять не отказал) — 5. Количество раз, когда Илья Розанов с ухмылкой сказал «Шейн Холландер» (и он чуть не закончился как личность) — 4. Четыре. Но Шейн  взрослый человек и может взять свою жизнь под контроль. Поэтому решение на сегодня такое: он идет на свидание с незнакомцем и собирается повеселиться. Трактуйте, как хотите.

***

Он абсолютно точно не повеселится — этот парень катастрофа. Они зажаты в душном углу бара, Шейн допивает второй имбирный эль. Еще немного, и он, нахуй, взорвется. Лука — цифровой кочевник из Италии, объехавший тридцать стран. Звучит красиво, но на деле такие люди — чаще всего невыносимые зануды. Так и оказалось. Он говорит о себе без пауз, с самодовольной, чуть снисходительной улыбкой и между историями лениво задевает ногу Шейна носком ботинка — уверенный, что продолжение вечера уже предрешено. У Шейна от этого сводит желудок. — Ооо, ты местный? Ааа, да, из Оттавы. Точно. Я однажды в Оттаве так напился, что… — Еще одна история, как я ночевал в монастыре в Таиланде… Блин, у меня никогда не было столько инсайтов. — Однажды я участвовал в жертвоприношении, это на 360 градусов изменило мою жизнь.  — Так 360 — это значит, она осталась на том же месте? — уточнил Шейн. — Ха, умный мальчик? Нет, это Шейн приносит в жертву в свой вечер. Он сидит в душном углу бара и слушает претенциозную, самодовольную чушь от человека, который ни разу не задал ему ни одного вопроса. Шейн неожиданно чувствует прилив ярости — такой чистый и ясный. Что-то, что он все время проглатывал, пока пытался быть идеальным соседом, идеальным работником. Он допивает вторую банку и ставит ее на стол с сухим стуком. — Знаешь, мне пора идти. Приятно было познакомиться. — Уже? Так скоро? — кокетливо улыбается Лука. — Да, дел невпроворот. — Оставишь свой номер? Сможем сделать это знакомство еще более приятным как-нибудь. Шейн криво усмехается. — Ох, я намеренно ограничиваю себя в удовольствиях, — не сдерживается и язвит он. — Как тайский монах. Столько инсайтов…

***

Когда Шейн возвращается домой, с их лестничной площадки слышатся голоса — мужской и женский, что-то новенькое.  Его горячий сосед Илья Розанов, явно навеселе, возится с замком, пока на нем практически виснет громко смеющаяся девушка. Она красивая — смуглая кожа, блестки на щеках, вьющиеся волосы, уверенность в каждом движении. Из тех, кто заполняет собой пространство и не извиняется за это. — Ильяяя! — тянет она со смехом. — Nu ty durak! Вот как его имя звучит на чужих губах — легко, привычно, почти интимно, думает Шейн. И от этого почему-то становится больно, как от ушиба, и одновременно сладко. После дерьмового свидания, именно сегодня, именно в этот вечер, Илья стоит здесь — расслабленный, смеющийся, с этими подведенными глазами. Очевидно не один. Очевидно не для Шейна. Вот у кого сегодня будет секс, думает он. Вот чья ночь не закончится пустой квартирой и брокколи на пару.  — Оооо, Шейн Холландер… — весело произносит он, увидев Шейна. Тот кивает. —  Светлана, ну подожди sekundochku! — говорит он ей по-русски. — Sejchas, sejchas.  Шейн схватывает ее имя в этом потоке русско-английского. Светлана. Вот как зовут славянских богинь. — Ааааа, Шейн  Хооооолландер! — пьяно хихикая, протягивает Светлана и смотрит на него иронично, но без злости. — Kakoj milashka, Ilya, — игриво говорит она. Если бы Шейн понимал, что все это значит.  — Tishe. — Хорошего вечера, — кивает им Шейн и закрывает за собой дверь. Он знает, что Илья Розанов усмехнется на это пожелание, но не может этого доказать. — Davaj, pojdem-pojdem! Sveta, spat’. Напилась, веди себя прилично! — слышит Шейн вскрики и дикий смех, прислонившись к входной двери и прикрыв на пару секунд глаза. Затем снимает ботинки, кидает их на другой конец коридора и тревожно разглядывает себя в зеркало. С тобой все хорошо, Шейн. У тебя все получится. Ладно, может, не сейчас. Просто продолжай, Шейн.  Это все стоит того. Так, теперь брокколи. 

***

— Шейн Холландер, — улыбается Илья Розанов. Среда, их привычный утренний ритуал — почти носом к носу в лифте. Сегодня, кажется, ещё ближе, или это Шейн выдает желаемое за действительное. — Какой бы трек ты добавил в этот тупой плейлист, будь ты за пультом?  Вау, он строит с ним… Диалог. — Не знаю, — скромно пожимает он плечами, — что-то без слов. Простое. Мы же в лифте, а не на дискотеке. Розанов недовольно морщится, но на губах все еще играет смешок. — Как скучно. Ты скучный, — говорит он.  — Скучный, — закатывает глаза Шейн. — У тебя есть предложения получше?  — Я бы поставил что-то сексуальное. Как моя задница, — он расплывается в довольной улыбке, заметив легкий румянец на щеках Шейна. — Единственное, что с ней может соревноваться… Моя музыка. — Не стоит переоценивать себя, — пытается съязвить Шейн, но да, не может перестать улыбаться. И честно, ему хочется остановиться и расспросить Розанова о музыке и обо всем на свете. Хочется, чтобы они пошли в одну сторону, прошли мимо работы и просто где-то долго сидели на скамейке в парке. Мечты. — Может, когда-нибудь, — сказал Илья.  Они уже выходят из подъезда, когда Шейн слышит вслед явно чуть издевательское, но добродушное: — Хорошего дня, Холландер, — с очень русским акцентом на прощание кидает сосед. Розанов с ним флиртует, или ему кажется? 

***

На этой рабочей смене они с Хаммером вместе, и Шейн изо всех сил старается быть дружелюбным. Пока посетителей нет, Хаммер болтает без умолку обо всем на свете и очень осторожно и неумело пытается узнать какие-то подробности из жизни Шейна.  — Ооо, в 13 лет я писал реплаи на ВСЕ твиты Тейлор Свифт, можешь в это поверить? — смеется Хаммер. — А тебе нравилась Тейлор? (Шейн, будем честны, предпочитал Гарри Стайлса. И когда в 2012 году мир пережил предсказанный конец света, его личный конец случился, когда тот начал встречаться с Тейлор Свифт. Вот тогда его фанатское сердце было близко к разрыву). — Фу, я не понимаю, как люди пьют кофе на альтернативном молоке, — морщится Хаммер после того, как из кофейни выходит очередная посетительница. — Что это за имитация счастья — латте на банановом, вы серьезно?  — Слушаем, но не осуждаем, — пожимает плечами Шейн. Он вдруг вспоминает ту бутылку молока, анонимно оставленную под дверью. Получается, это нелепое ухаживание теоретически может быть от Хаммера? Он пытается приблизительно вспомнить почерк, с которым тот подписывает стаканчики посетителей, но отвлекается, когда в кофейне начинает играть песня, которая бесит его больше всего. — Ооо, обожаю этот трек! — радостно восклицает Хаммер. У Шейна начинает нешуточно дергаться глаз. От очередного неловкого диалога о музыке спасает новый посетитель. Шейн заранее натянуто улыбается, услышав звон колокольчика на двери,  и… В кофейню заходит не кто иной, как его уважаемый, делающий атмосферу неловкой буквально за секунду, очень сексуальный сосед Илья Розанов. Он мало похож на любителя кофе. Может быть, Шейн мыслит стереотипами о славянах, но те разве не предпочитают что покрепче? Что-то как минимум с коньяком. У Ильи опять подведены глаза, а на плечах потертой сероватой кожанки висит чехол с гитарой. Похоже, у кого-то сегодня концерт, и Шейн, вероятно, проведет вечер без тихого бренчания из соседней квартиры. Что ж, он не будет грустить (если только чуть-чуть).  — Шейн Холландер, — сияет Илья, завидев его. Какая неожиданность.  — Привет, — улыбается Шейн. — Илья Розанов. — Тебя буквально окружает дерьмовая музыка, м? — склонив голову, говорит Илья. — С этим не поспоришь, — смеется Шейн. — Знаешь, пару недель назад у меня появился новый сосед со своей гитарой. Его музыка может буквально занять топ-1 в этом списке, — продолжает он. Илья закатывает глаза, не переставая улыбаться. Похоже на флирт… Так ведь? Это оно и есть. — Врешь, — только и отвечает Розанов. — Что будешь заказывать? — напоминание: Шейн все-таки на работе, и сейчас на них двоих очень внимательно смотрит Хаммер, словно пытаясь уловить связь.  — Я… — голос Розанова впервые выдает легкую неуверенность. — Не то чтобы сильно разбираюсь в кофе.  А что еще тебя сюда привело? Зов судьбы? Развернутый отзыв на Google Maps, в котором хвалят сексуальных бариста?  — Мм. — Посоветуй мне что-нибудь, — говорит Илья. — Что-то интересное. Не такое скучное, как ты. Скучное. Шейн улыбается этому эпитету. Оно уже пару недель идет в связке с его именем и фамилией, когда Илья обращается к нему. И это тоже своего рода… Заигрывание? Либо Шейн — фанат оскорблений. Но будем честны: из этих красивых изогнутых губ Ильи Розанова даже собачье дерьмо будет звучать как священная молитва. — Что-то сладкое, но простое? — предлагает Шейн. — Карамельный латте, но не слишком много сиропа. Розанов морщится. — Или… Я бы лично предпочел что-то более кислое и цитрусовое. Бамбл? — Бамбл? — переспрашивает Розанов растерянно. — Эспрессо с апельсиновым соком, в классическую версию можно добавить каплю карамельного сиропа. Мне нравится. — О, Шейн, бамбл? Неожиданно от фаната классического фильтра, — неожиданно вбрасывает Хаммер с видом знатока. Шейн едва сдерживается, чтобы не закатить глаза, а Розанов бросает на них долгий, но нечитаемый взгляд. — Давай вот это, — наконец говорит Розанов. — Только без карамели, прости господи. Шейн готовит кофе, пока Илья что-то молча печатает в телефоне. Хаммеру, мистеру «Я Знаток Шейна Холландера», хватило ума испариться и заняться нарезкой для сэндвичей. Шейн на самом деле вообще не фанат фильтр-кофе. Он похвалил его вскользь один раз, когда они вместе с Лили пробовали новые зерна из Колумбии, с мягким привкусом ванили и клубники. Кофе и правда был неплох, но это скорее исключение из правила. По-настоящему (да-да, фанаты кофе, душите его, плюйтесь и бейте) он бы предпочел что-то более мягкое. Горячий бамбл на апельсиновом или грейпфрутовом соке и немного терпких специй — идеальный осенний вариант. И почему-то он так сильно хочет, чтобы Илье тоже понравилось. Это иррациональное желание угодить. И, может, он улыбнется еще раз? Кофе на стойке, и Розанов наконец убирает телефон.  — Бамбл для Розанова, — объявляет Шейн. — А у вас тут так принято по фамилии? — смеется Илья. — Особенным гостям — индивидуальный подход. — О, — его губы округляются. — Особенным. Флирт или не флирт? Он натурал. Светлана — его девушка.  Илья делает первый глоток и наигранно морщится. — Так вот что модная молодежь Монреаля пьет каждый день? — уточняет он. — Да, и ты теперь один из них, — заключает Шейн. Илья делает еще один большой глоток и корчит лицо. — Упаси господь, — говорит он. И Шейн не может распознать, насколько это фарс. — Хорошего дня, — кричит из-за его спины Хаммер, когда Илья идет к выходу. Шейн буквально чувствует себя оскорбленным. Эта неловкая вежливость — их локальная шутка, которую так неосознанно, но нагло украли. — О, как же, — бросает его сосед, оглядывая его с головы до ног, и выходит из кофейни. Шейн чувствует, что краснеет. Как же.

***

— Шейн, мы обязательно вернемся к тебе с обратной связью до конца месяца, — говорит режиссер Шейла. И в ее голосе действительно слышится искренность. Даже если это вежливое «нет», Шейн готов. Он все равно чувствует гордость: он пришел и  сделал это. Первое прослушивание в небольшом авторском театре за последние месяцы. Пьеса называлась «Монологи». Камерная история о любви. Несколько персонажей, почти не взаимодействующих друг с другом напрямую, выходили на сцену по очереди и говорили — о тех, кого любят, о тех, кого потеряли, о тех, кому так и не решились сказать главное. Между монологами — простые повторяющиеся действия: вскипятить чайник, поставить пластинку, дождаться лифта, вернуться домой.  Было в этом что-то такое простое, живое и трогательное. Шейн очень бы хотел поучаствовать и наконец влиться хоть в какое-то сообщество по интересам. Холодный ноябрь напоминал об одиночестве. Вдруг из этого что-то выйдет? Когда он выходит из театра, на улице, к его удивлению, солнце. Холодное, чуть раздражающее кожу, но солнце. Он надевает солнцезащитные очки. В планах очередное свидание.  Оно по всем признакам должно было оказаться удачным. Джордан работает с ЛГБТ-подростками, у которых есть проблемы с ментальным здоровьем, и кажется искренним, внимательным и по-настоящему вовлеченным в то, что делает. Он объективно красив, остроумен, и разговор не провисает ни на секунду. Они выпивают по два пива, смеются, и под конец вечера Шейн чувствует себя приятно охмелевшим. И всё равно — с лёгкой, зудящей ноткой отчаяния. Ему вдруг хочется, чтобы его прижали к холодной кирпичной стене в углу этого бара и поцеловали — страстно и стремительно. Джордан так и делает. Целует напористо и приятно, и Шейн отвечает, но что-то… Что-то не так. Сложно объяснить, когда перед тобой буквально идеальный кандидат.  — Мне нужно идти, — отрываясь от него, говорит Шейн. Джордан смотрит на него чуть любопытным затуманенным взглядом. — Все хорошо?  И это мелочь, но приятно — он первый человек, кроме мамы, который задает вопросы и, похоже, искренне интересуется и без всякого давления. Вопросы Розанова в лифте не считаются. Но Шейну тревожно, как будто он не на своем месте. — Да, мне еще пару дел сегодня нужно успеть сделать. Его дела на сегодня — все-таки сварить пучок брокколи в мультиварке и, забравшись под одеяло, смотреть «Нетфликс». Он вроде как… устал. Все это свидание неожиданно начинает казаться плохой затеей. — Понял. Напиши, как доберешься до дома. Если будет желание.

***

Закупившись в ближайшем супермаркете полезными продуктами на несколько дней (все для поддержания белково-углеводного баланса), Шейн неспешно возвращается домой. Он немного переживает за прошедшее свидание — теперь ему придется объясняться с Джорданом. Да, понимаешь, что-то не щелкнуло. Но мы можем быть друзьями. Спасибо за приятный вечер, но вообще я все чаще думаю о своем несносном соседе-натурале, и это кажется проблемой. Шейну не нравится кому-то отказывать. Особенно кому-то приятному. Но блин, он взрослый человек, у него тоже есть границы. И да. Он не обязан быть милым цветочком, украшающим чужой огород чувств. Даже если это хорошие, милые люди. В первую очередь он должен заботиться о себе.  Подъездный лифт встречает знакомой раздражающей мелодией. За дверью Ильи же слышится, наоборот, приятная и плавная музыка. Шейн на секунду останавливается и улыбается. Хочется зайти к нему, сесть рядом и просто слушать — вот так вот по-соседски. Но они не друзья, и вряд ли из коротких диалогов в лифте что-то получится. Шейн знает много всего на свете, но, может, он и правда скучный? С ним не будет весело. Глупости. Глупости…  Может, не стоит принимать все, что говорит Розанов, за чистую монету?  Увлекшись этими мыслями, Шейн практически спотыкается о картонный пакет у его двери.  Второй раз не может быть совпадением, верно? В пакете — аккуратно упакованная коробочка с чем-то не очень тяжелым. Шейн открывает ее, волнуясь, и видит… Несколько фильтров для воды?  Это что, пранк какой-то? Спасибо, что не мертвая мышь, но даже это очень, очень странно.  На дне пакета лежит коротко подписанный лимонно-желтый стикер: Пей чаще. Что-то в этой записке, такой простой и немногословной, заставляет Шейна улыбнуться. Он почему-то представляет Илью, который пытается придумать очередное послание. Вода это полезно 👍🏻 Но с какого бы хрена Илье, его соседу-натуралу, который неделю назад, громко смеялся у двери рядом с какой-то девчонкой, подкидывать ему глупые подарки?  Что ж, у Шейна просто очень развитая фантазия.

***

Сначала суббота проходит спокойно. Шейну никто экстренно не звонит из кофейни. Он наконец готовит еды на несколько дней вперед и только под конец понимает, что совсем забыл про салат и лимонный сок к нему. Можно было бы обойтись, но Шейн был бы не Шейном, если бы не вечное желание сделать все идеально. Когда он возвращается из магазина с лимоном в кармане и пакетом овощей, видит у входа в подъезд Илью. Тот в привычной кожанке (а сегодня холодно, хочется упрекнуть его Шейну), неспешно докуривает сигарету.  — Шейн Холландер, — его губы изгибаются в улыбке. Фирменное приветствие. — Розанов, — не скрывая улыбки, бросает Шейн. Он заходит в дом и тут же слышит сзади шаги соседа. По привычной схеме: лифт, и они стоят напротив друг друга. Впереди 40 секунд диалога (Шейн засекал) — неловкость вперемешку с легким возбуждением. Дверь лифта закрывается. Конечно же, раздражающая мелодия. 10, 11, 12. Еще 28 секунд. — Очередной скучный вечер? — кивая на пакет с овощами, спрашивает Розанов. — Что конкретно в клетчатке тебя не устраивает? — качает головой Шейн. — Ничего. Очень в твоем стиле. — Много ты знаешь про мой стиль. 23, 24, 25. — Достаточно, чтобы предположить, что ты сторонишься отдела с мороженым. 32, 33, 34. Еще чуть-чуть, и Шейну не придется говорить, что он, вообще-то, не сторонится. Просто старается держать себя в форме и питаться правильно. Он смотрит на Илью, и вдруг секунды замирают. В лифте гаснет свет,  а вместе с ним замолкает и привычная дебильная мелодия. Та, что, как теперь оказалось, служила для Шейна опорой. — Блять, — выдыхает Илья без капли иронии. — Мы застряли? — спрашивает он неуверенно. И может, у Шейна плохо со слухом, но он улавливает нотки страха. — Такое бывает, — спокойно говорит Шейн. — Я вызову лифтеров. Он нажимает на кнопку экстренной помощи. Работники обещают приехать в течение двадцати минут — если получится, то раньше. Илья судорожно вздыхает. В лифте темно, но Шейн замечает, как по его лбу стекают капли пота. Он снимает кожанку, а за ним и простой вязаный свитер, оказываясь в майке. Вот оно что. Большой, брутальный, дерзкий Илья Розанов боится замкнутого пространства. Как котенок, он присаживается на корточки в углу. И Шейн, недолго думая, садится рядом. — Давай, Холландер, расскажи мне сказку, — предлагает Илья. И как бы он ни пытался казаться нахальным, Шейн различает в голосе что-то ранимое и усталое. — Вернемся к теме. Не понял твой  наезд на клетчатку, — начинает Шейн. — Овощи — это источник витаминов и очень полезно. — Господи… — А ты, наверное, из тех, кто никогда не слышал про метод тарелки? — невозмутимо продолжает Шейн. Улыбка Розанова слабо виднеется в темноте. — Четверть углеводов, четверть белка. Половина клетчатки.  — Ты решил меня до панической атаки довести? — уточняет Илья. — Добавить зелень к приему пищи — лучшее, что можно сделать для себя. — Заткнуться сейчас — лучшее, что можно сделать для меня! Они смотрят друг на друга в темноте и вдруг начинают тихо смеяться. Шейн от своей неловкости, Илья — видимо, от нервов. — Господи, сколько еще ждать, — стонет он. Шейн не знает ответа. А пот уже ручьями стекает по груди Розанова. Он тяжело дышит. — Знаешь, мне так в детстве делали, — вдруг говорит Шейн и, сам не понимая, что им движет, отрывает от упаковки помидоров маленькую бумажную этикетку, берет ладонь Ильи и кладет наружной частью себе на коленку. Тот беспрекословно подчиняется и не говорит ни слова. Только взгляд нетерпеливых глаз скользит по лицу Шейна в темноте. И хорошо, что в темноте не видно, как краснеют его щеки, а по спине бежит стая мурашек. — Закрой глаза, — говорит Шейн. — Открой рот? — предлагает Илья. — Как же. Он начинает водить краешком бумажки по пальцам Ильи, постепенно двигается к ладоням, проводит по линии жизни. — Угадай, когда я буду на изгибе локтя. — Так это легко, — говорит Илья. — Вот и посмотрим. Он нежно водит бумагой по выпирающим венам, все выше и выше. Представляя, как было бы хорошо, как было бы правильно прикоснуться к ним пальцами. Кожа к коже. Водить по его мягкой руке кончиками пальцев, ближе к крепким плечам и шее. Сжать подбородок и провести по линии челюсти, прямо к мочкам ушей. Шейн чувствует жар и едва заметно вздыхает.  — Ловишь паничку? — не открывая глаз, спрашивает Илья. — Все в порядке, — Шейн уже не уверен, насколько это правда. — Что еще в твоем списке дежурных ответов на все вопросы? — усмехается Илья.  Шейну хочется разозлиться. Но вместо этого он чувствует обезоруживающее желание открыться. Следовать той искренности, которая сквозит в тоне Ильи. Пусть и немного грубой. — Что-то в духе: «Все хорошо, но мне нужно бежать». Розанов кивает. — Похоже на тебя. Какое-то время они молчат. Шейн прислушивается к дыханию соседа. — Вот сейчас бумажка близко к локтю, — говорит Илья после паузы. — Стоп? — Секунду. Вот тут. Краешек бумажки всего в сантиметре от изгиба локтя, но точно не там. — Видишь, не так просто, — улыбается Шейн. — Глупая игра, — выдыхает Илья и хочет добавить что-то еще, но их прерывает шум на лестничной клетке. — Эй, ребята, вы там? — слышится голос.  — Да, мы застряли! — Сейчас я вас вытащу. Они выходят из лифта через несколько минут, и яркий свет подъезда с непривычки ослепляет. Шейн только сейчас чувствует, как сильно вспотел — нужно срочно запустить стиралку. Илья же уже более спокоен, но непривычно тих. Сегодня без слов прощаний. Шейн борется с западающим ключом в скважине, когда слышит совсем тихое, почти задушенное: — Спасибо. Он оборачивается, но Розанов стоит к нему спиной, ковыряясь в собственном замке. Не смотрит. Может быть, ему просто послышалось? Шейн закрывает дверь и стоит, прислонившись лбом к дереву, пока дыхание окончательно не выравнивается. В квартире тихо. Слишком тихо — после лифта тишина звучит почти громко. Он смотрит на свою ладонь, будто там что-то осталось. Ничего, Холландер. Это просто рука. Просто десять минут в темноте. С очень притягательным парнем. Десять минут, которые ощущались, как час.  Он идет на кухню, моет руки, включает чайник. Чай готов, когда он слышит шорох у входной двери. Будто по площадке кто-то прошёл, не задерживаясь, но достаточно близко, чтобы воздух слегка качнулся. Шейн замирает. Потом подходит и смотрит в глазок. Никого. Только на коврике — маленький пакет, которого не было, когда он заходил. И удаляющийся звук лифта. Шейн срывается и бежит вниз по лестнице, но это тщетная попытка. Когда он оказывается на улице, вокруг уже ни души. Он тяжело дышит и поднимает лицо навстречу холодному ветру. Все это немного уже напоминает фильм ужасов. Когда Шейн поднимается обратно на этаж, Илья стоит в дверях. Уже не такой потный, как в лифте еще некоторое время назад. Выглядит вполне обычно, может, немного устало. — Холландер, все в порядке? Бежишь марафон? — Ты никого не видел? Илья качает головой. — Только из душа. — Окей. Спасибо. Илья закатывает глаза. Эта благодарность совсем не к месту. — Иди, ешь свой салат, — бросает он, закрывая за собой дверь. Шейн восстанавливает дыхание, все еще чувствуя, как горят щеки после забега, а потом забирает картонный пакет. Значит, это не Илья. Он чувствует укол разочарования. Не Розанов. Точно не он. Из пакета так вкусно пахнет цитрусами. А на дне записка: Хочешь сладких апельсинов?