Где это мы прячемся, моя любовь

К началу декабря жизнь Шейна начинает набирать обороты. Ему все-таки перезванивают из того небольшого авторского театра на западе Монреаля, куда он ездил на пробы почти месяц назад, и приглашают в спектакль «Монологи».  Расписание, к которому он уже привык, становится более насыщенным. Во-первых, теперь он старается брать только утренние и дневные смены в кофейне. Пока что все работает как часы — за начало декабря никто не отравился, не заболел и не умер. Поэтому Шейн свободен от дополнительных смен. Один раз Хейден все-таки пытается попросить его о помощи, но в тот день Шейн был настолько измотан репетицией, что пропустил все пять звонков и сообщения. Хейден [2 декабря, 19:36]: Шейн, вдруг сможешь выйти вместо меня, пожалуйста?? Хейден [2 декабря, 19:37]: Джеки рожает. Хейден [2 декабря, 19:40]: 😭😭😭 (Это твой четвертый ребенок, чувак. Пора бы выработать план действий в экстренных случаях). К утру вопрос решился без участия Шейна. Вместо него на смену вышла Лили. Во-вторых, быстрые обеды дома или на работе с Хаммером или Лили. По вторникам и четвергам, иногда по воскресеньям — вечерние репетиции «Монологов». Он быстро находит общий язык со всей командой, поэтому после репетиций они чаще всего идут в бар опрокинуть по пиву. Его главный подарок — одна из главных актрис театра Роуз Лэндри, очаровавшая его с первых минут задорным смехом и колкими комментариями. Они сходятся в ту же секунду на любви к кофе, Гарри Стайлсу и романтическим фильмам. Шейн почти сразу рассказывает, что он гей. А еще совсем чуть-чуть о сексуальном соседе и тайных подарках у двери. — Ты буквально главный герой романтического фильма! — загораются глаза Роуз.  — Надеюсь не того, где один из них умирает в конце, — качает головой Шейн, и они смеются. В-третьих, Шейн старается ходить хотя бы на одно свидание в неделю. Но они настолько быстрые и безликие, что рассказать нечего. Кроме того, что он скоро станет мастером спорта по неожиданному умыванию рук. Последнее, но не по важности: они все чаще пересекаются с Розановым — в лифте, на улице и теперь традиционно в кофейне. Да, он периодически заходит в Blue Moon — почему-то именно в смены Шейна. И каждый раз корчит смешные лица, пробуя новый кофе. — И вы пьете это, — плюется он после латте с лесными орехами.  После того случая между ними, кажется, ничего не меняется. По крайней мере, Шейн не получал страстных признаний в любви от соседа. Розанов, все такой же грубоватый и несносный, продолжает задавать ему нелепые вопросы в лифте, все громче бренчит на гитаре по вечерам и всегда — всегда! — оскорбляет плейлист в Blue Moon, когда заходит. К веселью Шейна, он делает это на русском. Он ничего не понимает, но улыбается тому, как нелепо сердито выглядит Илья. Он бы соврал, если бы сказал, что ему не хочется разгладить пальцами морщины между его бровями. — Khuinya iz-pod konya, — комментирует он однажды. — Это что еще значит? — поднимает одну бровь Шейн.  — Дерьмо из коня, — объясняет он на примитивном английском, и Шейн хохочет. — В этой кофейне запрещена обсценная лексика, — полное, конечно, вранье. Шейн только благодаря ей и выживает. — Обсценная? Это что еще за хрень? — Плохие слова. — Ааа, плохие слова, — понимающе кивает Розанов, делая глоток кофе. — Я знаю много плохих слов, — подмигивает он. — Хочешь, научу? Шейн чувствует легкий укол смущения, но закатывает глаза. — Пей свой кофе. — Может, это сделает тебя менее скучным? — как будто не слыша его, продолжает Розанов. — Что-то вечно, — ворчит Шейн. Уже родная перепалка, из которой ему не выйти победителем. Что ж, не везде быть лучшим. — Бывай, Холландер, — кидает на прощание Розанов, прежде чем выйти из кофейни. В одну из встреч они традиционно спускаются вместе на улицу, но вместо привычного маршрута Розанов идет с ним в одну сторону. Шейн косится на него с любопытством. — Сегодня в новый зал, — говорит Розанов. — Я и не спрашивал, — отвечает Шейн. — У тебя на лбу написано. Шейн закатывает глаза, но молча улыбается. Небо над ними быстро сгущается, и начинает накрапывать мелкий мразотный дождь — типичный спутник декабря. — У вас в Канаде всегда такая мерзкая погода зимой? — интересуется Розанов, доставая зонт. Шейн морщится, понимая, что оставил свой дома. Илья молча поднимает зонт над ними обоими, и это мило. Молчаливый жест заботы?  Нет, Шейн, так поступили бы все адекватные люди. — Кто бы говорил. Ты из России. — Тоже верно, — морщит нос Розанов. — Хотя мы в России знаем много методов согреться, — он играет бровями, расплываясь в довольной улыбке. Шейн смеется, но краснеет. Что же там такие за методы? — Пошляк. — О, так ты уже что-то слышал про секс? — смеется Розанов. Шейн очень хочет ответить колко и остроумно, но вместо этого бормочет: — Ну конечно я… слышал про секс! Илья хохочет еще сильнее. — Мм, и как тебе?  — Ты придурок! — Хотя по тебе не скажешь, что ты знаток удовольствий. — Мудак, — закатывает глаза Шейн. — Я знаю… про удовольствия. — Да-да, охотно верю. Они замолкают. Шейн чувствует, как у него горит шея. Розанов невозмутимо напевает себе что-то под нос и после паузы говорит: — Но есть и другие способы согреться. — Ты не заткнешься, да? — Растирание водкой, например, — продолжает Илья как ни в чем ни бывало. — А если болеешь, то можно подышать над горячей картошкой. Меня в детстве так заставляли делать. — Вы в России совсем безбашенные, да? — качает головой Шейн. — О, мы такие, — кивает Розанов. — Но помимо того, что я эксперт в… согревании руками, — Шейн, кажется, немножко перестает дышать, — я делаю лучший мятный чай во всей вашей Канаде. — Самооценка бесплатная, но ты тоже не наглей, — цокает Шейн. — Что, даже лучше горячего бамбла с пряными специями? Трудно поверить. — О, гораздо лучше, — говорит Илья. — Сделаю тебе как-нибудь, — продолжает он все с той же долей самодовольства, но Шейн слышит во фразе нотку неуверенности. Или хочет в это поверить. Ровно в этот момент они подходят к Blue Moon. — Обещаю судить справедливо, — нейтрально отвечает Шейн. Но что-то в груди сжимается от внимательного взгляда Ильи, от потенциальной возможности… попробовать. Речь о чае, если что. Ему очень хочется обнять Розанова напоследок, но вместо этого он неловко хлопает в ладони и… — Мне сюда. Пока?.. — Что, даже не пожелаешь хорошего дня? — спрашивает Розанов. — Хорошего дня, придурок. Дверь почти закрывается, когда он слышит самодовольное: — Хороший мальчик. На этом моменте сердце Шейна делает кульбит. Он забегает в кофейню, не оглядываясь, чувствуя, как в животе что-то сжимается от… желания? Это было неожиданно и горячо. Хороший мальчик. Хороший человек, да? Именно этот смысл и вкладывал Розанов со своим ломаным английским. Или… Шейн, Шейн, остановись. Когда Шейн оглядывается на дверь, Розанова и след простыл. Вот и отлично. — Привет, милашка, — улыбаясь, машет Хаммер. Но Шейн настолько погружен в свои мысли, что даже не заостряет внимания на ласковом прозвище, от которого ему обычно становится не очень комфортно. Когда есть что-то получше. Хороший мальчик.

***

Подарки под дверью никуда не деваются. К слову, старые тоже продолжают его радовать. Тот вкусный мед он мешает с рикоттой и орехами в моменты, когда нужно придумать что-то быстрое на завтрак. Фильтры для воды… без комментариев, до сих пор самый странный презент в его жизни, но очень практичный. Из апельсинов он несколько дней делал свежевыжатый сок для домашнего бамбла. Они и правда оказались сладкие. После того инцидента с апельсинами его тайный даритель на какое-то время пропадает. Видимо, риск быть пойманным подвыбил из него дурь. Сначала Шейн выдыхает с облегчением — больше никаких приколов и записок. А затем начинает немного скучать. Да, особенно по тем лаконичным запискам — конечно, лишенным всякого смысла. И все же мысль, что кто-то может о нем заботиться — он правда кому-то нравится? — заставляет сердце Шейна сжиматься.  В его розовых, абсолютно не реалистичных фантазиях за записками стоит Розанов. Бесконечно в него влюбленный и вот так романтично выражающий свои чувства. Но да, очевидно, в реальности это не так. Своей рациональной частью Шейн понимает, что это кто-то из кофейни. Вдруг все-таки Хаммер — может быть, он более внимателен, чем Шейн думает. Но все же… можно Шейну хоть немного помечтать? Итак, Илья Розанов…  Знакомый картонный пакет ждет его спустя неделю, когда измотанный Шейн возвращает с очередной репетиции «Монологов». В тот вечер они выполнили программу максимум — и поработали, и повеселились от души. Роуз притащила пакет клоунских носов, и они вместе с другими актерами снимали смешные тиктоки в перерывах между обсуждением своих частей. Этим вечером на лестничной площадке тихо — даже из квартиры Розанова не доносится ни звука, и Шейн ощущает легкий укол ревности. Наверняка репетирует или тусуется со Светланой. За пару дней до этого Шейн слышал ее звонкий смех, когда выбегал в театр.  Пакет стоит на привычном месте, и Шейн испытывает трепетное волнение от того, что же может лежать внутри. А там оказывается аккуратно свернутый вязаный угольно-серый шарф — неужели ручная работа? Судя по бирке, все-таки нет. Какой-то маленький местный бренд, который Шейн видел всего несколько раз. Записка, как всегда, покоряет красноречием. Будь в тепле.

***

Естественно, к радости от более активной жизни добавляется усталость. К середине декабря она начинает нарастать: Шейн берет несколько дополнительных смен в кофейне, потому что Хейден очень настойчив. Шейла, режиссер в театре, тоже решает увеличить темпы и ставит несколько дополнительных репетиций, чтобы успеть выполнить план перед новогодними праздниками. Так что к четвергу Шейн практически на пределе. Ему потребуется не меньше 10 часов сна, чтобы прийти в себя. Хорошо, что завтра его выходной — пусть и единственный на неделе. Но пока… Лили, еще одна его сменщица в Blue Moon, активно рассказывает ему о веселых выходных на горнолыжном курорте, нарезая помидоры для салата. Шейн делает себе второй кофе за утро и слушает вполуха. Вообще она классная, особенно если не прогуливает работу и Шейну не приходится отдуваться за двоих. — А что это за красавчик с задом, как у греческого бога, который захаживает к нам за кофе? — вдруг игриво спрашивает она.  — Понятия не имею, о ком ты, — Шейн чувствует, как щеки заливает жаром. — То есть, ты хочешь сказать, что этот русский, который даже не любит кофе, ходит сюда случайно?  — Очеви… — По пару раз на неделе, — подытоживает она. Шейн качает головой. А что говорить…  — Это мой новый надоедливый сосед, — все же отвечает Шейн. — Наверняка шатается тут, чтобы помозолить мне глаза. — Ага, все красивые парни так делают, — подмигивает Лили многозначно. — Думаю, ему просто что-то — или кто-то? — нравится в этой кофейне. — Да, Хаммер тот еще сердцеед, — шутит Шейн, и они смеются. Его накрывает каким-то необъяснимо теплым чувством? Ну может же это быть хоть на чуточку правдой… Дайте ему пожить в мечтах. В обед Blue Moon накрывает водоворотом белых воротничков, и они с Лили работают в поте лица. Шейн делает кофе, Лили с приветливой улыбкой встречает гостей и раздает заказы. К трем они окончательно зашиваются, и Шейн понимает, что его смена закончена вот как уже пятнадцать минут и он опаздывает на репетицию в театре. Он торопливо выбегает из кофейни, на ходу натягивая тот самый серый шарф и надеясь, что он ничего не забыл. Кое-что он все-таки оставляет в кофейне, но понимает это уже вечером. После репетиции они с Роуз идут в их любимый бар, берут бутылку пива и банку имбирного эля соответственно и болтают обо всем на свете — от любимого цвета до авторского кино. Второе, конечно, прекрасно, но они сходятся на том, что оба чувствуют глубже (читайте: утирают слезы и сопли) при просмотре «Зверополиса» нежели чем при просмотре любого артхауса.  Потом Шейн смеется до слез, слушая безумные рассказы Роуз о путешествиях по всему миру — он дальше Канады за двадцать четыре года так и не доехал, — о том, как она однажды начала гавкать на незнакомых парней, которые пытались с ней познакомиться, и они сбежали в ту же секунду, о ее друзьях вне театра. — Ты им очень понравишься! — говорит она и добавляет игриво: — Даже знаю, кому больше всех. — О, — улыбается Шейн. — Этот кто-то… — Молодой и перспективный владелец своего бизнеса, который… — Ты просто помешана на идее свести меня с кем-то, — смеется Шейн. Роуз постоянно рассказывает ему про потенциальные возможности. Дай ей свободу, и она бы уже перезнакомила Шейна со всеми в этом баре, кто мог бы иметь на него хоть какие-либо виды. — Потому что хватит уже жить в фантазиях об этом русском, — в тоне Роуз проскальзывают нотки курицы-наседки. — Раз, как ты говоришь, у него есть девушка. А у твоего тайного поклонника явно кишка тонка. Шейн немного раздраженно цокает. Может, в чем-то она права. — И твои свидания, конечно, оставляют желать лучшего. Так что пора переключиться на кого-то стоящего. — Ну если ты так настаиваешь. — О да, я настаиваю! У меня через две недели вечеринка в честь дня рождения. Ты приглашен. — Принято! Они выходят из бара часам к десяти. После прощальных объятий Роуз берет такси до дома, а Шейн неспешно отправляется к метро. Завтра выходной, и он успеет отдохнуть. А сейчас ему хочется побыть в моменте. Как здорово изменилась его жизнь всего за последний месяц: театр, дружба с Роуз, подарки под дверью, новый сосед. Есть в этом во всем что-то такое волнующее. Шейн впервые за долгое время чувствует себя живым и стоящим чего-то. И только у подъезда его настигает мысль: «Блядь, ключи». Выбегая из кофейни днем, он захватил рюкзак со сменной одеждой для репетиции в театре, но забыл про поясную сумку, где лежали ключи и еще какие-то мелочи.  Отлично, план на сегодня — замерзнуть на улице. Благо, дверь открывается, когда его соседка сверху выходит гулять с собакой, коротко здороваясь с Шейном. Он заходит внутрь, поднимается на свой этаж. Может быть, ключи все-таки где-то запропастились на дне рюкзака. Нет, их там нет. Шейн несколько раз звонит Хейдену, который, вероятно, сегодня закрывал кофейню, но тот не берет трубку. Очевидно, занят воспитанием своего четвертого ребенка. Но да, стрелки его часов показывают без пяти одиннадцать, и Шейн один в прохладном — не таком теплом, как его одеяло, — подъезде.  Это полное идиотство. Он достает телефон, чтобы написать Роуз, потому что поехать к ней кажется единственным разумным вариантом, и успевает отправить «УГАДАЙ ЧТО 🤦🏻», когда дверь лифта открывается и выходит Розанов. Ну конечно, а кто еще — особенно в момент, когда Шейну хочется сгореть от своей тупости. Он в своей потертой кожанке, привычно подведенными глазами и гитарой, а еще от него едва уловимо пахнет пивом и более отчетливо — сигаретами.  — Холландер, — он растягивается в довольной улыбке. Шейн почему-то чувствует себя мышонком, загнанным в мышеловку. — Я все понимаю. Если ты меня хочешь, мог бы просто сказать. Не обязательно стоять у меня под дверью в ночи. Шейн по привычке закатывает глаза. — Придурок. Я забыл ключи на работе. — Убедительная отмазка, — говорит Розанов иронично. — Может быть, ты все же не такой скучный, — он открывает дверь и какое-то время смотрит на Шейна, который разглядывает свои пальцы. Ответ от Роуз загорается на телефоне уведомлением: [Роуз, 12 декабря, 22:59]: ЧТО??? КАКОЙ-ТО СИМПАТИЧНЫЙ ПАРЕНЬ? [Роуз, 12 декабря, 23:00]: шеееееейн — Холландер, тебе особое приглашение нужно? — Илья делает приглашающий жест рукой. — Заходи. — Я не буду заниматься с тобой сексом, — выдает на одном дыхании Шейн, и Розанов смеется в голос. — Я же не могу оставить своего соседа без крыши над головой, — качает головой Илья.  — Ладно, но… — И да, чтобы дойти до секса, нужно хотя бы начать с азов, — продолжает Илья. Очередной намек, что Шейн скучный девственник? Придурок.  Они заходят в коридор, и Илья закрывает дверь. Шейн суетливыми, непослушными пальцами стягивает с себя шарф и снимает куртку, застыв в коридоре. — Отставить паничку, Холландер. У меня есть диван. — А ты все смеешься, — закатывает глаза Шейн.  — Да-да. А как с тобой по-другому? Илья проходит в комнату, а у Шейна появляется возможность немного оглядеться. Изучить место, где он… Серьезно собирается провести ночь? «Надо написать Роуз, пока еще есть шанс», — думает он, но она его опережает.  [Роуз, 12 декабря, 23:03]: все ок? Шейн на несколько секунд зависает с телефоном, думая, что же ему делать, но пальцы уже сами печатают: [Шейн, 12 декабря, 23:04]: все ок, завтра расскажу [Роуз, 12 декабря, 23:04]: ЖДУ!! 🫠 — Будешь чай? Что-то поесть? — выглядывает из комнаты Илья, уже переодетый в простую домашнюю футболку вместо свитера. — Просто чай подойдет, — выдыхает Шейн. Ладно. Что он в самом деле? Поспит на диване и завтра утром первым делом побежит в кофейню за сумкой. — Окей. Располагайся и делай, что хочешь, — говорит Илья, уходя на кухню. Шейн рассматривает квартиру. Приятная круговая евродвушка с небольшой спальней, гостиной, кухней и совмещенной ванной. Выглядит не сильно обжитой — неудивительно, Илья тут меньше месяца, — но все равно достаточно уютной. У окна стоят уже два знакомых Шейну горшка с цветами; кровать с небрежно застеленным серым постельным бельем накрыта мягким кремовым пледом;  на стене висит несколько плакатов музыкальных групп, о существовании которых Шейн даже не подозревал. На рабочем столе множество бумажек — ноты, заметки, стопка книг о музыке и учебник английского, — приоткрытый ноутбук. В углу стоит несколько икон. — Ты верующий? — удивляется он. — Ты про иконы? — спрашивает Илья с кухни. — Это моей мамы. Шейн робко присаживается на кухне, когда Розанов включает спокойную музыку, ставит чайник и достает еду из холодильника. Ощущается странно. По образу соседа Шейн мог бы предположить, что тот не слушает ничего, кроме альтернативы, но с удивлением узнает старый, очень им любимый трек Blood Orange — Champagne Coast. Finishing eight or nine? Tell me what’s the perfect time? (Заканчиваешь в восемь или девять? Скажи, какое время тебе подойдет?) — Сэндвич с тунцом? — предлагает Илья еще раз. — Не хочу тебя напрягать. Розанов закатывает глаза. — Я делаю один себе, могу сделать второй тебе. — Спасибо. Хороший трек, кстати. — Мм, у тебя все-таки есть вкус, — улыбается Розанов. — Естественно, у меня есть вкус. Они стихают на какое-то время. Розанов делает сэндвичи, а Шейн наконец немного расслабляется, начиная тихо постукивать в такт играющей песне. Tell me, what’s the joy of giving If you’re never pleased? (Скажи, в чем радость дарения, Если ты не счастлив?) На кухне приятно пахнет тунцом и чаем с мятой, а за окном в это время идет снег. Шейн завороженно рассматривает крошечные снежинки, кружащиеся в мягком свете фонарей. Илья ловит его взгляд. — Мое любимое время года, хотя на улице вечно holod sobachij.  — Ты сейчас как-то оскорбил зиму? — уточняет Шейн. — Выразил нелюбовь холоду, — поясняет Илья. — Тебе не нравится? — Нет, но я люблю зимние забавы. Любил в детстве. — Вы лепили снеговиков? — Конечно, куда без этого. Строили ледяные замки во дворе у дома и соревновались с девчонками, у кого крепче. Однажды мы так сильно залили его водой, что кто-то сломал руку, испытывая его на прочность. Шейн смеется, закрывая лицо руками. — Суровая русская зима. —  А вы что тут делали? Шейн похвастаться приключениями с мальчишками во дворе не может. Не то чтобы у него было много друзей, с которыми они гуляли вне школы. — Мы с родителями ездили на горнолыжные курорты. Отец научил меня кататься на сноуборде. — М, канадские развлечения, — кивает Илья. Шейн ожидает, что он скажет что-то острое, но он мирно продолжает: — Всегда хотел попробовать. Вместо сноубордов мы катались на картонках с горки. — На картонках? — удивляется Шейн. — Ага, вместо ледянок.  Розанов ставит перед ним тарелку с теплым сэндвичем и чай с мятой и долькой лимона. Шейн делает глоток — и правда вкусно. Он так много и часто пьет кофе, что позабыл о других вариантах.  — Но лучшее случается, когда зима заканчивается, — говорит Илья. — Что после этого, наступает весна? — констатирует Шейн. — Да, время новых надежд. В России есть свои обряды прощания с зимой. Вы сжигаете нарядное чучело, а потом едите… Bliny. — Bliny? — Это типа панкейки, но с тонким тестом.  — То есть вы буквально танцуете вокруг какого-то пугала, а потом устраиваете пир на костях? — переспрашивает Шейн, пытаясь переварить информацию. — Да, моя страна с причудами, — смеется Розанов. Есть в этом что-то тоскливое. Что-то, что Шейн, может, уловит, но не почувствует на себе. — С большими, блядь, причудами. — Тебе не нравится Россия? — Я люблю свою страну, но все… сложно, — коротко отвечает Илья. Понятно. На эту территорию лучше не заходить. Они болтают, рассказывая еще больше о себе, и Шейн удивляется, как это легко — общаться не только подколками Оказывается, Илья учился музыке в Москве. Какое-то время пожил в Бостоне на деньги отца, но быстро разочаровался в американской мечте. В Канаду он переехал почти год назад по программе самозанятых в культуре. Но работает удаленно по всему миру — пишет музыку для разных проектов: короткометражек, рекламы, игр. Его главная отдушина — играть в музыкальной группе вместе с друзьями Бадом и Барреттом. Они получают с выступлений копейки, но продолжают заниматься любимым делом. Розанов не сильно погружается в семейную тему, но Шейн улавливает, что у него сложные отношения с отцом и старшим братом, которые вечно его в чем-то упрекают и которых он, кажется, не перестает разочаровывать. О матери Илья не говорит ничего. Шейн, в свою очередь, рассказывает про театр и их постановку, немного о том, как скучает по родителям, и о новоиспеченной дружбе с Роуз. Розанов, обычно колкий и ироничный, слушает его с неподдельным интересом, не перебивает и задает уточняющие вопросы. Песни на его кухне сменяются одна за другой, и Шейн ловит себя на мысли, что давно так не кайфовал от выбранных кем-то треков. Blood Orange сменяется чем-то русским — непонятно, но очень красиво, — а затем переходит к любимому Шейном The Blaze. — Одна из моих любимых,  — говорит Шейн, когда начинает играть трек The Territory. There’s nobody like my mom, There’s no place like my home since I was born (Никто не сравнится с моей мамой, Нет места, как дом, с тех пор как я родился) Когда Шейн смотрит на часы, то они показывают уже час ночи. Время пролетело незаметно, и он снова чувствует прилив смущения от того, что, может быть, нарушил планы Розанова на вечер. — О чем думаешь, Холландер? — Думаю, пора спать. Я завтра утром первым делом пойду в кофейню, чтобы забрать ключи. Спасибо за помощь и… — Не суетись, — прерывает его Илья. — Если что, я ровно там, где хочу быть. У меня не было планов на сегодня. Шейн выдыхает с улыбкой. Он читает по глазам, что ли? Из всех людей на свете внешне неприступный и холодный Илья Розанов кажется самым внимательным и вдумчивым.  — Да, спасибо. — Можешь не спешить утром, — проговаривает Илья. Он моет посуду, пока Шейн слушает музыку, а потом выдает ему чистое постельное белье и теплое одеяло. Себе забирает плед. — Нет-нет, я могу взять и плед, — предлагает Шейн. — Русское гостеприимство, Холландер, — поясняет он.  — Ладно-ладно, — сдается Шейн.  — Ах да, что-то типа футболки, — он роется в шкафу, пока не находит что-то, что подойдет Шейну. Простая, чуть потертая серая футболка. Шейн быстро переодевается, пытаясь не краснеть под испытывающим взглядом Розанова.  — Отворачиваться не учили? — ворчит он. Как можно более невозмутимо. — Хах, Холландер, я играл в юношеской сборной по хоккею, и чего я там только не видел. А вот ты… — Все-все, заткнись. Не хочу знать подробностей. — Надеюсь, не замерзнешь. — Твоими молитвами, Розанов. — А так ты уже должен знать, где можешь согреться в этой квартире, — продолжает Илья. И да. Шейн знает. Подозревает. — О, ты натираешь водкой? — парирует он. — Я умею делать и другие вещи своими руками, — нахально говорит Илья. Шейн закатывает глаза. Хорошо, он хочет знать, что это за вещи. Хочет почувствовать их на себе. — Не заинтересован. — Снова врешь себе?  — Я уже и забыл, какой ты придурок, — качает головой Шейн. Он, кажется, потерял нить этого разговора. Если только Розанов откровенно с ним не флиртует. И все эти призрачные (да уж похоже явные) намеки заставляют щеки Шейна загореться с новой силой. Больше всего на свете ему хочется, чтобы Илья толкнул его к этому дивану и оказался сверху, прижимая его всем весом своего тела и целуя, целуя, целуя. Но вместо этого: — Спокойной ночи, Холландер. Шейн еще долго ворочается, чувствуя и возбуждение, и волнение, и легкий укол стыда за свою неловкость. Он еще не так хорош в том, чтобы парировать Розанову чем-то, кроме классического «придурок», и иногда кажется, что тот и правда читает его, как открытую книгу. И все же, несмотря на водоворот чувств, Шейн засыпает с улыбкой. Утро в квартире Розанова встречает его прохладой. Из окна немного поддувает, и Шейн плотнее кутается в одеяло. 8:40 утра. Из душа слышится шум воды. Когда Шейн снова проваливается в дрем, Илья выходит из душа с голой грудью и низко повязанным на бедра полотенцем, почти обнажающим острые тазовые кости. Вода медленно стекает по ключицам, задерживается в ложбинке между грудными мышцами, прочерчивает дорожку вниз по напряженным линиям живота. Шейн замечает, как мышцы двигаются под кожей, как Илья лениво проводит рукой по плечу, вытирая каплю воды, и от этого простого жеста у Шейна вдруг пересыхает во рту. Плечи у Розанова широкие и надежные (Шейну отчаянно хочется уткнуться в них лбом). Живот плоский, сильный, с легкой тенью волос ниже пупка — Шейн цепляется за эту деталь взглядом и на секунду словно перестает дышать. Он ощущает приятное тепло под ребрами и понимает, что еще чуть-чуть и он пропадет. Илья ловит его взгляд на секунду, и Шейн — боже, какой же он нелепый дурак! — нелепо жмурится, закрывая глаза, будто только-только проснулся. — Нравится вид? — спрашивает Розанов с улыбкой. Вот тебе и «доброе утро». — Я играл в юношеской сборной по хоккею, — бормочет Шейн, повторяя его вчерашние слова. — Чего я там не видел? — О, ты мне нравишься все больше, Холландер, — смеется Илья. Затуманенный сном мозг ловит самое важное: «Ты мне нравишься все больше». Может, они могли бы стать друзьями? Да, друзьями, с натуралом, который отвешивает соблазнительные намеки и до которого ты никогда не сможешь коснуться так, как по-настоящему хочешь. Отличный план. — Ты мне нравишься все меньше, Розанов. — Правда? А все только и говорят о том, какой я хороший человек. Что же я упускаю? — Огромный пункт под названием «Ты придурок», — язвит Шейн. — Ого, впервые слышу, — приторно отвечает Розанов. — Так что… после того, как мы определились, что ты глаз не сводишь с моего тела — я польщен, кстати… Шейн закатывает глаза и протестующе мычит в подушку. — Могу предложить тебе чай и тост с яйцом.  — Кофе? — уточняет Шейн. — Игрушка дьявола. Но, может, найдутся остатки. — Я думаю, что побегу в Blue Moon, там как раз и кофе возьму. Хейден должен открыть кофейню к девяти. — Как знаешь, — пожимает плечами Розанов. Конечно, единственное, чего хочется Шейну — остаться. Остаться и еще десять часов говорить с невыносимым соседом обо всем или ни о чем. Слушать музыку из его плейлиста с названием Chaotic life, вылавливать ругательства на русском и называть придурком на все подколки. Или флирт. Или и то, и другое. Граница стерлась. Но это все будет слишком. Это уже слишком! Шейн начинает потихоньку терять голову.  Быстро умывшись и поменяв одежду, Шейн уже зашнуровывает кроссовки, когда Илья облокачивается о стену в коридоре и смотрит на него сверху вниз. Долго и невозмутимо. — Что? — спрашивает Шейн. — Собираешься заняться своими скучными делами? — интересуется Розанов.  — Выходной. Собирался сходить за продуктами, постирать вещи и… — Боже, не продолжай, — просит Илья. — А у тебя планы поинтереснее? Будешь бренчать на гитаре, чтобы весь подъезд окончательно взвыл? — Может быть, — смеется Розанов. — Где-то между этим думаю устроить марафон любимых фильмов. — Действительно не скучно. — Думаю, ты хочешь прийти, — рассуждает Розанов. Какая наглость. — С чего бы? — продолжает Шейн. Еще как хочет! — В твоем окружении должен же быть кто-то не такой скучный, как остальные. Поэтому тебя и тянет, как магнитом. — Мечтай, — фыркает Шейн. — Оставь заявку, и, может быть, я ее рассмотрю. — Заглядывай, Холландер, — бросает Илья напоследок. — Я свободен после четырех.

***

Шейн совершенно точно не думает заглядывать после четырех. Не думает, когда стоит в очереди супермаркета с корзинкой овощей, рыбы, мяса и круп. Когда делает влажную уборку, повторяя свою часть «Монологов» вслух, или пишет Роуз короткое и интригующее: [Шейн, 13 декабря, 12:05]: ночевал у Розанова 😎 Она отвечает почти в ту же секунду: [Роуз, 13 декабря, 12:05]: ЧТО?? скажи мне что ты шутишь…. [Роуз, 13 декабря, 12:06]: как секс? [Шейн, 13 декабря, 12:07]: 😮‍💨 [Роуз, 13 декабря, 12:07]: он горяч??? пожалуйста ВСЕ детали [Шейн, 13 декабря, 12:08]: ночевал у него потому что забыл ключи от дома 🤦🏻 [Шейн, 13 декабря, 12:08]: никакого секса 😭 [Роуз, 13 декабря, 12:09]: маленький придурок я уже сошла с ума [Шейн, 13 декабря, 12:10]: но! [Роуз, 13 декабря, 12:10]: есть шанс что ты начнешь все писать одним связным сообщением и не издеваться надо мной? :) [Шейн, 13 декабря, 12:11]: он кажется позвал меня в гости еще раз [Шейн, 13 декабря, 12:11]: смотреть кино [Шейн, 13 декабря, 12:12]: не кажется а позвал 👍🏻 [Роуз, 13 декабря, 12:13]: боже я болею за них больше чем за свои отношения 🥵🥵 [Шейн, 13 декабря, 12:14]: думаю это все просто по-дружески мы вчера РЕАЛЬНО круто поболтали [Роуз, 13 декабря, 12:15]: ок 🤣🤣 В общем, да, он не думает. Но, когда видит на часах 15:50, просто надевает свежую футболку и спортивки, чтобы не выглядеть так, будто он провел в мучениях весь день, и начинает ходить из угла в угол. Даже если он пойдет, прийти ровно в четыре — это себя не уважать. Нужно переждать хотя бы 15 минут. У Шейна тоже есть своя жизнь. Ему самому смешно от того, какое значение он всему этому придает. В конце концов, он же не на свидание идет и не на смертную казнь. Это просто еще одна соседская встреча с его новым другом Ильей Розановым. Ведь им и правда весело вместе. В 16:24 (идеальное время, как будто он вообще не высчитывал) Шейн стучит в соседнюю дверь. Илья Розанов встречает его с довольной ухмылкой. На нем мешковатое серое худи и короткие шорты «Адидас» — с верхом разобрались утром, теперь Шейну открывается вид на крепкие, мускулистые ноги. Он старается не слишком задерживать на них взгляд. Но все же задерживает, когда видит татуировки. Маленькое сердечко со стрелой. Скрипичный ключ. На другой ноге чуть выше колена мелко набито god bless. От Розанова, конечно, этот взгляд не ускользает. — Набивал всякие глупости, когда был подростком, — объясняет он. — Они милые. Но, может быть, это действительно типичное подростковое. У меня тоже есть тату сердца. — Да? Где же? На животе я вчера не заметил, — говорит Илья и тут же добавляет: — А я смотрел. Шейн опять — сколько можно! — краснеет.  — Ниже. Илья скользит взглядом вниз. На самом деле в этом стыдно признаваться. Он был молод и о-о-очень глуп (и настолько же пьян). — Холландер. Ты продолжаешь меня радовать. Я уже совсем потерял надежду, что ты можешь быть не скучным. Покажешь? И кто его вообще за язык тянул? Розанов же теперь не отстанет, пока не выяснит, где… — Отвали, — качает головой Шейн. — И вообще, мне обещали увлекательный киномарафон. Пока что я слышу только одну болтовню… Что ж, затем они и правда включают «Терминал», который давно был сохранен в списке Шейна. И если Илья Розанов кидает на него короткие взгляды в тусклом свете комнаты, то Шейн старается не заострять на этом внимания.

***

Так и начинается новый виток в их взаимоотношениях. Они обмениваются номерами (чисто по-соседски). Шейн проводит все больше свободного времени в квартире Розанова: они слушают музыку из плейлистов Ильи, спорят и подкалывают друг друга, рассказывают самые разные истории из жизни, пьют чай с мятой и лимоном, иногда смотрят фильмы. Однажды Розанов даже играет на гитаре при нем, и в этом есть что-то такое личное и трепетное, что сложно облечь в слова. Сначала мелодия спокойная и плавная, но потом в ней начинают появляться дерзкие, почти хулиганские нотки. Что-то от Ильи, такое живое и вовлекающее. Шейн постукивает ногой в такт и наслаждается. Чуть позже Илья говорит: — Мы играем в баре Attention!Bottega в следующую среду. Можешь прийти. В тот же вечер Шейн бросает ответное: — У нас в начале января камерный показ для своих. Можешь прийти. — А, восемь скучных монологов о любви. Где бы я мог веселее провести вечер? — задается он риторическим вопросом. — Да где угодно. — Ты невыносимый. Шейн улыбается этой напускной дерзости. Они так много обсуждали «Монологи», и Илья искренне интересовался постановкой, что не прийти оказалось бы большим упущением. — Может, и приду. Только если ты очень хорошо попросишь. — Размечтался.

***

В один из вечеров Шейн обнаруживает очередной бумажный пакет на пороге. Он тяжелее всех остальных — там красиво расписанные разноцветными красками глиняные чашки. Записка, как всегда, очаровательна в своей лаконичности. Для двоих Шейн аккуратно ставит их на полку с остальными кружками. Это так… нежно и красиво. Но что дальше? Как долго его тайный поклонник — очевидно, не Илья Розанов — будет бегать от него? И если он раскроется, то какова вероятность, что это вообще то, что нужно Шейну? Потому что Шейн, кажется, решил для себя, что ему все-таки нужно прямо сейчас. Быть рядом с Ильей Розановым. Даже в качестве друга. Эта мысль резко пронзает все его тело и оседает теплом в животе. Черт.

***

— Красивые кружки, — говорит Илья. Шейну наконец пришел проектор с «Амазона», и они потратили почти час, чтобы настроить его. Время чая с мятой. Из колонки звучит трек  Massive Attack, включенный Ильей. И что ж, Шейн больше не удивлен, как сильно совпадают их музыкальные вкусы. A midnight blue, day and night I've been missing you I've been thinking about you, baby Almost makes me crazy Come and live with me (В полночной синеве, днем и ночью, Я скучал по тебе Я думал о тебе, детка, Так, что это почти свело меня с ума. Переезжай ко мне) — Да, это… подарок, — запинается Шейн. — Мм. Илья не спрашивает, от кого — и Шейну не приходится ничего объяснять.  — Так что… — чуть неуверенно начинает Илья. — Тебя завтра ждать на концерте? — Даже не знаю. Я очень занятой человек, — с иронией говорит Шейн. — Может быть, загляну на полчаса. Завтра репетиция. И если Роуз захочет пойти… — А. Роуз, — нечитаемо говорит Розанов. — Моя подруга из театра. — Да. Помню. Та гиперактивная... Что ж, вход бесплатный.

***

Итак, чтобы не чувствовать себя неловким одиноким идиотом в толпе, Шейн все-таки зовет Роуз пойти вместе. Она с энтузиазмом соглашается — правда, этот интерес больше связан не с музыкой, а с тем, чтобы наконец дать справедливую оценку тому горячему русскому гитаристу, который занял все мысли Шейна в последние несколько недель. — Посмотрим, что это за фрукт! Бар Аttention!Bottega заполнен людьми под завязку. Они оставляют одежду в гардеробе, берут по пиву и занимают место слева от барной стойки. Концерт должен начаться к восьми. Шейн крутит телефон в руках, прежде чем набрать быстрое сообщение, о котором он, может быть, и пожалеет: [Шейн, 22 декабря, 19:45]: Все-таки успел, но пока никаких вестей от группы. Розанов, на удивление, отвечает почти в ту же минуту. [Илья, 22 декабря, 19:46]: Счастливчик. Наслаждайся вечером. Слышал, после восьми перестают пускать на этот праздник жизни. [Шейн, 22 декабря, 19:47]: Удачи. [Илья, 22 декабря, 19:48]: 👌🏻 — А он не перестает улыбаться, — толкает его плечом Роуз. — Рассчитываешь на жаркое продолжение вечера? — Иди ты, — улыбается Шейн. — Просто пожелал удачи своему новому другу. — Я рассчитываю на такую же поддержку во всех моих начинаниях, — смеется она. Они допивают первое пиво еще до начала вечера, и Роуз предлагает перейти на что-то покрепче.  — Джин с тоником! Шейн стонет. — Завтра выходной. Не нуди. Где-то Шейн уже это слышал. И нет, он не зануда. Что ж, два джин-тоника за его счет. Свет в баре постепенно приглушается. Разговоры сливаются в плотный гул, будто воздух становится гуще и тяжелее от ожидания. Кто-то свистит, кто-то хлопает, и Шейн чувствует это сладкое предвкушение. Он знает: Илья невероятно талантлив. Он слышал его музыку. Но каким он будет на сцене? Как взаимодействует с людьми?  — Начинается, — комментирует Роуз. Шейн видит Розанова не сразу в этих силуэтах и тенях. А потом свет резко бьет по сцене, и группа начинает выходить. Илья в центре — там ему и место. Он выглядит, будто рожден для этого. Черная майка липнет к телу, подчеркивая плечи, грудь, напряженные руки, держащие электрогитару. Шейн чувствует, будто из него выбивают дыхание палками. Он сглатывает. Пиздец. Официально: он счастливчик, если сможет пережить этот вечер и не взорваться от возбуждения.  Подведенные глаза делают взгляд еще темнее и глубже. В пирсинге отражаются блики света. — Ну нихуя себе, — говорит Роуз.  Шейну только и остается, что кивнуть. Без комментариев. Илья не говорит ни слова — как же это в его стиле, — и они начинают играть первую песню. Пальцы Ильи умело перебегают по грифу гитары и перебирают струны. Его руки просто созданы для этого. И когда он начинает петь в микрофон, Шейн не понимает, где он — то ли в раю, то ли в аду. Но горит он точно, как в преисподней.  Удивительно, как смягчается ярко выраженный русский акцент Розанова, когда дело доходит до творчества. Шейн, конечно, может расслышать эти твердые согласные, немного русское «р» и «т», но это лишь добавляет особого шарма всему выступлению. Шейн теряет счет времени. Бар накрывает волной музыки. Все смешивается: люди, голоса, движения, световые блики. Он словно погружается в транс, качаясь в такт музыке, начиная подтанцовывать. Жанр, в котором они играют, — что-то на стыке инди и альтернативного рока. Что-то с привкусом ностальгии по подростковым временам, но с новыми нотками. Что-то сладко тягучее, как будто флиртующее. За такое Шейн бы умер в свои 19 лет. Но, кажется, он и сейчас готов. В какой-то момент они заканчивают с джин-тониками и пробираются ближе. Роуз утверждает, что чтобы вынести объективную оценку, ей нужно рассмотреть источник проблемы поближе. Шейн не сопротивляется. — Последняя, наш любимый кавер, — наклоняясь к микрофону и скользя взглядом по толпе, говорит Илья. — Немного старья. Они находят место рядом со сценой. И в момент, когда начинает играть первый аккорд, у Шейна есть четкое ощущение, что туманный взгляд Розанова находит его в толпе. Смотрит прямо на него. Но может, так падает свет, или Шейн окончательно сошел с ума. Шейн понимает не сразу, что это за песня. А когда все-таки узнает аккорды, его сердце готово вырваться из груди. Один из треков Panic!At the Disco, которое слушал до посинения в свои 17 лет. Одна из самых сексуальных и грязных песен его подросткового возраста.  Их исполнение более медленное, плавное и тягучее. Розанов умело пропевает все слова все с тем же смягченным акцентом. Оно проникает Шейну под ребра, расплывается теплом в животе и ниже, ниже, ниже. Is it still me that makes you sweat? Am I who you think about in bed? (При мыслях обо мне тебя до сих пор бросает в пот? Это обо мне ты думаешь в постели?) К середине песни толпа оживает. С Розанова градом течет пот: по вискам, щекам, вниз к шее и груди. Его майку можно будет только выжимать. Шейн ловит себя на бешеном желании прижаться носом к его коже и вдыхать, вдыхать, вдыхать его, слизать языком всю соль, кусать, пока не оставит следы. I’ve got more wit, a better kiss, a harder touch, a better fuck Than any boy you’ll ever meet, sweetie, you had me (Но я умнее, я лучше целуюсь, касаюсь жарче и лучше трахаюсь, Чем любой другой, кого ты когда-либо встретишь. Детка, я был твоим) Когда они играют финальный аккорд, Шейну кажется, что мир вокруг него окончательно померк. Есть только Розанов, полностью мокрый, невозможно горячий в этом размытом свете бара, все больше сводящий его с ума. Шейн чувствует себя подростком-фанатом, который попал на концерт самого любимого исполнителя. Сцена пустеет, и Шейн наконец может дышать. — Итак, масштаб проблемы… Пиздец, — делает заключение Роуз. — Пиздец. — Ты в полной жопе. — Я в полной жопе, — повторяет Шейн и добавляет:  — По второму джин-тонику?

***

Второй джин-тоник плавно переходит в третий. Сегодня Шейн может себе позволить. Розанова в баре не видно — наверное, празднуют с группой выступление у себя. Или… Шейн не хочет гадать. К полуночи они с Роуз разгоряченные вываливаются из бара рука об руку. Она пьяно хихикает, пытаясь скользить по замерзшей земле. Шейн чувствует, как его немного кружит. Все-таки перебрал.  Только когда они наконец расходятся — сегодня Шейн не рискует и решает взять такси до дома, пусть это немного и ударит по его месячному бюджету, — он достает телефон и видит уведомления от сообщения, отправленного еще минут двадцать назад. [Илья, 23 декабря, 23:49]: Уже ушел? [Шейн, 24 декабря, 00:11]: Еду домой. Через пятнадцать минут такси останавливается у подъезда. Шейн успевает провалиться в сон на несколько минут. Поэтому, когда он видит силуэт у подъезда, ему кажется, что он все еще в полусне. Розанов размеренно курит сигарету у входа в подъезд. Шейна прилично пошатывает, когда он выходит из такси, хлопая дверью громче положенного.  — Хороший вечер? — спрашивает Розанов с ухмылкой. — Да-а, — кивает Шейн. — Был на концерте несносного соседа, который достает меня своими подколками. Илья хмыкает. Сигарета медленно тлеет между его пальцами — Шейн старается не слишком пялиться, но все же у него тоже есть свои слабости, — и они заходят в подъезд. — И как тебе? — Он был... неплох. — Так скучно меня еще никто не описывал, — качает головой Розанов. Двери лифта закрываются, и у Шейна слегка кружится голова. Кажется, что воздух между ними сгущается. Он опирается спиной на стену, чтобы не упасть. — Да, а как же обычно? — спрашивает Шейн.  — Интересный, — начинает список Илья. — Горячий. Шейн молча качает головой. Сейчас их лица все ближе друг к другу, и он более четко ощущает терпкий запах сигарет и пота.  — Возбуждающий, — продолжает он. Шейн почти чувствует дыхание на своих губах, когда двери лифта резко открываются. Розанов шумно выдыхает, и по спине Шейна бегут мурашки. Поцелуй меня. Прямо сейчас. — Много же тебе врут, — дрожащим голосом отвечает Шейн. Розанов низко смеется. Они останавливаются у его двери на несколько секунд. Вот сейчас. Пожалуйста… Розанов нежно улыбается и проводит кончиками пальцев по веснушкам на его щеках. Шейн выдыхает и прикрывает глаза. Его ресницы дрожат. Он едва сдерживается, чтобы не поймать его пальцы губами. Но Илья уже отстраняется. — Кто-то перебрал, — шепчет Илья  и после паузы мягко добавляет: — Выпей аспирин перед сном, а то умрешь завтра. Шейн закусывает губу, чтобы не выпустить разочарованный стон. Илья звенит ключами и через пару секунд скрывается за дверью с тихим: — Спокойной ночи, Шейн.