Эпитафия погоревшему идеалу

      Всё ещё пахнущий атакой арбалет без энтузиазма опустился вниз, словно агрессивный пёс, которого шуганули электрошокером.       Убивать ей приходилось и раньше — и спонтанно, и до тошноты спланировано. Но сегодня эта пролитая кровь была бы некстати. Настроения как-то не было, что ли…       — Бли-и-ин…       Винсент тряхнул головой, чтобы исключить возможность того, что он провалился в сон на мягком диване рядом с Файрфлай, и всё происходящее развеется в тот же миг, когда он откроет глаза. Не развеялось. Стрела всё также смертоносным штырём торчала из ни в чём не повинного минивэна. Синклейр, не в силах пошевелиться, тупо глядел на открытую дверь дома, из которой ему едва не прилетело в лоб. На пороге, растеряно приложив руку ко рту и сжимая в маленьком кулачке тяжёлый деревянный арбалет, требующий перезарядки, неподвижно, как и он сам, застыла девушка.       Файрфлай?..       Незнакомка вдруг сорвалась с места и уверено направилась к нему. Её черты, издалека похожие на размытые чёрточки на хорошеньком овальном лице, по мере приближения стали сливаться в чёткие картинки. Винсент смог разглядеть белую кружевную маечку на двух тонких бретельках, перекинутых через узкие смуглые плечи и прямые синие джинсы с протёртыми коленями. Очень похожа на Глорию, но как будто совсем молодую, лет тридцать назад.       — О боже! Я уж думала ты труп! — блондинка остановилась в нескольких дюймах от Винсента и, прищурившись от играющего в рамах минивэна солнца, взглянула на стрелу. Наконечник прочно впечатался в серый металл. Придётся её так и оставить. Она вздохнула — тут даже Забойщик не справится.       — Ты прости, я просто решила проверить, смогу ли я попасть в окно этой тачки с закрытыми глазами, — обитательница дома взглянула на Винсента так, как будто это он виноват в том, что она его чуть не убила, — но нечего стоять там, где я стреляю! Ты не видишь разве? — она кивнула куда-то за плечо своего нового знакомого, где, обозначая своим присутствием конец импровизированного автопарка, валялись пыльные стрелы с затупившимися концами, — Это моё место! Кстати, ты откуда такой взялся? — взгляд лукавых светлых глаз вцепился Винсенту в лицо, а особенно в роспись шрамов на правой щеке. Гладкие белые брови изогнулись, показывая неподдельное любопытство.       Винсент тоже на неё смотрел. Смотрел так, что даже вопроса её не услышал. Он постоянно видел девушек. Блондинок, брюнеток, высоких, низких, загорелых, бледных, с нарощенными ресницами, с крапинками веснушек. Всех их отдавал ему Бо, предварительно расправившись с их бойфрендами. Их лица, укушенные ужасом и кривящиеся от отвращения, когда патлатый маньяк в провонявшем воском и криками подвале вводит им парализующий препарат, мелькали перед Синклейром кисло-приевшейся каруселью, у которой заело вращательный механизм. В какой-то мере он их понимал — он сам боится боли и иногда своего отражения в зеркале. А последняя женщина, которая по своей воле подходила к нему настолько близко — его любимая покойная мама.       А теперь она.       А теперь девчонка с обожжённым солнцем носом, которая как две капли воды похожа на свою мать-маньячку. Стоит перед ним и смотрит на него так, как будто до этого не видела ни одного мужчины в своей жизни. Винсент смотрел на неё и чувствовал, как плавится сознание, как утекают мысли, будто песок сквозь пальцы, а в душе лиловым бутоном, что пахнет свежестью утреннего поцелуя, распускается восхищение. Каждый дюйм её черт — изгиб пухлых губ, намазанных бесцветной гигиенической помадой, остренький нос, лисьи ямочки на слегка шелушащихся от загара щеках — виделся Винсенту шедевром. Шедевром, который даже самый искусный созидатель не сможет повторить хотя бы на одну сотую. Она была самой собой, окутанная техасской жарой и терпким запахом сандала, и стояла прямо перед ним, улыбаясь ему так, словно он что-то значил.       — А-а! — наконец протянула незнакомка, прищурившись так, что её глаза превратились в две бело-голубые щёлочки с пушком светлых ресниц, — Ты ж художник! Точно! Мама говорила, что к нам сегодня приедут чё-то там рисовать, — она бросила взгляд на подрамник, который Синклейр сжимал в руках, — Вот это хреновина у тебя! Для картины, что ли?       Винсент, всё ещё пребывая во вдохновенном ступоре, неторопливо моргнул своим единственным глазом, даже не до конца услышав её вопрос. Девчонка засмеялась, перекинув арбалет в другую руку, как циркач булаву для жонглирования.       — Да ладно тебе! Я, конечно, никогда художников вживую не видала, но не думала, что вы такой тихий народ! Тебя как зовут, кстати? Я вообще Вера, но для всех здесь и за пределами Малышка. Поэтому ты тоже можешь меня так называть.       Блондинка протянула ему руку и Винсент, немного придя в себя, механически пожал её тёплую и мягкую ладонь. Надо бы тоже ей представиться, а то нехорошо как-то…       Вера. Какое чудесное у неё имя.       Синклейр беспомощно огляделся по сторонам. Паспорт у него остался дома, карточка с именем валяется где-то в бардачке пикапа Бо, даже подрамник этот не подписан. От такой досады он чуть не разрыдался. Так опозориться перед такой красавицей!       — Ну не молчи ты! Я ж не кусаюсь! — Малышка показательно оскалила такие же белые, как у Отиса и Файрфлай, зубы, как будто норовила укусить своего молчаливого друга.       Одна вещь у Винсента всегда была при себе. Он носил её рядом на всякий случай, если вдруг возникнет необходимость. Синклейр запустил два пальца в карман брюк, вытащил оттуда мятый листочек, развернул и показал его девушке. На порядком засаленной бумажке, похожей на бумагу для выпечки, угольным карандашом были выставлены в ряд ровные буквы.       Я не разговариваю. Простите.       Выражение лица Малышки мгновенно переменилось на какое-то сопливо-выученное сострадание. Было видно, что давно уже она ни о чём не сожалела. Среда вынуждала навсегда похоронить это чувство.       — Прости, прости, прости пожалуйста! Я не знала! — затараторила она и сделала шаг назад. Теперь он произвёл на неё ещё большее впечатление. Немой длинноволосый художник, слепой на один глаз. Такого ещё не было. Малышке он понравился. Это ж такая диковинка для этих обветшалых консервативных прерий, что за неё подраться не грех. Лакомый кусочек она нне привыкла упускать, поэтому представилась ещё раз, выговаривая по отдельности каждый слог так громко, чтобы тот точно услышал:       — Я! Ве! Ра!       Винсент усмехнулся, а Вера в приятном удивлении вскинула брови. От его улыбки вокруг разлилось спокойствие, бархатной волной забираясь в самое сердце. Она постоянно видела мужчин. Блондинов, брюнетов, высоких, низких, загорелых, бледных, бритых и с бородами чуть ли не до груди. Всех их отправляли в дом её матери Забойщик, Отис или Руфус. Их лица, теряющие всякую мужественность перед лицом надвигающейся смерти, и рты, шепчущие молитвы и проклятия, как заводные, надоели Вере настолько, что она периодически даже не спускалась вниз, когда во дворе парковалась новая машина. И все, все эти временные постояльцы дома Файрфлай, завидев стройную блондинку, в глазах которой застыла пустыня, как один, тянули к ней свои похотливые руки с отросшими ногтями. Все, как один, хотели сцапать её, утащить в свою постель, которую якобы заботливо предоставила им хозяйка дома.       А теперь он.       А теперь он стоит перед ней, глядя на неё так, словно она явившийся к нему ангел. Винсент чуть выше Веры, с узкими чертами на тронутом шрамами лице, которое похоже на поданое к ужину рубленое красное мясо. По его плечам пушистой смолью сбегают вьющиеся пряди, оседая на плоской, даже чуть впалой груди, что едва заметно просвечивает под белой рубашкой, делая её шуршащий хлопок телесно-розовым.       Винсент снова помахал в воздухе ладонями, будто разгонял дым. Он коснулся своего уха указательным пальцем своего уха и два раза кивнул головой, а затем коснулся своих губ и поводил подбородком из стороны в сторону.       «Я слышу, но не говорю».       — Слава богу, а то убить глухонемого, наверное, намного хреновее, чем просто немого, — Малышка пожала плечами и усмехнулась, будто бы передразнивая улыбку стоящего напротив, — У меня просто старший брат глухой. Но он совсем не слышит, как бы я ни кричала.       Оба немного помолчали. Синклейра снова передёрнуло от мысли, что попади эта девушка чуть ниже своей увенчанной засушенными пальцами стрелой, то сейчас бы он уже валялся на земле, захлёбываясь кровью.       — Давай помогу? — Вера протянула руку и, положив арбалет на землю так, словно он ей ужасно надоел, забрала у Синклейра несколько реек. Тот предпринял несмелые попытки возразить ей, мол, сам справится, но возражения Малышка очень не любила. Ещё бы — единственная дочка, самая младшая девочка в семье… Глядя на то, как она бодро подхватила деревянные палочки и потащила их к дому, оставив свою игрушку валяться в пыли около колеса чёрного пикапа, Винсент торопливо последовал за ней, пытаясь контролировать уровень красноты своих щёк. Но кожа не палитра — на ней так просто нужный цвет не намешать. Ему показалось, что их лица зарделись одновременнов тот момент, когда их взгляды коснулись друг друга. Только лицо Веры налилось краской от губ до лба, а у художника наоборот.       — Мама сказала, что, короче, хочет семейный портрет, — объясняла та, небрежно вытерев пот со лба, — и хочет повесить его в зале над камином. А я хотела чтобы там было чучело койота! Ты умеешь делать чучела?       Винсент помахал головой. Для того, чтобы поспевать за Верой и идти хотя бы немного рядом с ней, ему приходилось едва ли не идти вприпрыжку. Она казалась ему молнией, что рассекла пушистые бока сонных облаков в погожий летний день — искромётная, быстрая, ворвавшаяся в размеренную рутину безо всякого разрешения. И оттого прекрасная, неповторимая.       — Пошли. Я тебе дам лимонада, если Отис его весь ещё не выдул.       Малышка шагнула в прохладный полумрак коридора, задев рейками один из дверных косяков. По-хозяйски пройдя на большую кухню с рыжими едва заметно блестящими обоями, она осторожно положила деревянный скелет рамы на стул. Винсент прошёл за ней, постеснявшись сесть, поэтому молча наблюдал за тем, как Вера присела на корточки около огромного белого холодильника, наполминающего пузо большого косолапого пингвина. Из-под её белой маечки на кружевных бретельках выглянул холмик загорелой спины и кусок витиеватой татуировки. Синклейр хотел было рассмотреть, что там нарисовано, но смущённо отвёл взгляд. Для него это было неприлично. Всё время рядом с этой девушкой, начиная от её появления и заканчивая тем, как она сейчас, удерживая скользкий от холодного конденсата графин, разливала в два округлых прозрачных стакана зеленоватый лимонад, вызывало у Винсента едва ли не священный трепет, заставляя его дыхание сбиваться, становиться шумным, как если бы он пробежал пару миль. Словно он недостоин того, чтобы её хотя бы коснуться. Пальцы с прямоугольными розовыми ногтями оставили длинные овальные следы на запотевших боках графина.       — На, это тебе, а то ты умаялся от жары, я чувствую, — Вера протянула ему стакан. Винсент выпил залпом едва не поглотив стукнувший по зубам прозрачный кубик льда. Сама мысль о том, что её руки лежали на этом стакане, что она вчера вечером могла резать этот лимон, стряхивая кислый сок с ножа на разделочную доску и пачкая пальцы в нежной цитрусовой мякости, само допущение того, что она могла перемешивать все ингредиенты, ненароком коснувшись воды, заставили его жадно проглотить каждую каплю, желая повторять этот момент снова и снова.       — По глазу вижу, что понравилось! — Малышка легонько толкнула его в плечо. У Винсента действительно на лице были написаны все его мысли, и когда они оба вошли в гостиную, где по прежднему сидели Бо, Отис и Файрфлай, а около окна наворачивал круги Тайни, он махнул головой и волосы, служащие завесой для того уродливого оплота кожи, расстелились по лицу, ограждая его так схожую с юношеской красноту от лишних взглядов.       Вера шагнула в комнату вслед за ним, внеся рейки и одним движением руки забрав у всё ещё топчущегося в дверях Синклейра степлер. Активно жестикулируюший незнакомец, сидящий на стуле, который оказался пододвинутым к дивану, где сидела её мать, сразу же приковал её внимание.       — Привет! — крикнула она, мгновенно заставив его посмотреть в её сторону, — Ого, у нас, оказывается, больше одного гостя!       — Малышка, иди сюда, — увидев дочь, Файрфлай тут же по-матерински тепло раскинула руки, словно намереваясь обнять её, — Ты позавтракала? Или опять убежала на улицу голодная?       — Не-а, — Вера к ней не пошла, несмотря на всю ту любовь, которой наполнялось все её существо при виде матери — хотела остаться рядом с Винсентом.       — Знакомься, это Винсент. Он привнесёт в наши стены толику прекрасного!       — А я его брат, меня зовут Бо. С нами приехал ещё один наш брат Лестер, но он удалился на улицу, — обиженно произнёс Бо, ощущая эту тянущую пустоту унижения внутри. Надо же! Файрфлай выбрала Винсента. Прямо как его родная мать. Шрамы, затянутыми браслетами обёрнутые вокруг запястий, разразились колкой болью, словно его снова привязали к детскому стульчику. Ни одна мать на этом свете его не выбрала.       — Винсент… — Малышка, медленно произнеся это мелодичное и звучное имя, чувствуя, как оно растекается на языке, как янтарная смола, подняла глаза на своего нового друга, который всё так же, держась за подрамник, словно боясь свалиться в пропасть нахлынувших чувств, стоял в дверях гостиной, — Какое замечательное имя…       — Он весь замечательный, Малышка! — восхищённый шёпот девушки потерялся в гордом восклицании Отиса. Почему-то ему одного взгляда на этих двоих было достаточно, чтобы понять, откуда вдруг у Веры, которая стрелять из маминого «глока» и чертыхаться научилась раньше, чем самостоятельно заплетать волосы, взялся этот потрясённый тон и пленённый взгляд, присущие лишь одухотворённым музами творцам.       Дрифтвуд присвиснул.       Они ещё долго говорили о восковой фигуре, о портрете, об орнаментах, которые желают видеть на своей стене обитатели дома, но Винсента все это уже совсем не интересовало. Даже в тот момент, когда под нос ему сунули фото росписи, с которой ему предстоит работать, всё его внимание было приковано к коридору, где то и дело появлялась Вера, а после и вовсе прошла в гостиную и села на диван между художником и матерью. Бо пренебрежительно взглянул на эту сцену. Он тоже всё понял, — не дурак — от того и презрительно хмыкнул, бросив на Файрфлай вопросительный взгляд. Диван большой, там ещё двое спокойно сядут, а дочка её едва ли не на колени к его брату влезла. Синклейр потёр запястья. И что она в нём нашла?..       Вошли Лестер и Руфус. Меж шнурков на их обуви скрипел высохший песок. Руфус приветливо помахал Малышке и прошагал куда-то по направлению к лестнице на второй этаж, а Лестер, сально хихикнув, подмигнул ей. Та закатила глаза и показательно отвернулась, украдкой погладив Винсента по внешней стороне ладони. Его от такого прикосновения как будто ударило током. В каждом клапане сердца выстрелило по хлопушке.       Лестер пододвинул к стулу Бо одиноко стоящую табуретку и сел, закинув ногу на ногу.       — Это чё, Файрфлай-младшая? — шепнул он, коснувшись кончиком носа пушистых тёмных волос брата.       — По ходу. Я сам её впервые вижу.       — Глянь че делается, — Лестер, прошипев предпоследнее слово через развалившиеся зубы, стрельнул глазами в сторону Малышки, которая накрыла своей смуглой ладонью огрубевшие от постоянной работы с воском пальцы Винсента.       — Не слепой.       Тайни, рыкнув себе под нос, подошёл к дивану сзади. Прошевелив губами что-то понятное только ему одному, он ухватил указательным и большим пальцами, похожими на подгоревшие сосиски, прядь волос Синклейра. Тот хотел было безмолвно возмутиться, развернувшись на старшего сына Файрфлай, но Тайни вместо того, чтобы причинить ему вред, бережно накрутил чёрный локон себе на палец. Волосы смоченой в чернилах паутинкой застревали меж волокнистых ожогов. Глухой отпустил прядь и сделал это ещё раз. Аккуратно, боясь причинить боль.       — Это он так играет! — сообщила Вера, видя, как Винсент испугался такого резкого и неожиданного проявления нежности.       — Не бойся, скальп не снимет, — засмеялся Отис, встал с кресла, уперевшись руками в изогнутые подлокотники, и обратился к Бо и Лестеру, — Пойдём, что ли, из машины всё к нам в амбар вынесем.       Они ушли. Глория понимающе поглядела на Малышку. Она прожила слишком длинную и разную жизнь, чтобы не понять всё и сразу.       Бо и Файрфлай договорились, что восковую фигуру Цербера они привезут сюда ровно через две недели, а всё, что нужно для написания портрета и работы над стеной, Синклейры оставят в гараже их заказчиков. Лестер ненавязчиво напомнил матери семейства про предоплату и та, цокнув застёжкой кожаного кошелька, отсчитала двести семьдесят пять долларов. Шуршащие зелёные купюры в руке Бо, словно факел, осветили путь в светлое ближайшее будущее для всей семьи Синклейров.       В светлое ли?..       Едва ли не приплясывая, Лестер жал руки Отису и Руфусу, пока Винсент неохотно забирался на заднее сидение пикапа. Малышка крутилась вокруг матери, то и дело подмигивая художнику. Тот улыбался, жмурясь от солнца, что лезло в глаз по поводу и без, а когда Бо провернул ключ зажигания и мотор мирно затарахтел, Вера сорвалась с места и, подняв пыль из-под серых подошв стареньких кед, побежала к готовящейся отправиться в путь машине.       — Винсент! — она положила ладони на узкую ложбинку, в которую опускается стекло, и её горячее дыхание обожгло Синклейру здоровую щёку, — Ты же приедешь через две недели, да? — кивок, — Я буду тебя ждать! Очень буду ждать! Ты только себя береги там, ладно? — снова кивок, — И это… Не скучай, по возможности…       Всю дорогу Винсент никак не мог успокоиться, ободрав все заусенцы на пальцах. Что же это было?..       Что, храни её бог, это было?       По приезде домой он даже не стал спускаться в подвал, чтобы проверить, как там поживает очередное изваяние из воска и плоти. Под радостные возгласы Бо, в который раз пересчитывающего свалившиеся на него деньги, Синклейр убежал в свою спальню и с хлопком запер за собой дверь.       Господи.       Даже не снимая таким трудом отглаженой рубашки и не расстегивая ремень мягких коричневых брюк, Винсент упал на кровать. Длинные шелковистые волосы пышным угольным нимбом разметались по наволочке, вышитой мелкими разноцветными фиалками, выстроившимися в ряды вдоль ткани. Словно колышащиеся водоросли в пучине холодного грота, они чернели на выбеленном постельном белье, как акварельные разводы на шершавом листе плотной бумаги. Синклейр мечтательно вздохнул. Глаза его устремились на невысокую спинку кровати, едва ли не закатываясь настолько, чтобы развернуться внутрь черепа и разглядеть, вытащить, явить из распалённых чувствами и проклёвывающимся возбуждением мозгов такой ясный и яркий образ Веры.       Вера.       Самая красивая.       Самая добрая.       Самая весёлая.       Самая великолепная.       Самая неповторимая.       Самая божественная, самая неподражаемая, она достойна купаться в меду и ступать только лишь по глади сусального золота. Её голос — кроличий пух, а глаза — райские врата.       Ах, если бы только эта бесподобная, гениальная Вера оказалась тут, в его скромной ситцевой постели, он бы тут же её обнял, вдыхая тонкий аромат её девичьих плеч, и прижал бы к себе, не желая отпускать ни на секунду. Он бы целовал её с такой лаской, с которой целуют лишь новорожденных. Он бы просыпался рядом с ней каждый божий день, благодаря небеса за то, что те ниспослали ему это чудо, и носил бы ей в постель самые вкусные завтраки и самые свежие фрукты. А если бы она однажды позволила ему раздеть её, то это стало бы самым священным таинством, днём, когда её прекрасная плоть обласкала бы его хмурое измотанное естество, окропив нежными стонами эти потускневшие стены.       Так думал Винсент.       Ладони обхватили плечи. Весь облик Малышки в его памяти был облит неземным серебристым светом, хотя в действительности вокруг не было ничего, кроме затхлых прерий и зашкаливающей жары.       Рутина Винсента — обволакивать глазурью искусства однообразные человеческие тела, не представляющие никакой ценности (по крайней мере в реалиях музея восковых фигур). Этот ритуал въелся в сознание, выжигая подкорки, и стал уже не принципом работы, а принципом жизни. Найди прекрасное там, где его в помине нет, или где его самая малость.       Он снова вздохнул и на его губах проступила улыбка. Мечты рисовали восхитительные картины. Вот Малышка стоит в этой комнате, объятая амброзией тепла и света. С её округлых плеч стекает белоснежный хитон, как у древнегреческих богинь. Она смотрит на Винсента, а на её щеках розовеют те самые ямочки, которые так приглянулись ему при их первой встрече. Такая настоящая, и в то же время такая недосягаемая. Вот Малышка проходит мимо его кровати, едва слышно ступая босыми ступнями по крашеному восковому полу, и аккуратно опускается на пуховую перину. Теперь до её невесомых одежд можно дотянуться рукой — так близко она сидит. Винсент улыбается ей, чувствуя запах фруктового шампуня, исходящего от её пушистых светлых волос, а она хихикает, растворяясь в застоявшемся душном воздухе полупустой комнаты.       — «Эй Джи Си»! Поедем и поставим завтра же! Нет, какое там! Пускай «Пилкингтон» мне ставят! Хочу ехать и думать: «боже, сколько же бабла у меня сейчас перед глазами»! — донеслось с первого этажа. Лестер уже выбирал, какое лобовое стекло он завтра оплатит.       В ту ночь Винсент не спал.       Он ушёл в подвал сразу же после непродолжительного обеда. Есть подавно не хотелось, но нужно было запихнуть в себя хотя бы полуфабрикатные котлеты, чтобы не рухнуть с голоду прямо в мастерской. Синклейр, сжимая меж пальцев сделанные в доме Файрфлай наброски жуткого рогато-трёхголового пса, осторожно спускался по лестнице. В причудливом аппарате, собранном из нескольких десятков спаянных между собой металлических прутов, в тусклом свете настенной лампы отблёскивала новая восковая фигура. Несмотря на то, что воск облил её кожу уже достаточно давно, забившись в ноздри и уши, глаза на гладком желтоватом лице оголтело закрутились, увидев, как мучитель снова явился на своё место работы. Связанные липким слоем губы задрожали, но разлепить их теперь под силу только пламени свечи, способному растопить эти вязкие оковы. Но, наперекор страху жертвы, маньяк даже не посмотрел в её сторону.       Надо думать о работе.       Дышащая восковая глыба наблюдала за тем, как Винсент неторопливо собирал каркас для фигуры Цербера. Руки уже делали дело сами — выдрессированный автоматизм позволял уходить в свои мысли даже на самых сложных изгибах. Синклейр убрал волосы с лица. Давно он не работал с каркасами. Обычно основой для его произведений служили ещё тёплые тела.       Тёплые.       Прямо как ладонь Малышки сегодня.       Винсент закусил губу. Интересно, что она делает сейчас? Наверное, снова пускает стрелы в пустыню из арбалета. А может, как сказал за столом Отис, смотрит сериал по телевизору в своей комнате. Не исключено, что, скучая, ждёт приезда того гостя, который заставил её завороженно назвать его имя замечательным.       А ждёт ли?..       Может, это только в его незрелых мечтах Вера была восхищена и пленена им так же, как он ей? Может Винсент, совсем забывший ласку, ошибочно принял обыкновенную вежливость за порыв несмелых, только зарождающихся чувств?       Художник встал, утёр ладони валяющейся на полке тряпкой. Да нет, бред какой-то! Вере он точно понравился! Стала бы она первому встречному, которые в их доме меняются, как извращённые фантазии Отиса, так улыбаться и наливать лимонад?       Металлический примитивный скелет пса, стоящего на дыбах, вырос на полу мастерской за считанные часы. Палки, поставленные перпендикулярно друг другу, сверкали так же, как арбалет Веры сверкал на солнце Техаса.       Все мысли прибивались к одному и тому же образу, как обломки корабля к угрюмым каменным волнорезам.       Две мучительные недели. Как же, как же пережить это ужасающе долгое время?       Две недели не видеть её. Две недели даже не иметь шанса постоять рядом, улыбнуться ей, услышать её голос…

***

      Винсент поднялся из подвала, когда стрелка больших настенных часов в зале лениво перекатилась за цифру двенадцать. Его пальцы едва ли не трескались от долгой работы с глиной, сколько бы раз он ни мыл руки. Измученый и уставший, Синклейр даже не посмотрел на Бо, снова сидящего перед телевизором в зале с бутылкой пива. Праздновал. Диктор новостей с зализанными волосами что-то там бормотал про исчезнувшую на местных дорогу группку футбольных болельщиков вместе с несколькими машинами, на которых они добирались до матча. Бо, довольно ухмыляясь и потирая правый бок, — всё же, деньги жгли карманы — кинул взгляд в сторону восковой девушки в голубой футболочке, что сидела на подоконнике и смотрелась в зеркало. На экране телевизора под огромной бегущей строкой «ПРОПАЛ ЧЕЛОВЕК» слегка серела под пылью помех фотография с такой же девушкой.       — На кухне жаркое. Иди поешь, — бросил Синклейр уходящему ввысь лестницы брату.       Несмотря на то, что голова периодически кружилась, сил могло не хватать, и после подъёма в гору или по лестнице начиналась мучительная одышка, Винсент есть не стал. Сегодня он был слишком вымотан, чтобы тратить энергию на запихивание еды в себя. Стоя под струями горячей воды, что облегчающе смывала остатки глины и усталости, закручивая их в прозрачно-серый водоворот у слива, он чувствовал, как тёплая пелена ласкает застарелые шрамы.       Место, где когда-то было лицо Бо.       Он-то Вере не понравился! Она на него даже не посмотрела! Вот ведь чудеса! Лестер всегда делал ставки на то, что Бо быстрее найдёт себе подружку, чем его искалеченный брат.       Ночь была бессонной, долгой и липкой. Мысли о прекрасной дочери заказчицы фигуры, над которой в подвале вовсю кипит работа, лезли в голову, раскурочивая всякий здравый смысл. Винсент, не в силах обуять эти порывы фантазии, неподвижно лежал, всё так же уткнув одеяло между ног, а в голове крутилось только одно.       Малышка.       Они бы с Винсентом прекрасно ладили. Если бы он каким-то чудом начал жить с ней в доме её семьи, то эта жизнь была просто эталоном идиллии. Его руки в красках, её руки в розовой помаде. Каждый вечер они бы смотрели телевизор в зале, и Синклейр обнимал бы Веру, ненароком кладя подушечки пальцев на её спокойный пульс, пробивающийся через мягкую, как сметана, кожу под гладким углом нижней челюсти. Она бы хихикала в махровый плед, положив голову на грудь своему спутнику, наблюдая за снующими по экрану вампирами. Такая красивая, немного уставшая, а её волосы были бы слегка влажными после душа и пахли бы фруктовым шампунем…       Винсент перевернулся на другой бок. Вера, наверное, часто гуляет, раз её кожа так обветрена, а значит с Винсентом она бы тоже гуляла. Он едва ли не ощущал на своей распаренной горячим душем коже жаркий суховей безлюдных пустынь, когда представлял, как они с Малышкой шли бы вдоль запустевшего серого шоссе, держа друг друга за мизинцы — так в миллион раз романтичней. Она бы рассказывала ему что-нибудь о своей повседневности, о Докторе Сатане, о сплетнях, которые ей нашептали сонные пахнущие падалью прерии. Винсент слушал бы её так внимательно, как не слушал свой собственный пульс в тихой комнате, и смотрел бы только на неё — как изгибаются её губы, как едва заметно дёргается острый кончик носа, когда она говорит, как южные ветра треплют её пшенично-светлые волосы, раскидывая их по лопаткам и плечам.       Ах, как же Вера говорит с ним!       Как же она заставляет его верить в то, что все эти фантазии станут реальностью, даже не находясь в этой комнате!       Винсент открыл глаза. На стене серело широкое зашторенное окно. Он вообразил, как поздним утром, что сочится истомой и ленивыми ласками, Малышка, проснувшись раньше него на каких-то пять минут, раздвинула бы эти шторы, как Моисей раздвинул морскую толщу. Её силуэт с раскинутыми руками в этот самый момент торжественно блистает на фоне обливающего комнату солнца, забирающегося в каждую впадинку её тела и плескаясь там янтарными озерцами.       Когда же они проснутся вместе?       Две недели потянулись, как тянутся уставшие чёрные провода на высоковольтных линиях. Каждый день Винсент проводил в подвале почти всё своё время, взращивая скульптуру Цербера дюйм за дюймом, пока наверху его братья, скрипя залежавшимися табуретками и щёлкая крышками от жестяных банок с шипящим содержимым, решали судьбу уже полученных и получаемых в ближайшей переспективе денег.       — Давай оборудование новое купим, — Лестер поставил на стол наполовину пустую тару, в которой искорками лопались белые пузырьки, — А то в подвале не мастерская, а херобора какая-то.       — Всю жизнь было нормально, а теперь херобора, — его брат, скривив уголок рта, откачнулся на стуле и вытащил изо рта сигарету. В комнату вырвалась тонкая нить табачного дыма. Окна закрыты.       — Брата пожалей. Не тебе же с этим корячиться, а ему.       — Не жалуется.       Лестер пожал плечами, отчего его кожаная куртка заскрипела, как слежавшийся снег в оттепель. Он сам в последний раз был в подвале когда искал какую-нибудь грязную тряпку протереть полы. По крайней мере, он уже знал, куда пристроить деньги. А Бо всё думал, делая очередной смачный глоток пива.       — Я не знаю кто, может кто-то из «гостей», — тот показал кавычки, два раза согнув согнув указательный и средний пальцы, — может вы, но кто-то от души прям долбанул по стеклу на двери на заправке. Там теперь трещина как Гранд-Каньон. Вот дверь в первую очередь поменяем.

***

      Вся жизнь Винсента теперь крутилась вокруг одного-единственного желания, которое Вифлиемской звездой вело его к неоспоримому чуду — встрече с Малышкой. Желание это было продиктовано то ли одиночеством длиною в жизнь, то ли яркой и красивой внешностью его новой знакомой, а может тем, что фантазии, которым Винсент давал волю в последнее время очень часто, собираясь воедино и делаясь всё устойчивее и усточивее, становились уже не фантазиями, а реальным образом, в который вполне можно поверить, если достаточно убедить себя в его правдоподобности. Но одно Синклейр знал точно — во что бы то ни стало ему нужна рядом Вера.       Он считал дни, пытался не смотреть на часы, чтобы время летело быстрее, но эти две недели будто бы специально замедлили свой ход, застревая как жуки в смоле. Он проводил часы напролёт, бесцельно лёжа в кровати и представляя себе самое милое лицо, которое он когда-либо видел, и вспоминая мягкость её необычайно тёплой ладони поверх своих вечно холодных пальцев. Мысли о Малышке, которая за такое короткое время успела украсть сердце Винсента и убежать с ним в знойную даль пустыни, даже не дав ему хотя бы как-то выразить своё преклонение перед её красотой, было слишком сложно выбросить из головы.       Вера теперь незаменима.       Некоторые воспоминания никогда не оставят в покое.       Цербер, готовый броситься на каждого неугодного, уже стоял в подвале, ожидая последних штрихов на своём затвердевшем теле. Лестер начал очень часто кататься в соседний город. А однажды он вернулся и долго-долго рассматривал свой рот в зеркале, а затем, щетинясь от счастья, позвал Бо, чтобы тот взглянул на шов над двумя малюсенькими круглыми железками, ввёрнутыми в десну в том месте, где когда-то давно у него прорезались два нижних премоляра. Винсент был к этим штукам во рту у брата абсолютно равнодушен. Его не врлновало, куда уходили уплаченные, вообще-то, в его карман деньги. Увлекала его только одна идея — Малышка.       Поздней ночью одного из последних дней установленного срока, Винсент не выдержал и спустился в подвал. Бо и Лестер давно уже спали, а Винсент, мучаясь от видений, которые не покидали его ни во сне, ни наяву, не мог сомкнуть глаз. В подвале было темно, только лишь зажёванный тьмой свет торшера раскатывался по столу и полу.       Синклейр сел на стул перед посеревшим от времени мольбертом. Образ Веры при созерцании чистого холста будто бы сам лёг на него, идеально вписавшись в параметры небольшого подрамника. Тишина, размазывая вдохновение, бурила разум, не давая сосредоточиться и позволяя мыслям сбивать ласковое наваждение, как сосульки с крыши.       На старый, как закрашенная седина на висках Глории Тисдейл, патефон легло полированое лицо виниловой пластинки. Эту музыку Винсент никогда не слушал попусту. Она была ключом к самому ценному состоянию, которое призвано называться истинным вдохновением. «Па-де-де» из балета «Щелкунчик» не было обыденной музыкой, которую Синклейр ставил фоном, когда работал. По мастерской прокружились изящные звуки арфы, искрящейся пыльцой рассыпаясь в темноте исстрадавшейся души.       Винсент отвернулся от патефона, оперевшись тыльными сторонами ладоней на стол, и снова устремил взгляд высоко вверх, словно намеревался увидеть Рай. В полумраке мастерской расстелились звуки скрипки. Завораживающее вступление разбудило новую волну восхищения, которая захлестнула Винсента настолько, что тот не смог сдержать благоговейного вздоха. Его плечи опустились, а на губах появилась улыбка светлого счастья. Переполнявшее светлое ожидание полилось через край.       Малышка.       Самая неприступная.       Самая желанная.       Самая-самая.       Грёзы сковали тело, заставив сознание снова упорхнуть в нежные мечтания. Звуки скрипки и арфы легли на ключицы, как ласковые руки вдохновения. Винсент украдкой приложил ладонь к груди, не зная, куда себя девать от чувств, в которых он захлёбывался. Из-за музыки, из-за Веры, из-за мечтаний. Крещендо неумолимо тянулось сквозь такт, заставляя ноты взмывать высоко к потолку и кружиться там мириадами волшебных нимф, одаряющих художника заветным творческим озарением.       Синклейр вздохнул снова. Вот она. Он снова видит её так, будто кто-то показал ему фотографию. Не в силах пошевелиться, чтобы не спугнуть сахарное наваждение, Винсент представил, как Малышка ему улыбается, как касается своими тёплыми пальцами того места, где заканчиваются и смыкаются рёбра. Он невольно опустил руку туда, к мечевидному отростку, и заветное прикосновение обдало тело холодком. Ах, если бы Вера только почаще касалась его! Если бы ей только этого хотелось!..       Мелодия уносила мысли всё дальше и дальше. Словно загнанные звери, в голове кружились одни и те же воспоминания — знакомство, лимонад, быстрое, но неохотное прощание. Вера ведь только попрощалась с Винсентом, только лишь немного уделила ему внимания… И ведь не обманула, не высмеяла. Теперь Синклейр чувствовал себя очень странно, стоя посреди ночи в подвале, окружённый чудесной музыкой, что целовала уши и душу — он испытывал то, что испытывал бы, будь его миражи о Вере реальностью, а не плодом постоянного достраивания желаемого за серой действительностью.       Винсент отпрянул от столешницы. Звуки скрипки снова устремились ввысь, сделавшись громче и звонче, и вместе с тем изящнее. Он приложил к подбородку сцепленные в замок пальцы, словно там, меж ладоней, сидели его самые яркие фантазии. Сейчас, в полумраке под аккомпанемент Чайковского, вполне можно дать им волю. Винсент снова видит Веру, но теперь уже совсем другую — сказочную, ненастоящую от слова совсем. Эта выдумка даже рядом не стояла с действительностью. Разве могла эта воспитанная маньячкой и телевизионным клоуном-психопатом девчонка облачаться в белое воздушное платье, что будто соткано из птичьего дыхания, и восседать на крылатом белоснежном льве, что смиренно лежал и глядел прямо Винсенту в глаза?..       Художник ахнул.

Не может быть!

      Малышка улыбалась самой прекрасной улыбкой из всех, которые он когда-либо видел. В подоле её длинных одежд путалось сверкающее арпеджио арфы. Она была настоящей. Такой же настоящей, как этот лев, как воздушное платье, как запах лилий, вошедший в подвал вслед за прекрасным наваждением. Винсент отшатнулся назад и едва не упал — его чувствтельное сердце человека искусства могло не выдержать… Он развернулся на запад — образ будто бы перебежал вслед за его взглядом. Он повернул голову на восток — и там Вера. Сидит, склонив голову, отчего её светлые волосы рассыпаются по капрону пышных рукавов, словно украденная из снов глазурь.       Она даже не представляет, что она с ним творит!       Воздух стал тяжёлым от разматывающейся музыки, от дымки видения. Ноты закрутились в водоворот, увенчавшись уверенным форте, повторяющим привычный с начала композиции мотив. В мякоти звучания струнных инструментов прогремели литавры.       Винсент рывком очутился около мольберта, онемевшей рукой хватаясь за кисть. Обычно он не писал без хотя бы какого-нибудь наброска, но в этот раз на подобное не оставалось времени.       Вера его не оставила.       Она подняла взгляд на Винсента, полоснув по самому сокровенному. Сердце билось в такт звонким ударам литавров — редко, громко, сотрясая всё нутро. В её глазах — непримиримая пронзительность. С них Синклейр и начал. Ободок светлых ресниц в жёлтом свете лампы вышел совсем золотым, но глубину этого разрывающего на куски душу взгляда передать нельзя было никакими красками. Винсент писал Веру самозабвенно, рьяно, словно боясь, что вот сейчас она уйдёт, растворившись в затхлой темноте восковых стен, оставив несчастного ни с чем. Влажная кисть широкими взмахами выписывала оборки воздушного платья, складывая мазок за мазком цельную текстуру мягкой ткани. Казалось, можно протянуть руку, коснуться холста и вот кожу уже огладит шуршащий тюль. Портрет выходил из-под кисти так быстро, что Винсент сам не успевал наблюдать за тем, как лицо Веры на льняном полотне наполняется жизнью и словно делает первый вдох. Пугающая схожесть. Шершавый холст теперь хранил в себе столько трепета, сколько не хранит ни одна рукопись, ни одно четверостишье, ни один носовой платок эмпатичной персоны. Вот она. Малышка. Будто бы настоящая. Силуэт её обрамляет лазурный ореол летнего небосвода, а в волосы вплетались кремовые лотосы с широкими лепестками, стекая цветочной тропинкой с виска на правое плечо. Винсент одним движением руки оттенил розоватые скулы. Сам портрет выходил небольшим и вмещал девушку лишь по пояс, но сколько грации было в приподнятом подбородке и сложенных около груди тонких руках, сколько очарования в шёлковом корсете на изящной талии.       Сколько несказанных слов говорил этот портрет…       Винсент шумно выдохнул, чувствуя, как горячий воздух высушил губы. Пластинка закончилась, и теперь по подвалу бегало едва слышное потрескивание. Не было ни Веры, ни платья, ни льва… Но был портрет. Прекраснейший портрет, который художник непременно вручит той, кто на нём изображена.       И сегодня Винсент наконец-то спал спокойно. Будто бы все те чувства, что терзали его до сегодняшней ночи, нашли своё воплощение в ярких мазках густых масляных красок, став выстраданной картиной. Этой ночью Винсенту впервые приснилась Вера с той ясностью, с которой он представлял её каждый день. Он видел загорелые руки, отливающие цельной бронзой в лучах летнего солнца, видел розовые мягкие губы, видел каждую крупинку родинок на её теле. В березовой роще, что своими салатовыми листьями гладит каждого вошедшего, стоял небольшой пахнущий опилками дом из светлого кедра. И среди шёпота налитой летним цветением листвы и ситцевой паутинки пения лесных птиц Винсент, как малолетний мальчик, бегал за Верой, пытаясь привлечь её внимание то улыбкой, то кокетливо заправляя волосы за ухо, то будто бы ненароком касаясь её талии. Вера, в свою очередь, бегала от него, мягко усмехалась, пряталась за деревянными стенами дома, терялась средь стройных пятнистых берёз. Синклейр хотел уже было обидеться на неё за такое нерасположенное поведение, но быстро простил Малышку, когда её пахнущие ананасовым бальзамом губы робко касались его щеки с гравировкой шрамов. Она целовала его, а затем, издав ласковый смешок, отворачивалась, как будто она не при делах. Как будто она не заставляет Винаента желать её снова и снова. Пальцы её босых ног касались бегущего в зеленой канавке ручья с каменистым дном, в золотистом которого мирно отражалось ясное небо, делая журчащую воду совсем бирюзовой. Вера молчала. Целовала и молчала. И Винсент молчал. Даже если бы он мог говорить, в этот момент он предпочёл бы бессловесно наслаждаться тем, как сладостные поцелуи превращают его маньяческую натуру в жалкое месиво из мечт и лирических, сердечных надежд.