Корона из Костей и Льда

༺ 𖤍 ༻

† Эймонд Таргариен † Дверь за спиной Эймонда закрылась с тихим, почти неслышным скрипом, но этот звук отозвался в голове гулким эхом, словно он захлопнул за собой не просто деревянное полотно между двумя стенами, а нечто большее — саму комнату с её узницей, с её криками и признаниями, отрезая их от всего остального замка. За узкими бойницами всё ещё стояла ночная тьма — то предрассветное безвременье, когда замок ещё не проснулся, но сама ночь уже начинала сдавать позиции. Он двинулся вперёд не спеша, и каждый шаг гулко отдавался от почерневших стен, изъеденных драконьим пламенем полтора столетия назад. Ветер, просачивающийся сквозь трещины в оплывших башнях, выл тонко и протяжно. В Харренхолле не приживались ни надежда, ни радость — лишь усталость, страх и память, пропитавшие каждый камень, каждую щель, каждый вздох тех, кто по глупости решал жить под этими проклятыми сводами. Эймонд провёл ладонью по холодной стене, ощутив под пальцами шершавую, неровную поверхность там, где когда‑то камень плавился и застыл волнами, навеки запечатлев немой крик Харрена Чёрного и его сыновей. Эймонд ясно видел перед внутренним взором, как гигантская тень заслоняет луну, как драконий огонь льётся на башни расплавленным золотом, как люди внутри мечутся, пытаясь бежать, но пламя настигает их раньше, чем они успевают сделать десяток шагов. Плоть, кожа, кости — всё плавилось, срасталось с камнем, становилось частью этих стен и теперь навеки оставалось замуровано в чёрных недрах этой твердыни. Ему нравился этот замок. Нравился его мрак и проклятие, тяжёлый, безжалостный характер этого места, где не осталось места притворству. Здесь не пели о чести и славе, не складывали баллад о доблестных рыцарях. Здесь война была тем, чем она всегда была на самом деле: кровью, пеплом и костями, навечно вмурованными в фундамент чужого величия. Джейн Сноу. Мысль всплыла сама по себе, хотя он только что захлопнул перед ней дверь и намеревался оставить её за камнем, словно рану под повязкой. Она была врагом — орудием, посланным Криганом Старком; неважно, знала ли об этом сама, неважно, шла ли на юг с умыслом или просто позволила сделать из себя пешку на доске Великой Игры. Важен был лишь итог: она лгала ему. Скрывала имя, кровь, дом. Носила личину простой северной бастарды, недостойной взгляда принца, и он позволил себе поверить этой лжи. Но почему тогда он не мог относиться к ней так, как следовало бы относиться к врагу? Почему всякий раз, когда вспоминал её лицо — бледное, упрямое, с тем проклятым холодным пламенем в глазах, не гаснувшим даже тогда, когда она лежала связанная и обессиленная, — внутри словно сдвигалась с места тяжёлая скала, застрявшая где‑то под рёбрами? Она не боялась его, или боялась, но не показывала, и от этого становилось лишь хуже. Смотрела прямо, словно видела не принца крови, не наездника Вхагар, не того, чьё имя заставляло лордов склонять головы в страхе или почтении, а мужчину из плоти и кости, который истекает кровью так же, как любой смертный. Это раздражало его до злости. Он не хотел, чтобы кто‑либо видел его таким. Он свернул за угол и поднялся по узкой винтовой лестнице, чьи ступени были стёрты до гладкости тысячами ног за минувшие века. Факелы в железных гнёздах догорали тускло, чадили, оставляя на стенах жирные чёрные потёки, похожие на застывшую смолу. Тени от живого огня метались вокруг, вытягивались и сжимались вновь, словно чьи‑то длинные руки тянулись из углов и щелей, играя с ним в молчаливую, недобрую игру. Мысли возвращались к Джейн упрямо, как рана, что никак не желает затянуться. Криган Старк не стал бы посылать свою сестру, пусть даже рождённую вне брака, в логово врага без цели, без плана, без выгоды для Севера. Значит, где‑то за этим стоял расчёт, узор, которого Эймонд пока не различал сквозь дым войны. Она была ключом. Эймонд понял это не сразу и уж точно не под чардревом, где ещё мог списать своё упрямство на прихоть момента. Первый раз что‑то внутри него дёрнулось там, во дворе Башни Плача, когда стена треснула под тяжестью Вхагар и у него был выбор — отскочить к пролому или рвануться за северянкой в тёмный зев арки. Тогда он ещё не знал ни её истинного имени, ни того, чью кровь она несёт, и всё же бросился не прочь, а к ней, накрыв собой от камня, словно защищал не пленницу, а драконью судьбу. Лишь потом, уже в Харренхолле, когда обсидиановый клинок с рунами Севера лёг к нему в руку, когда имя Кригана Старка встало рядом с её именем, он смог назвать то, что делал с самого начала. Ключом к Северу, к самому Кригану, к той силе, что могла переломить эту проклятую войну. Но всякий ключ нужно было суметь повернуть в правильном замке и выдержать цену, которую придётся заплатить за обладание им. Ночь ещё держала замок за горло: в коридорах было пусто, лишь редкие факелы чадили у поворотов, а людей, сидевших сейчас в зале, выдрали из постелей, не дав досмотреть последние сны. Коридор, по которому он шёл, упёрся в массивную дубовую дверь, окованную железом, почерневшим от времени и влажного воздуха. За ней находился зал совета — тот самый, где когда‑то Харрен Чёрный принимал своих вассалов и вершил над ними суд, а теперь собирались люди Эймонда: те немногие, кто ещё держался за него, за его дом, за его право на трон. Здесь, под оплавленными сводами, решалась судьба разодранного войной королевства; здесь рождались приказы, от которых одни рода выживут и возвысятся, а другие исчезнут из хроник, словно их никогда и не было. Эймонд остановился перед дверью, выпрямил плечи и провёл ладонью по волосам, убирая серебряную прядь, выбившуюся на лоб. Лицо вновь застыло в привычной маске — холодной, нечитаемой, будто высеченной из того самого камня, что составлял стены Харренхолла. Принц‑регент не имел права на слабость и не имел права сомневаться — тем более из‑за северной бастардки, связанной на его ложе и запертой под стражей в Башне Страха. Он толкнул дверь. Дуб загудел, железо протяжно скрипнуло, и створка нехотя распахнулась, впуская его в полумрак зала, освещённого лишь дымными факелами и узкими полосами бледного света, что просачивались сквозь бойницы в толще древних стен.

⟡ · ⊹ · ⟡

Зал совета Харренхолла был слишком велик для той горстки людей, что собиралась здесь теперь — давяще велик, словно сам камень помнил те времена и презирал жалкие остатки тех, кто осмелился занять его место. Когда‑то, сюда втискивались десятки лордов, рыцарей и просителей — все те, кто ползал к подножию его трона в надежде на милость или из страха перед гневом. Теперь длинный стол из почерневшего дуба, изъеденного временем и копотью, вмещал лишь несколько фигур, и свет факелов падал на их лица так, что тени казались глубже самих черт, превращая живых людей в призраков, что ещё не поняли своей участи. Дверь распахнулась резко, железо заскрежетало, и в зал вошёл Эймонд. Он шёл неспешно, но в каждом его шаге слышалась та особая, врождённая уверенность Таргариенов — привычка к власти, впитанная с молоком кормилицы, знание того, что он выше и сильнее любого, кто сидит за этим столом. Серебряные волосы, стянутые на затылке кожаным ремешком, блестели тускло в свете факелов. Чёрная кожаная повязка перерезала лицо там, где некогда был второй глаз, а под ней, в пустой глазнице, лежал сапфир — ярко‑синий камень, вставленный туда, где когда‑то был живой взгляд. Единственный глаз, фиалковый и холодный, как зимнее море, скользнул по лицам — оценивая, взвешивая, отмечая. Сир Кристон Коул сидел справа от пустующего кресла принца-регента — там, где всегда сидит меч короля, верный и беспощадный. Руки его покоились на столешнице, жилистые, покрытые шрамами и загрубевшей кожей, привычные к весу меча и рукояти булавы. Лицо лорда-командующего Королевской Гвардии было бесстрастным, словно высеченным из камня, но усталость въелась в него, как въедается копоть в выжженный щит: не та усталость, что снимают час сна или кубок вина, а та, что остаётся после слишком многих битв, слишком многих смертных приговоров и слишком долгой службы при короне. В глазах его таилась настороженность — Кристон знал Эймонда достаточно давно, чтобы чуять те мгновения, когда принц балансирует на грани чего‑то по‑настоящему опасного. Слева, чуть поодаль, находился сир Гвейн Хайтауэр. Гвейн служил рьяно и без видимых сомнений — или, по крайней мере, не позволял сомнениям подниматься до уровня слов. Но сегодня в нём проступала изнурённость долгой войны: движения стали медленнее, пальцы рассеянно перебирали край столешницы, а в глазах застыло то пустое упрямство, с которым люди продолжают служить, когда сил почти не осталось. Дальше за столом сидели прочие: сир Уолтер Баттервелл, которому Эймонд доверил временное управление замком после казни Стронгов — человек средних лет, с лицом, изъеденным оспой и речной лихорадкой, чей род держал малые земли у Чёрноводной и чья верность Зелёным стоила ровно столько, сколько длился страх перед Вхагар. Рядом с ним — капитан гарнизона, суровый военачальник с обветренным лицом, несколько речных рыцарей, чьи плащи ещё пахли гарью штурма, и безымянный писарь с расстеленными перед ним пергаментами и картами, испещрёнными чернилами, воском и пятнами крови. Все они сидели, не поднимая взгляда, и ждали. В Харренхолле не начинали совет, пока не входил тот, кто правил от имени короны. Когда Эймонд вошёл, разговоры оборвались разом, словно кто‑то перерезал им горло. Головы поднялись, взгляды обратились к нему — одни с почтением, другие с осторожностью, третьи с плохо скрытой тревогой. Воздух в зале стоял тяжёлый и спёртый, пропитанный дымом, кислым вином — запахом людей, слишком долго запертых вместе с картами, страхами и решениями, от которых зависели жизни тысяч. Он прошёл вдоль стола не торопясь, давая каждому почувствовать его шаги, его присутствие, его право сидеть там, где некогда восседал сам Харрен. Сапфир, скрытый под чёрной кожаной повязкой, не видел ничего, но память о нём жила в каждом из присутствующих: принц потерял глаз, но взамен получил Вхагар — сделку, которую он ни разу не посчитал невыгодной. Лишь дойдя до главы стола, он сел — тяжело и уверенно, откинувшись на высокую резную спинку кресла, выточенного некогда для короля, а не для принца королевской крови. В этой небрежности было нечто таргариенски врождённое: он не просил места — он его занимал, как занимают то, что принадлежит по праву огня и крови. Пальцы его сплелись на краю стола, неподвижные, но готовые сжаться в кулак в любое мгновение. Рана на бедре, что вновь открылась, пульсировала глухой, настойчивой болью, но он не позволял себе показать это. Боль была роскошью, которую он не мог себе позволить. — Северянка пришла в себя, — произнёс Эймонд без предисловий, и голос его прозвучал ровно, как удар колокола. — Лихорадка отступила. Слова легли в тишину зала, тяжёлые, как камни на могильную плиту. Кристон едва заметно приподнял бровь — не от удивления, а скорее оценивая, к чему ведёт этот разговор. Гвейн застыл, не поднимая взгляда от свитка перед собой. — Её зовут Джейн Сноу, — продолжил Эймонд, и в том, как он произнёс фамилию бастардов Севера, слышалась холодная, почти ленивая удовлетворённость. — Волчья кровь. Сестра Кригана Старка. При ней был кинжал из драконьего стекла, древний, с рунами Первых Людей — не та игрушка, что валяется в грязи у ног простолюдинов. Деймон держал её в Харренхолле не из милости. Он знал, кто она. И теперь она — у нас. Кристон чуть подался вперёд, сцепив пальцы перед собой. В движении его не было торжества — только трезвый, расчётливый интерес военачальника, который видит на поле боя то, что можно обратить в преимущество. — Сестра Волка Севера, — повторил он негромко, и слова его легли в тишину, как сталь на наковальню. — Пусть бастард, рождённый вне брака, но кровь у них одна. Север не двинется на юг ради пустых слов, но если у нас в руках его кровь… — он сделал паузу, давая словам осесть, — …это меняет расклад. — Она — ключ, — подтвердил Эймонд, и голос его оставался тихим, но в нём слышалась сталь. — Ключ к Северу. К той силе, что может переломить эту проклятую войну. Сир Уолтер Баттервелл откашлялся — сухо и надсадно, как кашляют те, чьи лёгкие давно уже не справляются с гарью Харренхолла. Лицо его было изможденным, осторожным — лицо человека, который понимал, что каждое его слово может стать последним, если не угодит принцу. — Ваше высочество, — начал он, и голос дрожал не от страха, а от возраста и сырости, что въелась в кости. — Речные земли пока остаются под нашей рукой. Лорд Талли заперся в Риверране и не высовывается за стены. Люди его не осмеливаются тревожить наши отряды в поле. Дарри склонились, едва завидев Вхагар в небе. Близнецы держат Фреи, но они... — он помедлил, подбирая слово осторожнее, — ...выжидают. Они клялись Чёрным, но клятвы Фреев стоят ровно столько, сколько им выгодно в тот или иной день. — Пусть выжидают, — холодно произнёс Эймонд. — Пока не мешают — они мне безразличны. Захотят переметнуться к узурпаторше — Вхагар объяснит им цену измены. Кристон чуть наклонился вперёд, и в движении его читалась та особая напряжённость, что бывает у воина перед ударом. — Речь не о Фреях, ваше высочество, — сказал он низким голосом. — Речь о том, что происходит южнее. Силы Чёрных слабеют — это верно. Мы били их снова и снова, ломали хребет их войскам в открытом поле. Но Деймон... — он сделал краткую паузу, словно одно это имя уже было вызовом, — ...Деймон не сломлен. Он собирает осколки разбитых войск. Летает на Караксесе, появляясь то тут, то там, словно злой дух. Вчера разведчики засекли его над Девичьим Прудом. Позавчера — у Солёного Копья. — Он выискивает драконов, — негромко добавил Гвейн, и его голос звучал ровно, но настороженность в нём отдавала металлом. — Тех, кто остался верен Рейнире. Адам Веларион на Морском Дыму. Нетисса на Овцекраде. И, возможно, есть другие — бастарды, семя дракона в чужих гнёздах, которые ещё не показали себя на поле боя. Эймонд слушал, не меняя выражения лица. Бродяга, которому никогда не были указом ни законы, ни приличия. В чём‑то они были похожи — оба знали цену страху, оба были готовы идти до конца, не оглядываясь на жертвы. Но Деймон был старше, опытнее, хитрее, и это раздражало Эймонда сильнее любой угрозы. — Пусть собирает, — наконец произнёс Эймонд, и голос его оставался тихим. — Пусть мечется по Речным землям, словно загнанная лисица. Чем больше он ищет союзников, тем сильнее показывает, чего ему недостаёт. Он зовёт драконов к себе, потому что знает: один на один Вхагар разорвёт Караксеса, как волк разрывает зайца. Кристон усмехнулся коротко, без тени улыбки, и в этой усмешке была горечь старого вина. — Возможно, — согласился он. — Но если он соберёт вокруг себя достаточно драконов... три, четыре, а то и больше... даже Вхагар не вынесет стаи. — Тогда я не позволю стае собраться, — отрезал Эймонд, и слова его легли в тишину, словно камни в могильный ров. — Хочет драконьей битвы — будет битва. Но по моим правилам, а не по его. Гвейн поднял голову, и в движении этом была неуверенность — редкая для придворного, взращённого в стенах Староместа, где учат, что слово убивает не хуже меча, а манеры стоят дороже доспехов. Он хотел было заговорить, но дверь в зал распахнулась с резким скрежетом, и на пороге возник гонец — измождённый, в промокшем плаще, пропахшем конским потом и грязью Королевского тракта. Грязь засохла на его сапогах коркой, лицо было серым от дорожной пыли и усталости долгого пути, но в руке он сжимал свиток, туго перехваченный лентой с восковой печатью. — Ваше высочество, — выдохнул он хрипло, протягивая свиток дрожащими руками. — Из столицы. Эймонд взглянул на печать — неприметную, без герба, с едва различимым знаком, который посторонний принял бы за случайную вмятину. Он узнал её сразу. Так метили донесения его шептуны в Королевской Гавани — те, кто слышал то, что не предназначалось для слуха принцев. Эймонд схватил письмо без лишних слов, слишком быстро для человека, привыкшего к холодной выдержке. Пальцы его сорвали ленту, воск треснул тихо — звук, похожий на треск ломающейся кости. Он развернул пергамент и склонился над ним, читая молча, не поднимая взгляда. В зале воцарилась тишина. Лицо Эймонда не изменилось. Ни единого мускула. Единственный глаз скользил по строкам, читая медленно, впитывая каждое слово, каждую букву. Он дочитал до конца и замер, не отрывая взгляда от пергамента. Пальцы его сжались на краю свитка так, что воск осыпался мелкими красными крошками на стол. Затем он медленно, с пугающей неотвратимостью, поднял голову и посмотрел на Гвейна. В этом взгляде была бездна. Полная такой ярости, что даже Кристон едва заметно напрягся. — Читай, — сказал Эймонд тихо, и швырнул свиток через стол прямо в грудь Гвейну. Пергамент ударился о доспех, отскочил, упал на столешницу. Гвейн поймал его инстинктивно, пальцы задрожали, когда он разгладил края. — Эймонд, я… — начал он. — Читай! — повторил Эймонд, и на этот раз голос его прорезал зал, как удар валирийской стали. Гвейн опустил взгляд на свиток, и лицо его стало мертвенно‑бледным. Пальцы дрожали так сильно, что пергамент шуршал в его руках, как осенняя листва под ветром. Он сглотнул, открыл рот, но слова не шли. Горло сжалось спазмом, словно отказывалось произносить то, что было написано. — Читай, — повторил Эймонд в третий раз, и теперь в голосе его была не ярость, а что‑то худшее — холодная, ледяная уверенность в том, что Гвейн подчинится. Что у него нет выбора. Гвейн вдохнул, и воздух вошёл в лёгкие рвано, как входит в грудь утопающего, которого вытащили на берег слишком поздно. Пальцы его дрожали, когда он разгладил края пергамента, и пергамент шуршал в его руках, как осенняя листва под ветром. — «Принцу Эймонду Таргариену, от верных слуг в Королевской Гавани», — начал он, и голос его звучал хрипло, срывался на каждом слове. — «Королевская Гавань пала. Ворота открыты изнутри по приказу королевы-матери Алисенты Хайтауэр. Рейнира Таргариен вошла в город на рассвете. Сопротивления не было. Городская стража присягнула ей у ворот Красного Замка. Золотые Плащи сложили оружие и склонили знамёна». Он запнулся, и в зале повисла тишина — тяжёлая, давящая, словно сам воздух сгустился до такой плотности, что им невозможно было дышать. — «Король Эйгон Второй мёртв», — продолжил Гвейн, и голос его сорвался на последнем слове, превратился в хрип. — «Дети его… принц Мейлор и принцесса Джейхейра… — он сглотнул, и кадык дёрнулся, — …казнены по приказу Чёрной Королевы». В зале кто-то тихо ахнул. Сир Уолтер побледнел, словно кровь разом схлынула с лица. Кристон застыл, и лицо его стало таким же неподвижным, как каменная маска, но в глазах плескалась такая ярость, что даже закалённые воины отвели взгляд. Гвейн продолжал, и каждое слово давалось ему всё тяжелее, будто он глотал битое стекло: — «Принц Дейрон Таргариен пал в бою у Медового Вина. Его дракон также погиб. Тело его не найдено — сгорело в драконьем пламени или утонуло в реке. Королева-мать Алисента и королева Хелейна содержатся под стражей. Их жизни будут сохранены, покуда принц Эймонд не предпримет действий против королевы Рейниры, ныне правящей в Королевской Гавани». Он поднял глаза на Эймонда — на миг, всего на миг, — и в этом взгляде была мольба: не вини меня за эти слова, я лишь читаю то, что написано. Эймонд сидел неподвижно, словно обратился в камень. Единственный глаз смотрел не на Гвейна, не на письмо — куда-то сквозь, в пустоту, в ту бездну, что разверзлась перед ним. — Читай дальше, — произнёс он тихо, и в голосе его не было ничего — ни ярости, ни боли, ни отчаяния. Только пустота. Гвейн вздрогнул, опустил взгляд обратно на свиток, и пальцы его побелели на краю пергамента. — «Рейнира Таргариен передаёт принцу Эймонду: война окончена. Зелёные разбиты. Король мёртв. Наследников не осталось. Она предлагает… — он запнулся, словно слова застряли в горле, — …она предлагает принцу сложить оружие и явиться в Королевскую Гавань. Присягнуть ей на верность. В обмен на это она обещает… возможное помилование. Жизнь. Изгнание за Узкое море вместо плахи. Но если он продолжит сражаться… если поднимет Вхагар против столицы… королева-мать и королева Хелейна умрут первыми. На его глазах». Последние слова упали в тишину, как удары похоронного колокола. Эймонд встал. Движение было медленным, страшным — как встаёт раненый дракон, которого слишком долго считали мёртвым. Рана на бедре вспыхнула острой болью, нога подвела, но он не дал себе пошатнуться. Он обошёл стол, и каждый его шаг отдавался в зале гулким эхом, словно сам Харренхолл отсчитывал удары перед казнью. Он остановился перед Гвейном — близко, слишком близко — и протянул руку. Гвейн застыл, не смея пошевелиться, и Эймонд медленно, забрал у него из рук свиток. Посмотрел на него — на строки, написанные чужой рукой, на слова, что разрушили всё, ради чего он проливал кровь. А потом разорвал письмо надвое. Медленно. Методично. Разорвал ещё раз, и ещё, пока пергамент не превратился в клочья. — Эйгон мёртв, — произнёс он тихо, и в голосе его не было ничего человеческого. — Дейрон мёртв. Дети — мёртвы. Моя мать открыла ворота той, что убила их всех. И теперь она хочет, чтобы я пришёл к ней на коленях. Чтобы я склонился. Чтобы я присягнул. Он поднял голову, посмотрел на Гвейна, и в единственном глазу плескалась такая ярость, что даже закалённый рыцарь отступил на шаг. — Ты хочешь, чтобы я поверил, что не знал? — прошипел Эймонд. — Что твоя сестра, королева, не шептала тебе ни слова? Ты Хайтауэр. Её кровь. Её род. И теперь она сидит в плену у той, что убила моего брата, моего племянника, моих племянниц — и ты стоишь здесь и клянёшься мне в верности? — Эймонд, прошу… — начал Гвейн, но голос оборвался. Эймонд не сводил взгляда с изорванного пергамента. Его пальцы сомкнулись резко, до побелевших костяшек, и края бумаги врезались в кожу. Он разжал руку так же внезапно. Обрывки осыпались на стол и каменный пол — сухо, бесшумно. Последний смятый клочок он бросил на середину стола, словно это было не письмо, а нечто уже лишённое всякой ценности. Карты, опечатанные письма, счётные камешки — всё полетело на пол, когда он резким движением руки смахнул их со стола. Кубки покатились, подсвечники зашатались, письма развеял ветер от его движения. Пальцы нащупали кинжал; он выдернул его из ножен и воткнул в стол по самый эфес. Дерево треснуло под лезвием, металл зазвенел, куски бумаги подпрыгнули, а одно письмо рассеклось вдоль. — Довольно. Слово прозвучало тихо, без крика, но факелы на стенах дрогнули, будто от порыва ветра. Он поднял взгляд — тяжёлый — и раскинул его по залу, не выделяя никого. — Вон, — сказал он почти спокойно. — Все. Тишина сжалась до предела. Первым поднялся сир Уолтер, поспешно, чуть звякнув шпорами. За ним — писарь, речные рыцари, капитан гарнизона. Кристон и Гвейн задержались на мгновение дольше, но и они пошли к тяжёлым дверям зала. Когда двустворчатые створки захлопнулись, звук отразился под высокими сводами глухим, окончательным ударом. Эймонд стоял посреди разгрома, среди разбросанных карт, писем, опрокинутых кубков и шатавшихся подсвечников. Стол был пробит кинжалом, пергаменты рваны, предметы сдвинуты его резкими движениями руки. Внутри всё стягивалось в один тугой, раскалённый узел, где сплелись боль, ярость и отчаяние, от которого не было спасения. Они мертвы. Все до единого. Рука сама потянулась к столу. Пальцы вцепились в край ближайшей карты — той, на которой чёрными чернилами были отмечены их победы, их линии владения, всё то, что они вырывали у мира огнём и кровью. Пергамент затрещал, рванулся под хваткой, разошёлся неровным, рваным разломом, словно чьё‑то тело под лезвием. Эймонд бросил обрывки на пол, схватил другую карту, разорвал, затем ещё одну, и ещё, пока столешница не оголилась почти полностью, а бледные лоскуты не легли к его сапогам мокрой, никчёмной требухой. Кубок под рукой помешал — он смахнул его, не глядя. Металл ударился о камень с гулким звоном, расплёскивая вино тёмным пятном по полу. За ним полетела чаша, кувшин; серебро и глина, сталкиваясь со стенами, отзывались глухими ударами, и в каждом слышался отголосок того, что ломалось сейчас внутри. Вино стекало по камню плотными лужами, смешиваясь с клочьями карт и пеплом догоревших свечей, превращаясь в грязную, тёмно‑красную жижу, похожую на запёкшуюся кровь. Он ухватил тяжёлый медный подсвечник, поднял и обрушил на край стола с такой силой, что древний дуб жалобно треснул, повело доски, одна ножка отскочила в сторону. Эймонд ударил ещё раз — медь встретилась с деревом тупым, мясницким звуком, и стол подломился, ползком уходя набок. В третий удар он вложил всё, что ещё не нашло выхода: свечи с глухим шлепком разлетелись, потёкший воск размазался по разбитой столешнице, словно кто‑то провёл ладонью по свежему шраму. Он прошептал, будто выдыхая проклятие: — Всё, что мы жгли ради трона, — теперь горит зря. Он откинул подсвечник, и тот, описав тяжёлую дугу, врезался в почерневший камень, оставив в кладке вмятину, и покатился по полу, звеня, как пустой шлем на поле после битвы. — Ничего не осталось! — рявкнул он, и голос сорвался, стал хриплым, звериным, не похожим ни на повелительный тон принца-регента, ни на ледяную насмешку драконьего всадника. Это был крик человека, у которого выдрали сердце и оставили только обугленный жар в груди. Он схватил ближайший стул — тяжёлый, дубовый, переживший больше пиршеств и советов, чем любой живой в этом зале, — вскинул над головой и с размаху обрушил на остатки стола. Дерево взорвалось щепками, ножки подломились, спинка отлетела в сторону и с глухим стуком ударилась о стену, оставив на почерневшем камне новый, ничтожный на фоне прежних, шрам. — Ради чего я убивал?! — он бросил слова в пустоту, в своды, где копоть веками въедалась в камень, в тени по углам, где, казалось, прятались и слушали его призраки всех, кого сожгли в этом проклятом месте. — Ради чего я всё потерял?! Лицо исказилось не просто от гнева, не от боли в плоти — в нём проступило то, что рушит сильнее любого меча: осознание, что каждый шаг, каждый удар, каждый пепельный след от драконьего пламени был напрасен. Всё, ради чего он рвал жилы и жёг мир, обернулось пустотой. Эйгон мёртв. Корона, ради которой проливали кровь на улицах Королевской Гавани, — потеряна, выбита из рук и раздавлена вместе с телами его детей. Династия, в честь которой клялись на клинках, переломлена, как этот стол. Мать и сестра сидят в плену у той, кого он всю жизнь учился ненавидеть. Младший брат распался в пепел где‑то далеко, на выжженной земле, и даже костей его не собрать под надгробный камень. А он остался. Один. С древним чудовищем на цепи — с Вхагар, чьё дыхание до сих пор висело над Харренхоллом невидимой тенью. С войском, что таяло с каждым днём, как снег на весеннем солнце, — люди растрачены в полях, по болотам, под штурмами. С этим замком, где камни шепчут по ночам и сводят с ума всех, кто задерживается под его чёрными сводами дольше, чем велит благоразумие. Один — против королевства, что выбрало другую королеву, против Деймона, для которого война — дыхание, против стаи драконов, что уже собирается в небе, готовая разорвать его, как стая волков зазевавшегося оленя. Ноги подкосились не от раны и не от слабости. Он осел на колени посреди этого разгрома — среди щепы и обломков, среди лоскутов карт, перемешанных с вином и пеплом, среди осколков собственной уверенности. Воздух уходил из груди рывками, тяжёлыми, хриплыми, словно за последние часы он прошёл десятки лиг по каменному тракту в полном вооружении, не останавливаясь ни на миг. Руки дрожали. Дрожь шла изнутри, из того самого узла, что жёг под рёбрами; ярость искала выход и не находила его, разворачиваясь внутрь, грозя прожечь его самого дотла. Он сжал кулаки до хруста в суставах, вонзил пальцы в разбитые доски, зацепился, будто мог удержаться за этот мёртвый стол, как за край обрыва. Он закрыл глаз — единственный, живой, фиалковый — и на миг позволил себе то, чего не позволял никому увидеть и себе не разрешал. Он отпустил сталь. Не стал ставить между собой и болью привычную маску холодной насмешки и ледяного спокойствия. Позволил всему навалиться разом: крикам умирающих, плачу детей, горьким клятвам, запаху горящей плоти, шипению драконьего пламени на стенах Харренхолла. Боль обрушилась волной — не острой, а тупой, всепоглощающей, как удар морской воды, когда тебя тянет на дно с камнем на шее. Он не знал, сколько провёл так. Когда глаз снова распахнулся, на ресницах не было ни капли влаги. Слёзы выжгло ещё тогда, в детстве, вместе с глазом и тем мальчиком, которым он был. Осталась пустота. Холодная, гладкая, как отполированная валирийская сталь. И сквозь этот холод пробилась одна‑единственная мысль, ясная, как клинок, вынутый из ножен: У меня осталась Вхагар. Этого достаточно, чтобы обратить в пепел весь мир. Он медленно поднялся на ноги. Щепки и осколки хрустели под сапогами, прилипали к кожаной подошве, оставались в трещинах камня. Разорванные карты расползлись по полу, словно содранная кожа с мёртвого королевства. Эймонд задержал взгляд на этом хаосе ещё на миг, будто запоминая. Затем повернулся к двери. Каждый шаг отдавался в тишине тяжёлым, мерным звуком, похожим на удары барабана, которым созывают людей на казнь: глухо, неумолимо, без надежды на помилование. Ему нужен был дракон. Нужно было подняться над этим проклятым замком, над чёрными зубцами, над всеми их картами и письмами, над войной, что разъедала мир, как гниль. Взлететь в небо и выжечь дотла всё, что ещё осмеливалось шевелиться внизу. Если судьба решила, что он падёт в этом последнем полёте, — пусть Вестерос падёт вместе с ним, заваливаясь в ту же огненную бездну.

⟡ · ⊹ · ⟡

Коридоры Харренхолла неслись мимо, как в горячечном бреду: почерневшие стены, оплавленные арки, узкие проходы, где тени сплетались так густо, будто сама тьма обрела плоть и вышла из камня. Эймонд почти не различал вокруг ничего. Он шёл, не разбирая пути, и ноги несли его сами — прочь из замка, прочь от людей, от слов утешения, от взглядов, в которых смешались жалость и страх. Ему нужен был простор. Небо. Огонь. Ему нужна была Вхагар. Стражники у выхода заметили его издалека и инстинктивно расступились, вжимаясь спинами в камень, словно надеялись раствориться в стенах. Никто не окликнул, не рискнул загородить дорогу. Выражение, высеченное на лице принца, ясно говорило: тот, кто встанет у него на пути сейчас, лучше бы сам подставил шею под меч, чем дождался, пока его заметят. Двор Харренхолла встретил его холодом и сыростью. Серое небо висело так низко, что казалось, стоит протянуть руку — и коснёшься свинцовых туч. Туман стлался по земле плотными, вязкими слоями, пожирая очертания шатров, повозок, человеческих фигур, делая всё вокруг призрачным, нереальным. Где‑то вдалеке хрипло каркали вороны. Эймонд прошёл сквозь лагерь, не поднимая взгляда. Солдаты молча расступались, неловко кланялись и спешили отвернуться. Те, кто уже успел услышать шёпот о палой столице и мёртвом короле, провожали его украдкой, с тем суеверным страхом, с каким смотрят на человека, которому судьба только что вонзила нож под рёбра. Принц-регент потерял всё. И теперь он шёл к своему дракону с тем лицом, после которого остаются лишь пепелища. За пределами лагеря, на выжженном поле, где земля так пропиталась гарью, что, казалось, больше никогда не даст всходов, лежала Вхагар. Чудовище. Живая гора из чешуи, кости и старого огня, древняя самка, пережившая самого Эйгона Завоевателя, помнившая времена, когда Балерион чёрным крылом заслонял небо над Вестеросом и плавил башни королей, не пожелавших склонить колено. Она видела рождение этого королевства — и теперь была свидетельницей его предсмертной агонии, наблюдала, как оно пожирает само себя. Огромная голова покоилась на земле. Янтарные глаза с узкими, вертикальными зрачками были полуприкрыты. Но стоило Эймонду сделать ещё пару шагов, как веки медленно поднялись. Вхагар смотрела на него пристально и настороженно. Драконы всегда чувствовали состояние всадников, связь между ними была глубже слов и древнее любых обетов. Она знала, что внутри него беснуется буря, которая либо вырвется наружу и спалит всё, до чего дотянется, либо разорвёт его изнутри. Низкий, утробный рык вырвался из её пасти — не угроза и не предостережение, а узнавание, суровое приветствие: она готова идти за ним в любой огонь. Эймонд подошёл к седлу, прочно закреплённому на широкой спине Вхагара. Люди держали дракониху наготове — с тем нетерпением, с каким обезумевший от войны лагерь ждёт нового приказа. Он схватился за кожаные ремни и резко потянулся вверх, начал карабкаться быстро, почти судорожно, не думая о том, как грубая кожа рвёт ладони. — Ваше высочество… Голос прорезал туман, как ржавый нож, но он не остановился. Пальцы вцепились в ремни ещё крепче, ступни нашли привычные выступы между толстыми пластинами чешуи. Ещё немного — и он окажется в седле, пристегнёт ремни. Сквозь белёсую пелену тумана к нему мчался сир Кристон Коль — один, без свиты и оруженосцев. Белый плащ Королевской Гвардии тянулся за спиной, словно погребальный покров. Он бежал, не щадя ни дыхания, ни старых коленей, спотыкался о камни, хватался рукой за стену, но не сбавлял хода. — Эймонд, не делай этого! — крикнул он, захлёбываясь воздухом. — Спускайся! Принц не обернулся. Ещё один рывок — и пальцы почти дотянулись до седла. Ещё одно сердцебиение — и Вхагар поднимет его над всем этим. Кристон добежал, вцепился в край ремня и рванул со всей силой, что ещё оставалась в старых мышцах. Ткань скрипнула и дернула назад, заставив Эймонда тяжело выругаться сквозь зубы. Что-то внутри щёлкнуло — последняя нить терпения оборвалась. Эймонд отпустил ремни, тяжело выдохнул и, повинуясь слову Криста, опустился на землю, приземлившись с глухим ударом. Рука сама сорвалась к поясу. Меч вышел из ножен одним плавным, привычным движением. Валирийская сталь — тёмная, живая, с тонким дымчатым узором на клинке — поймала в себе серый свет неба и ответила глухим, хищным блеском. — Прочь, — сказал Эймонд негромко, но так, что в голосе слышалась сталь. Кристон замер, глядя на занесённый клинок и на лицо, перекошенное яростью и болью так, что трудно было узнать в этом человеке любимца королевы. Он поднял свой меч, вставая в защитную стойку, но не делал ни шага вперёд. — Нет, — ответил он твёрдо. — Я не дам тебе броситься на собственную гибель. Даже если придётся остановить тебя силой. — Ты не вправе мне приказывать, — прорычал Эймонд. Он шагнул вперёд, и меч рухнул сверху вниз — не изящный укол, а тяжёлый, рубящий удар, рассчитанный на то, чтобы раскроить противника от ключицы до пояса. Коль едва успел поднять клинок, принимая удар на лезвие. Сталь ударилась о сталь с таким звоном, что воронья стая взвилась в темнеющем небе над полем. От силы удара Кристона отшвырнуло назад, руки заломило, пальцы онемели. Эймонд не дал ему опомниться: шаг, ещё удар — низко, сбоку, целя по рёбрам. Старый рыцарь ушёл корпусом, сталь просвистела так близко, что срезала край белого плаща. — Остановись, — выдохнул Кристон. — Это я. Коль. — Я знаю, кто ты, — процедил Эймонд и ударил снова. — И мне всё равно. Он бил, как бьёт человек, которому уже нечего беречь: быстро, зло, с такой яростью, что каждый удар мог бы свалить с ног доспешного рыцаря. Коль только защищался, скользя назад по выжженной земле, чувствуя, как каждый парированный выпад отдаётся болью в костях. Он понимал: стоит ему ответить по-настоящему — это уже будет не попытка остановить принца, а поединок насмерть. А этого он допустить не мог. — Они мертвы, — сорвался на крик Эймонд, обрушивая удары один за другим. Он рванулся вперёд, и клинок снова взвыл в воздухе. — И ты хочешь, чтобы я стоял здесь и ждал, пока смерть придёт за мной следом?! — Хочу, чтобы ты не лез в удавку сам, — огрызнулся Коль сквозь зубы, отбивая очередной удар. С каждым взмахом меча дыхание Эймонда становилось тяжелее, но сила не уходила. Напротив, ярость поднималась новой волной. Очередной удар пришёлся с такой силой, что меч Кристона дрогнул и едва не вылетел из онемевших пальцев. Принц увидел это, и в его глазу вспыхнуло хищное удовлетворение. Он ударил ещё раз, вложившись всем телом. Клинок Кристона соскочил в сторону, грудь на миг открылась — этого мига было достаточно. Эймонд шагнул внутрь, остриё его меча упёрлось в горло, чуть выше ключицы. Нужно было совсем немного — едва ощутимое движение кисти, и сталь прорежет кожу. Он захлебнётся собственной кровью, так и не успев упасть на колени. Коль не отступил. Он стоял прямо, тяжело дыша, чувствуя холод клинка у горла, но не опуская взгляд. — Доведи до конца, — хрипло сказал он. — Если тебе так легче. Но знай: я служил твоему дому всю жизнь. И умру за него, если нужно. Даже от твоей руки. Острие дрогнуло. Дыхание Эймонда рвалось, словно внутри него билась пойманная в клетку тварь. Было бы так просто — надавить, услышать сипение, увидеть, как рушится под ноги ещё одна фигура, и никто больше не посмеет его останавливать. Ни уговоров, ни преград. Но в глазах Кристона не было ни мольбы, ни страха. Только упрямая, выжженная годами служба верность и усталость человека, который слишком много раз видел, как юные наследники ломают себе шеи, потому что им кажется, будто они бессмертны. Он остановил бы меня, даже зная, что умрёт, промелькнула мысль. Потому что верит, что так правильно. Что‑то внутри треснуло — не громко, не зримо, но ощутимо, как даёт трещину лёд под ногами, предупреждая последний шаг. Клинок медленно отошёл от горла, опустился. Эймонд отступил на шаг, потом ещё один. Меч всё ещё был в руке, но острие уже смотрело в землю. Дыхание его рвалось, как после бешеной скачки. — Я не могу просто стоять, — выдавил он, больше себе, чем Кристону. — Не могу… ничего не делать. — Знаю, — тихо ответил Коль, дотронувшись до горла, где тонкой линией выступила кровь от слишком сильного нажима стали. — Но если ты полетишь сейчас — ты умрёшь. А я, прости, не хочу хоронить ещё одного принца. Они смотрели друг на друга несколько долгих ударов сердца, и в этой тишине что‑то окончательно надломилось внутри принца. Эймонд резко вложил меч в ножны и развернулся к Вхагар. Дракониха застыла, наблюдая за ними янтарным взглядом, лишь крепкие мышцы под чешуёй ходили, выдавая нетерпение, словно она чувствовала, что её всадник готов сорваться. Эймонд вцепился в ремни и рванулся вверх, карабкаясь так быстро и яростно, будто за ним гналась сама смерть. Кристон шагнул вперёд, но замер, понимая, что уже бесполезно. В каждом движении принца читалась не расчётливая холодность, а слепая, отчаянная жажда крови — он не отступал, чтобы переждать бурю, он срывался прямо в её сердце. То, что сейчас забиралось в седло древнего чудовища, было не полководцем, обдумывающим удар, а человеком, которому больше нечего терять, и который готов был сжечь весь мир, лишь бы хоть кто‑то заплатил за пролитую кровь его дома.

⟡ · ⊹ · ⟡

Дракониха поднялась на задние лапы и расправила крылья, чья тень накрыла землю, поглотив в молочном тумане. Мощный взмах крыльев — и земля дрогнула, ушла вниз. Выжженное поле, шатры, чёрные стены Харренхолла начали стремительно уменьшаться, обращаясь в крохотное пятно среди серой равнины. Город призраков, корчевище королей — всё это мигом стало маленьким и незначительным, словно груда камней, забытая богами. Эймонд не оглянулся ни разу. Взгляд его был устремлён вперёд — на юг, туда, где за сотнями лиг лежала Королевская Гавань. Там, на Железном Троне, теперь сидела Чёрная Королева, опьянённая победой. Ветер бил в лицо, рвал волосы и кусал кожу ледяными зубами, но он почти не чувствовал холода. В нём было только одно — ярость, чистая и выжженная до белизны, заполнявшая каждую жилу, каждый вдох, каждую мысль. Вхагар разделяла это чувство. Её рык глухим гулом прокатывался по небу, вспугивая птиц, загоняя зверей в норы и заставляя людей, случайно поднявших глаза к облакам, вжиматься в землю и бормотать молитвы. Пламя вырывалось из пасти рывками, короткими выбросами — не удар по цели, а излишек, перелив через край: языки огня лизали облака, выпаливали туман, оставляя в нём огненные прорехи. Я сожгу их всех. Мысль отбивала ритм в голове, словно молот по наковальне. Рейниру. Деймона. Весь этот проклятый город. На востоке рождался рассвет: край неба наливался бледно‑алым, и свет медленно просачивался сквозь рваные облака, окрашивая мир в цвета старой крови. Под ними плыли Речные земли — леса, словно тёмное море, поля, похожие на жёлтые острова в этом море, деревеньки, прижавшиеся к берегам рек, неприметные крошечные пятна. Замки, отблески озёр, тонкие нитки рек. Эймонд склонился вперёд, вжимаясь в седло и чувствуя под собой каждый рывок колоссальных мышц, плоть дракона под чешуёй, упругий ход хребта. Это была сила — истинная, неподдельная, та самая, о которой мечтают короли и которой страшатся боги. Сила, способная стереть города с лица земли, превратить королевства в пепелище, выжечь целые династии до последнего имени. Но что толку в силе, если всё, ради чего ты сражался, уже обращено в прах? Мысль прорезала ярость, словно ледяной осколок, вонзившийся под рёбра. Он попытался вытолкнуть её прочь, но она вернулась упрямо и беспощадно. Эйгон мёртв. Ты надел на него корону, и она раздавила его. Дейрон мёртв. Сгорел где‑то в чужом небе, пока ты гнил в Харренхолле. Скулы свело так, что заныли зубы, а дыхание стало рваным и тяжёлым. Мать... она не стоит того, чтобы умирать ради неё. Она сама открыла ворота. Сама предала нас всех. Но Хелейна... Сестра. Тихая, странная, с потухшим взглядом, будто видящая то, что скрыто от остальных. Она никогда не просила ни короны, ни войны, ни славы. Она просто оказалась там, где жернова истории перемалывают всё подряд — кости, плоть и разум, не разбирая правых от виноватых. Эймонд сжал поводья так, что кожа заскрипела под пальцами. Вхагар мчалась всё быстрее, разрывая облака и оставляя за собой полосы вытравленного в тумане неба. Он представил, как подлетает к городу на рассвете, когда первые лучи солнца окрашивают небо в кровавый цвет. Как Вхагар пикирует вниз, и пламя обрушивается на Красный Замок, плавя камень и превращая башни в текучие реки расплавленного камня. Как с востока, с Драконьего Камня, взмывает Караксес, и над Чёрноводной сходятся два огненных зверя, два Таргариена — и только один из них падает в реку мёртвым, оставляя за собой чёрный дымный шлейф. Это будешь ты, — шепнул внутренний голос, сухой и трезвый, как лезвие ножа у горла. Деймон старше тебя. Опытнее. Хитрее. Он не станет биться честно — он заманит тебя, словно щенка, в собственный огонь. И даже если ты срубишь его, даже если Рейнира упадёт вместе с ним в реку — остальные добьют Вхагар. Мне плевать, — отозвалась ярость, горячая и слепая. Тогда умрёт Вхагар, — не унимался голос. Последний великий дракон. Последний настоящий меч вашего дома. Последняя надежда Таргариенов. Он зажмурился, но от собственного сознания не сбежишь, как не скрыться от тени в полдень. А что потом? Когда твой пепел унесёт ветром над Чёрноводной? Что станет с теми, кто остался в Харренхолле? С войском, что ещё держит знамёна? С Кристоном, который едва не умер от твоей руки, но всё равно пытался остановить тебя? Их возьмут в плен, как твою мать. Каждый шаг, каждая битва — всё, что ты сделал, — обернётся пустотой. Рука, сжимавшая поводья, дрогнула. Вхагар уловила колебание мгновенно — она всегда чувствовала, когда её наездник не уверен в курсе. Крылья замедлили ход, перестали набирать высоту, и дракониха повисла в воздухе, тяжело дыша и удерживая на себе свой древний вес. Эймонд открыл глаз и взглянул вниз — на землю, перечёркнутую реками и дорогами, на разодранное войной королевство, на мир, который он жаждал обратить в уголь и золу. Что это даст? — спросил он себя впервые за всё это время. Мгновение сладкой мести? Крик Рейниры в огне? Кровь Деймона на валирийской стали?Короткий миг торжества, прежде чем сам обратиться в пепел и кости? Или всего лишь ещё одну чёрную дыру на карте, одну братскую могилу среди тысяч других? В памяти вспыхнуло чужое лицо. Лицо северянки, Джейн Сноу, прижатой ладонью к белой коре чардрева, с чужой кровью на пальцах, пока ведьма Харренхолла говорила ему о зиме, что придёт не со снегом, а с ходячим холодом и армией мёртвых; о том, что весь их Танец драконов — всего лишь потеха перед тем, что надвигается с Севера, из‑за Стены. Пока она дышит — у меня ещё есть партия. Эймонд медленно потянул поводья, задавая новый курс. Вхагар зарычала недовольно, словно ей этот поворот пришёлся не по нраву, но подчинилась воле наездника. Крылья взмахнули мощнее, разворачивая громадное тело на север, обратно — туда, где на сером берегу Божьего Ока чернели расплавленные башни Харренхолла. Он летел молча, челюсти стиснуты так, что ныла кость, а зубы скрипели. Взгляд упёрт вперёд, но в нём уже не пылала слепая ярость — лишь стылое, тяжёлое упрямство человека, который ещё не сломлен окончательно. Месть подождёт. Рейнира посидит на троне, опьянённая победой и славой. Деймон покружит в небе над столицей, ожидая дерзкого племянника, который бросится к нему сломя голову. Пусть ждут. Он придёт. Но не сегодня. Когда тени башен показались сквозь туман, небо уже посветлело; день вступал в свои права, хотя над Божьим Оком всё ещё висел тяжёлый серый свет. Вхагар опустилась тяжело и нехотя, складывая крылья с глухим шорохом, от которого задрожала выжженная земля под её когтистыми лапами. Дракониха фыркнула недовольно — горячий пар сорвался из ноздрей и поднялся клубами в холодный воздух. Эймонд спрыгнул медленно, будто каждый сустав ныл от усталости, что накопилась не за один день, а за все эти месяцы войны. Ноги коснулись земли, и он на мгновение задержался, положив ладонь на тёплую, грубую чешую у основания рогового выроста на шее драконихи. — Вэзос нюко, везоф джэда, — прошептал он. — Скоро. Пламя всё поглотит. Вхагар ответила низким гулом, что прошёл сквозь него, словно отголосок грядущего пожара, который пока ещё дремлет, но неизбежно придёт. Лагерь под стенами начинал просыпаться: вдалеке перекликались стражи, где‑то зажигали очаги, поднимался первый дым. Он развернулся и пошёл обратно к замку. Шаги были тяжёлыми, но твёрдыми, как у человека, уже сделавшего выбор и готового идти по этому пути до конца. У него оставался один козырь. Одна неразыгранная карта, что могла изменить весь расклад на этой доске, где каждая фигура уже была обагрена кровью.

⟡ · ⊹ · ⟡

Утром того же дня, покои, где держали северянку, находились в Башне Страха. Не самая высокая из башен, не самая величественная, но достаточно крепкая, чтобы не рухнуть под тяжестью столетий, проклятий и памяти о тех, кто сгорел здесь заживо. Двое стражников в зелёных плащах застыли у двери, словно изваяния из потемневшего камня. Когда Эймонд поднялся по узкой винтовой лестнице — шаги глухие, отдающиеся эхом в каменном колодце, словно удары сердца в мёртвой груди, — оба шарахнулись в стороны. Не просто посторонились, пропуская принца, но вжались спинами в стену, будто пытались раствориться в ней, стать её частью, исчезнуть из его поля зрения. Ни один не посмел поднять взгляд. Эймонд остановился у двери, но не сразу открыл её. Стоял, глядя на потемневшее дерево, на железную скобу, почерневшую от времени и влаги, на тонкую щель под порогом, из которой сочился слабый свет догорающей свечи. Дышал медленно, через стиснутые зубы, заставляя ярость остыть хотя бы на мгновение — не погаснуть, нет, она не погаснет никогда, но хотя бы сжаться в плотный, раскалённый комок где-то под рёбрами, чтобы не вырваться наружу раньше времени. Толкнул дверь ладонью — та подалась с протяжным, скрипучим стоном, словно нехотя впускала его в свои недра. Всего несколько часов назад он был здесь, и тогда она, связанная, смотрела на него глазами, полными отчаяния. Джейн лежала на постели неподвижно, словно труп на погребальном одре. Волосы — тёмные, растрепавшиеся — рассыпались по подушке тяжёлыми прядями; лицо бледное, будто из воска отлитое искусным мастером. Лихорадка отступила, но след её остался глубоким и тёмным: синева под глазами, запавшие щёки, губы бескровные и потрескавшиеся. Руки её были раскинуты в стороны, а запястья обмотаны полосками ткани — не грубой верёвкой, что натирает кожу до крови и оставляет шрамы на всю жизнь, а мягким льном, сложенным в несколько слоёв и туго привязанным к деревянному каркасу кровати. Ткань была чистой и белой, но под ней кожа покраснела, покрылась тёмными отметинами — синяками и ссадинами от того, как она билась в бреду, пытаясь вырваться из невидимых оков, что держали её крепче любых цепей. Он сам привязал её. Когда металась так яростно, что чуть не вырвала себе плечо из сустава, и кости хрустели под кожей, грозя сломаться. Когда мейстер — старый, видавший всякое за долгие годы службы при королях и лордах, — выбежал из покоев с лицом белым, как мел, и сказал дрожащим голосом: «Ваше высочество, её нужно удерживать, иначе она причинит себе непоправимый вред». Эймонд тогда вошёл, увидел, как она бьётся на постели, словно одержимая демонами, слышал, как она выкрикивает что-то на древнем языке, которого не знала наяву и которому её никто не учил. И сделал то, что было нужно, не раздумывая. Прижал её к постели всем своим весом, не обращая внимания на то, как она царапается, кусается, извивается под ним, словно дикая кошка, попавшая в силки. Взял полосы льняной ткани, которые мейстер принёс, и сам обмотал ей запястья — туго, но не жестоко, оставляя достаточно места, чтобы кожа дышала и кровь не застаивалась. Привязал к каркасу кровати крепкими узлами. И остался рядом, сидя на краю постели, держа её за плечи всякий раз, когда судороги вновь начинались, не давая ей удариться головой о деревянное изголовье. Когда дверь распахнулась, впустив холодный воздух и его самого, Джейн вздрогнула — слабо, едва заметно, но он увидел это движение. Веки её дрогнули, ресницы — тёмные и длинные — затрепетали, словно крылья ночного мотылька. Потом медленно открылись. Глаза — серые, как зимнее небо над Севером, мутные ещё от слабости и остатков лихорадки — медленно сфокусировались на нём, пытаясь разглядеть очертания. Он стоял на пороге тёмным силуэтом на фоне тусклого, дрожащего света факелов из коридора. Лицо было каменным — резкие линии, напряжённые скулы, губы сжаты в тонкую, бескровную линию, словно он стискивал их изо всех сил, чтобы не сорваться в крик или проклятие. Но в единственном фиалковом глазу, открытом и пронзительном, словно осколок стекла, вонзающийся в душу, полыхало что-то дикое и неконтролируемое — не просто гнев, а что-то большее, тёмное, разрушительное, подобное пламени, что пожирает всё на своём пути и не может остановиться, пока не обратит мир в пепел. Он смотрел на неё так, будто видел насквозь — сквозь кожу, сквозь кость, до самого дна души, туда, где прячутся самые тёмные страхи. Или не видел вовсе: взгляд проходил сквозь неё, упираясь во что‑то своё, что жгло его изнутри и медленно доедало остатки человечности. Он сам захлопнул за собой дверь. Массивная дубовая дверь глухо ударила о камень, звук прокатился по комнате и осел тяжёлым грузом в удушливой тишине. Джейн дёрнулась — инстинктивно, рефлекторно, как раненое животное, услышавшее шаги охотника в ночном лесу. Руки рванулись вверх, пытаясь защититься. Запястья врезались в ткань, та натянулась до предела, не давая двигаться дальше. Боль вспыхнула острой вспышкой там, где ссадины ещё не зажили, где кожа была красной и воспалённой. — Ваше высочество, — произнесла она, и голос вышел хриплым, ломким, словно горло ещё не оправилось от криков, что вырывались из неё в бреду. — Мне нужно сказать кое-что важное… — Молчи. Он шагнул вперёд медленно и тяжело. Каждое движение казалось требующим огромного усилия — не физического, а внутреннего, будто он держал себя на невидимой цепи, и цепь натягивалась всё сильнее с каждым шагом, вот-вот лопнет и высвободит то, что прячется под маской контроля. В походке было что-то хищное и опасное — подобно загнанному в угол зверю, который уже не думает о побеге, только о том, чтобы разорвать глотку тому, кто посмел загнать его в этот угол. Остановился у края постели так близко, что видела каждую деталь на его лице: тонкую белую линию шрама под чёрной кожаной повязкой, острые скулы, напряжённые так, что кожа натянулась, словно на черепе, губы сжаты до белизны, будто он стискивал их изо всех сил, чтобы не сорваться в крик или рык. Под глазом залегли тени — тёмные и глубокие, подобные тем, что бывают у людей, не спавших слишком долго, у тех, кто заглядывал в бездну и не мог отвести взгляд. — Королевская Гавань пала, — произнёс он, и голос был глухим, лишённым всех интонаций, пугающе спокойным, но под этим ледяным спокойствием клокотало что-то ужасающее, словно лава под застывшей коркой камня. Он сделал паузу, и в тишине слышалось только его дыхание — тяжёлое, неровное, рваное, словно он только что пробежал сотню лиг без остановки. — Моя мать... сама впустила Рейниру в Красный Замок. Открыла ворота, словно почётной гостье. Склонила голову. Не сопротивлялась. Просто... сдалась, предав всё, ради чего мы проливали кровь. — Мать и сестра — пленницы Чёрной Королевы, — продолжал он, и каждое слово было словно осколок стекла, что режет изнутри, оставляя кровоточащие раны. — Заперты в собственных покоях, под стражей, подобно преступницам, ожидающим казни или милости узурпаторши. Эйгон мёртв, — он на миг запнулся, глотая слово, — Всех, кого я должен был защитить, — больше нет. Он замолчал, и тишина повисла между ними тяжёлым грузом. Потом усмехнулся коротко, без тени улыбки, и звук вышел больше похожим на рык раненого животного, чем на что-то человеческое. — Всё, что у меня было, обращено в пепел за одну ночь. Семья. Корона. Королевство. Будущее. — Он наклонился ближе, и она увидела себя отражённой в его едином глазу — маленькую, бледную, связанную, беспомощную, словно кукла в руках безумца. — Остался только я. Вхагар. Этот проклятый замок. И ты. — Мне... — голос её дрогнул и сорвался на полуслове. — Мне жаль вашей утраты, ваше высочество. — Жаль? Он выпрямился, склонил голову набок, изучая её лицо с холодным любопытством, словно мейстер изучает труп перед вскрытием, пытаясь понять, что именно убило человека. — Тебе жаль? — Голос стал тише, но от этого не менее опасным, напротив — тише звучала угроза, тем страшнее она становилась. — Ты, что явилась сюда с ложью на губах и именем Старков за спиной, что лечила воинов узурпаторши, что служила делу Чёрных, — думаешь, твоя жалость хоть что-то значит для меня? — Я не лгала насчёт Севера и того, что идёт оттуда, — выдохнула она, и в голосе, слабом и хриплом, вдруг прорезалась сталь — та самая северная упёртость, что не ломается, даже когда тело на грани, когда кости трещат и кожа рвётся. — Я пришла предупредить вас всех. О том, что больше вашей войны, больше тронов и корон. О зиме, что несёт с собой не снег, а смерть. О мёртвых, что поднимаются за Стеной и... — ЗАТКНИСЬ! Он рявкнул так громко и яростно, что она вздрогнула всем телом, запястья дёрнулись инстинктивно, ткань впилась в кожу ещё больнее. Свеча на столе затрепетала от силы его крика, воск потёк по краю подсвечника горячими каплями, застывая на дереве. — Твои сказки про мертвецов — НИЧТО! — Голос сорвался, стал хриплым, диким, почти нечеловеческим, словно из горла вырывался не голос, а рык раненого дракона. — Детские страшилки для тех, кто прячется за Стеной и боится собственной тени в ночи! А моя семья — мёртвые тела, что гниют в сырой земле! Моя мать — пленница в собственном доме, где родила и вырастила детей! Мой племянник — труп с перерезанным горлом, что даже не успел вырасти и узнать, что значит быть мужчиной! Он схватил её за плечи — резко, сильно, без предупреждения. Пальцы впились сквозь тонкую ткань рубахи в мягкую плоть под ней так, что она ахнула от внезапной боли. Приподнял её с подушки, тряхнул, и голова её запрокинулась, волосы упали на лицо, закрыв глаза тёмным занавесом. — Ты, — прошипел он сквозь стиснутые зубы, и каждое слово было подобно удару кнута, — это всё, что у меня осталось. Ключ к Северу. К войску в двадцать тысяч мечей, что может переломить эту проклятую войну и склонить чашу весов. Он притянул её ближе, и их лица оказались в считаных дюймах друг от друга, так близко, что она чувствовала каждый его вдох. Его дыхание обжигало губы — горячее, рваное, пахло вином и чем-то горьким, похожим на желчь. — И ты будешь служить мне. Хочешь ты того или нет. — Я не вещь, которой можно распоряжаться, — выдохнула она, и глаза её вспыхнули — серые, холодные, словно зимнее небо над Севером в самую лютую стужу, словно лёд на озере, что не тает даже под солнцем. — Я не орудие в твоих руках, принц. Я живой человек с собственной волей. — Ты — именно то, чем я решу, что ты будешь. Он толкнул её обратно на постель — не жестоко, но достаточно сильно, чтобы она поняла, кто здесь держит власть. Голова ударилась о подушку, волосы рассыпались тёмным веером по белой ткани. Запястья дёрнулись, ткань натянулась до предела, не давая подняться или защититься. Эймонд навис над ней, упёрся ладонями в постель по обе стороны от её головы, и в этой позе было что-то первобытное, хищное, опасное — загнанный в угол зверь, который больше не контролирует себя, который готов разорвать всё и всех на своём пути. Тень от его тела накрыла её, отрезав свет догорающей свечи, оставив только тьму и его лицо, искажённое чем-то тёмным и разрушительным. — Знаешь, чего я хочу? — прошептал он, и голос стал тише, но от этого не менее опасным, напротив — тише звучала угроза, тем страшнее она становилась в этой удушающей тишине. — Я хочу сжечь весь этот мир дотла. Превратить Королевскую Гавань в груду пепла и расплавленного камня, где ничто живое никогда больше не будет жить. Услышать крик Рейниры, когда пламя коснётся её кожи и начнёт плавить плоть. Увидеть, как Деймон падает с Караксеса в Чёрноводную и тонет, захлёбываясь собственной кровью, пока рыбы пожирают его глаза. Он замолчал на мгновение, и в тишине она слышала только его дыхание — тяжёлое, неровное, словно у человека, который слишком долго бежал и не может остановиться, даже когда ноги подкашиваются. — Я хочу, чтобы все они заплатили за каждую каплю крови моей семьи. За каждый крик, за каждую слезу, за каждое мгновение боли, что испытала Хелейна, глядя, как режут её дитя перед её глазами, заставляя выбирать, кто из её сыновей умрёт. Джейн не отводила взгляда, хотя страх пополз по позвоночнику холодными пальцами. Дышала часто, слишком часто — грудь вздымалась и опадала под тонкой рубахой, сердце колотилось так громко, что казалось, оно сейчас вырвется наружу и упадёт на постель. Но в глазах не было паники, только что-то иное — похожее на жалость, на понимание, на ту странную тихую печаль, с которой смотрят на раненого, обречённого, который не знает, что уже мёртв. — Но это не вернёт их к жизни, — произнесла она тихо, почти шёпотом, и слова прозвучали не как осуждение, а как простая, горькая правда, от которой никуда не деться. — Месть не воскресит мёртвых. Пламя не залечит раны. Кровь не смоет кровь, сколько бы её ни пролили. Эймонд замер, словно её слова ударили его сильнее любого меча. Секунда растянулась, словно тонкая струна перед разрывом. — Знаю, — выдохнул он наконец, и вдруг что-то внутри него надломилось — не сломалось окончательно, нет, но треснуло, дало трещину, сквозь которую просочилось то, что он прятал под ледяной маской принца-регента все эти дни. Голос дрогнул, стал хриплым, почти сорвался на краю рыдания, которое он так и не позволил себе. — Я знаю это. Но это всё, что у меня осталось теперь. — Он закрыл глаз на долгое мгновение, будто пытаясь унять боль, что грызла изнутри, словно голодная крыса в клетке. Его рука потянулась к её лицу. Пальцы — тёплые, жёсткие, со следами старых мозолей от рукояти меча — коснулись щеки, провели по линии скулы медленно и осторожно, оставляя за собой жгучий след на коже. Скользнули выше, зарылись в волосы. Джейн ахнула, когда он дёрнул её голову назад за волосы, обнажая горло. Шея выгнулась под неестественным углом, позвоночник напрягся от боли. Волосы натянулись так туго, что в глазах выступили слёзы от физической боли. Он навис над ней — так близко, что его дыхание обжигало губы, что она видела каждую крупицу ярости в его едином глазу, каждую трещину в маске контроля, что он держал годами, с самого детства. Другая рука легла ей на горло — сжала, ладонь тяжёлая и горячая, и под пальцами он чувствовал, как колотится её пульс — дикий, испуганный, словно у птицы, попавшей в силки охотника. Джейн замерла и не дышала. Смотрела на него снизу вверх — беззащитная, с запрокинутой головой, с обнажённым горлом под его ладонью, связанная по рукам, неспособная вырваться или защититься. Он убьёт меня, — мысль была холодной, ясной, почти спокойной, словно она уже смирилась с этим. Ему больше нечего терять в этом мире. Эймонд смотрел на неё — на бледное лицо, на широко распахнутые серые глаза, на пульс, что бился под его пальцами, словно у загнанной дичи перед последним ударом. На губы, чуть приоткрытые в беззвучном вдохе, на тонкую шею, на ключицы, проступающие через расхлябанный ворот рубахи. Что-то дикое и тёмное поднялось в нём — не похоть, нет, что-то худшее и более первобытное. Желание сломать. Подчинить. Заставить её кричать, молить о пощаде, признать, что она его, что он контролирует хоть что-то в этом мире, где всё рушится, где всё обращается в прах. Пальцы на горле дрогнули, сжались чуть сильнее. И тут он увидел своё отражение в её зрачках. Чудовище. Не принц крови дракона. Не наездник Вхагар. Не воин, сражающийся за корону и семью. Просто чудовище, которое держит беззащитную женщину за горло и не знает, что сделает в следующее мгновение — убьёт или... Эймонд замер, и ужас захлестнул его — не от неё, не от того, что она может сделать, а от себя самого. От того, как легко было сорваться и перейти ту черту, за которой нет возврата. Как мало осталось до края пропасти, за которым он перестанет быть человеком окончательно. Он разжал пальцы — резко, будто обжёгся о раскалённый металл. Выпустил её волосы, отшатнулся назад, едва не спотыкаясь о край постели. Выпрямился и стоял, тяжело дыша, сжав руки в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы крови на коже. Джейн лежала неподвижно, прижавшись к подушке, не смея пошевелиться или издать звук. Шея ныла от рывка, горло жгло там, где лежали его пальцы, оставив красные отметины. Она смотрела на него огромными глазами — не испуганными, что было странным, а... озадаченными, словно не понимала, что произошло в эту секунду и почему он остановился. — Не шевелись, — выдавил он сквозь стиснутые зубы, и голос прозвучал хрипло, сорвано, почти нечеловечески, словно его произнёс кто-то другой. Он развернулся — резко, зло, словно раненый зверь, которого загнали в угол и который пытается найти выход. Стоял, опершись ладонями о стол, склонив голову, дыша медленно и с огромным усилием, заставляя себя остыть хоть немного, вернуть хоть часть контроля. Когда обернулся, лицо вновь было каменным. Маска вернулась на место, хотя и держалась ненадёжно. — Твой брат, — произнёс он, и голос стал ровнее, холоднее, словно он снова надел доспехи принца-регента, — ведёт армию на юг. Три тысячи мечей, а может, и больше. Он шагнул обратно к постели, но не приблизился слишком близко — остался в нескольких шагах, словно не доверяя себе подойти ближе после того, что чуть не сделал. — Знаешь, что самое забавное в этом? — Он усмехнулся без тени улыбки. — Северяне идут медленно, словно ледники ползут по склонам гор. Тянет время, как все северяне привыкли делать. Джейн нахмурилась, не понимая до конца, к чему он ведёт этими словами. — Но его гонцы, — голос стал тише и опаснее, — уже здесь. В Речных землях. Ищут союзников, Деймона. Передают послания. Разведывают путь для основной армии. Он наклонился чуть ближе, и в глазах его что-то блеснуло. — А значит, рано или поздно они узнают и про тебя. Может, через неделю. Может, через две. И тогда твой братец ускорит марш, бросит припасы к семи преисподним и примчится сюда со всей своей северной яростью, чтобы спасти сестрёнку из лап дракона. Пауза повисла тяжёлая и давящая. — Этого времени мне хватит. Чтобы использовать тебя как приманку. Чтобы заставить его свернуть с пути. Или чтобы заманить Деймона в ловушку, из которой он не выберется живым. Он выпрямился и скрестил руки на груди. — Вопрос только один: будешь ли ты сотрудничать по доброй воле? Или мне придётся ломать тебя? Джейн смотрела на него долго и молча. Потом она повернула голову и посмотрела на свои связанные запястья, на красные отметины под тканью и на беспомощность собственного положения, из которого не было выхода. — Что ты хочешь, чтобы я сделала? — спросила она тихо, почти шёпотом. Он развернулся, подошёл к столу и взял лист пергамента, перо, чернильницу. Принёс, положил всё это на край постели рядом с ней. Потом наклонился к ней, и пальцы его скользнули к узлам на запястьях — ловко, без лишних движений, будто он делал это тысячу раз прежде. Ткань ослабла, упала на постель мягкими петлями. Джейн ахнула, когда кровь хлынула обратно в онемевшие кисти рук. Боль вспыхнула острыми иглами под кожей, заставив глаза заслезиться от внезапности ощущения. Она медленно подняла руки, потёрла запястья осторожно, морщась от боли всякий раз, когда пальцы касались ссадин. — Мне нужно, чтобы ты написала письмо своему брату. Он протянул ей перо, придвинул чернильницу ближе к краю постели и сел рядом — не вплотную, но достаточно близко, чтобы она чувствовала исходящее от его тела тепло, как от очага, в котором давно уже нет живого огня, один только жар. — Пиши, — приказал он, и в голосе не осталось места возражениям. — «Кригану Старку, лорду Винтерфелла, Хранителю Севера». Джейн сжала перо дрожащими пальцами, словно держала не лёгкое гусиное перо, а тонкую ядовитую змею. Обмакнула кончик в чернила, поднесла к пергаменту и на миг застыла, как человек, стоящий на краю обрыва и в последний раз оглядывающийся назад. — Дальше, — голос стал жёстче, обрубая паузу. — «Брат. Пишу тебе из Харренхолла. Я в руках принца-регента Эймонда Таргариена». Плечи дрогнули, но перо послушно двинулось по пергаменту. Буква за буквой, слово за словом. Почерк выходил неровным, с дрожащими линиями, но каждое слово всё равно читалось ясно. — «Если хочешь видеть меня живой, — продолжал он, глядя не на неё, а куда‑то мимо, в камень за её плечом, будто читал с невидимого свитка, висящего в воздухе, — принеси свои знамёна и войска к принцу Эймонду Таргариену, преклони перед ним колени и объедини силы с его войском». — Он не сделает этого, — прошептала она, не поднимая головы от пергамента. — Криган не отступит. Он дал клятву. — Сделает, — оборвал Эймонд жёстко. — Потому что у него будет выбор: сестра или клятва мертвецу. И я знаю, что он выберет. Северяне чтут кровные узы превыше всех клятв, данных чужакам с юга. Он наклонился ближе, так что она ощутила его дыхание у виска, и голос стал тише, тяжелее, опаснее: — Пиши: «Если Север останется под знамёнами Чёрной Королевы, я вернусь к тебе не целой. Как сочтёт нужным тот, в чьих руках моя жизнь». Перо дрогнуло, капля чернил сорвалась и расплылась чёрным пятном. Джейн стиснула зубы. — Я… не могу, — едва слышно сказала она. — Не могу просить его о таком. — Можешь, — ответил он негромко, без крика, но так, что воздух в комнате стал гуще. Он медленно протянул руку к поясу и вытащил обсидиановый кинжал. Её кинжал. Чёрное стекло заглушило свет свечи, поглотило его, оставив лишь мёртвый, глубинный отблеск в толще лезвия. Древние руны на рукояти казались ожогами на чёрной кости. — Тонкая работа, — произнёс он, поворачивая клинок в пальцах так, словно рассматривал редкий трофей. — Таким оружием не одаривают бастардов, рождённых от слуг. Значит, Криган видит в тебе не просто лекарку. Он положил кинжал на пергамент, у самого её запястья, не размахивая им и не тыча в горло, — просто так, чтобы лезвие лежало в поле зрения каждое мгновение, пока она выводит строки. Напоминание, от чьей руки зависит, сколько у неё останется пальцев, кожи. — Пиши. Или перо сменит сталь. Джейн опустила взгляд: на пергамент, на чёрное стекло, на собственные руки. Снова подняла перо. Рука дрожала так сильно, что буквы расползались, мазки ложились неровно, но слова всё равно рождались — одно за другим, строка за строкой. Каждый взмах пера был предательством. Север. Криган. Всё, ради чего она шла на юг, перешагивая через кровь и грязь, ночуя в чужих краях. С каждой буквой она резала по живому не только себе, но и тому, кто когда‑то протянул ей этот клинок. Когда последняя строка была дописана, Эймонд выхватил пергамент почти из‑под пера, не дожидаясь, пока высохнут чернила. Окинул взглядом строчки, перечитал медленно, вдумываясь в каждое слово, и коротко кивнул. — Вот так, — сказал он, аккуратно складывая пергамент. — Боль куда убедительнее чести. Он убрал письмо за пояс, затем снова взял в руку кинжал. На этот раз не просто как игрушку или угрозу. Его пальцы потянулись к её волосам — тёмным, спутанным. Он зажал в ладони прядь у самого затылка и, не предупреждая, одним точным движением провёл обсидианом. Джейн вздрогнула от неожиданного ощущения. Несколько волосков, срезанных слишком близко, легли на пол вместе с разрубленной прядью. Он поднял срезанную прядь, и на миг задержал её между пальцами. — Чернила не убедят северянина. Он верит лишь тому, что нельзя подделать. Он свернул прядь, как тонкую нить, вложил её вместе с письмом, обсидиановый кинжал убрал обратно за пояс — не вернув ей, даже не взглянув, заметила ли она это. — Этого достаточно, — бросил он, поднимаясь. — Теперь он знает, что ты у меня. И знает, что я умею брать своё. Джейн осталась лежать, уставившись на пустое место, где только что лежал её кинжал — древний, чёрный, отобранный навсегда, словно и кусок её собственной воли вырван с корнем. Комната сжималась вокруг неё, словно каменные стены Харренхолла дышали, впиваясь в кожу оплавленным дыханием старого проклятия; воздух стал тяжёлым, как дым от драконьего пламени, душным от безысходности, где каждый вдох напоминал о цепях, невидимой петле на шее. В этот миг она чувствовала себя не просто пленницей этого мёртвого замка, а клинком, вонзённым в сердце Севера, — орудием, что сломает волю брата и перевернёт войну, не оставляя места для милосердия или бегства. Эймонд развернулся к двери, но остановился на миг, бросив взгляд на её руки — свободные, дрожащие, слишком опасные в этой безысходности. Без слова он вернулся к постели, схватил отброшенные полосы льна и обмотал её запястья заново — туго, безжалостно, узлы врезались в кожу, как напоминание о его воле. Она дёрнулась слабо, но он прижал её плечом, не давая вырваться, пока не убедился, что она снова прикована к каркасу кровати, как зверь в клетке, не способный даже на шаг к свободе. Только тогда он отступил, удовлетворённо хмыкнув в тишине. Дверь захлопнулась с глухим стуком. Шаги удалились — тяжёлые, глухие, затихающие в темноте замка. Джейн сидела неподвижно, глядя на закрытую дверь долгое время. Запястья ныли, горло жгло там, где лежали его пальцы, оставив красные отметины. Она закрыла глаза, пытаясь собрать мысли в единое целое. Она больше не была просто лекаркой из Винтерфелла, не была просто сестрой Кригана Старка. Теперь она была частью чего-то большего — игры, где жизнь одного человека была ничтожной по сравнению с судьбами домов. Я должна выжить, — решила она твёрдо. Не ради себя — ради Севера, ради брата, ради того, чтобы предупредить о грядущей опасности.

༺ ⚔ ༻