Корона из Костей и Льда

༺ 𖤍 ༻

❦ Джейн Сноу ❦ Джейн лежала неподвижно, уставившись в закрытую дверь, пока эхо шагов Эймонда не растворилось в коридорах Харренхолла. Тяжёлая тишина обволакивала её, пропитанная сыростью и запахом копоти от свечи, что доживала последние минуты. Руки всё ещё дрожали. Красные полосы на запястьях пульсировали болью, напоминая о каждом слове, которое она вывела на пергаменте — медленно, послушно, как будто рука принадлежала не ей, а кому-то, кто уже сдался. Письмо с её почерком и прядью волос уйдёт на север. Уйдёт — и сделает своё дело, потому что Криган узнает её руку с первого взгляда, и никакое расстояние не отменит этого. «Если хочешь видеть меня живой...» Она представила его лицо — суровое, с ледяными глазами Старков, — как он разворачивает свиток, читает, стискивает зубы. Как разрывает пергамент. Как всё равно поднимает армию и идёт на юг, потому что северяне не бросают своих, даже если цена — война с теми, кто держит небо. Горло саднило от хватки принца. В груди нарастала пустота — не просто страх смерти, а хуже: вина за то, что стала орудием, которое сломает не только её клятву, но и весь Север перед истинной угрозой за Стеной. Лихорадка оставила тело слабым, кожа липла к простыням, пропитанным потом, а в голове крутились видения: мёртвые, встающие из снега, синие глаза в белой тьме, — то, ради чего она шла на юг, теперь тонет в Танце драконов, где её правда никому не нужна. Она ненавидела Эймонда за его сломленность. Принц, потерявший всё, стал зверем — это она понимала, это было просто. Но в его взгляде мелькнуло что-то человеческое. И это пугало сильнее, чем любая угроза. Её воля таяла — не как снег под огнём, а как уверенность человека, который думал, что знает врага, и вдруг обнаружил, что ошибся. Оставалась только одна точка, твёрдая, холодная, как кость: выжить. Выжить и предупредить — даже если придётся лгать дальше, даже если она уже не та, что шла на юг с обсидиановым кинжалом за поясом. За бойницей светало. Серо, без тепла. Ночь уходила неохотно — оставляла за собой тень в углах, холод в камне и тишину. Глаза отяжелели. Тело, измотанное лихорадкой и пыткой духа, сдалось усталости прежде, чем разум успел воспротивиться. Стены Харренхолла шептали своё — вечное, безымянное, то, что шептали всем, кто умирал здесь и кто ещё не умер. Она провалилась в темноту.

⟡ · ⊹ · ⟡

Джейн дремала чутко — балансируя на той зыбкой грани, где разум уже не бодрствует, но ещё не сдаётся тьме. Так спят те, кто познал войну и плен: вполглаза, вполуха, с телом, готовым к удару прежде, чем разум успеет проснуться. За бойницей стоял день — серый, глухой, давно перевалившийся за полдень. Тени Харренхолла не уходили и при свете — жались к стенам, скользили по своду, вытягивались из трещин камня, словно пальцы мёртвых, замурованных здесь ещё при Харрене Чёрном. Тех, что не обрели покоя в пылающих башнях, когда огонь Балериона выжег из них жизнь, — и ныне тянулись к живым, которого лишились в агонии, эхом звенящей в стенах по сей день. Во сне Джейн видела лёд. Не тот, что покрывает реки Севера с первыми заморозками — прозрачный, хрупкий, под которым ещё видна чёрная вода и тени рыбы. Этот был иным: мертвенно-синим, тяжёлым, налитым самой бездной, древним, как годы мира до первых королей и драконов. Он простирался до края мира и за край — туда, где небо сливалось с землёй в белёсую пустоту без формы и имени. И из этой пустоты что-то взирало. С терпеливым, нечеловеческим вниманием, с каким зима смотрит на смертных, решая: забрать в эту ночь или дать отсрочку, чтобы познали бессмысленность своих надежд. Они идут, — шептал кто-то в этом сне — голос без тела, слова без уст, звук, что рождался ниоткуда и оседал в костях холодом могильного камня. — Им некуда спешить — они ждали тысячелетия и могут ждать ещё. Пока вы жжёте друг друга за железный трон, пока драконы пьют кровь драконов, а лорды считают мёртвых — они идут. Синие глаза в белой тьме. Два льдистых огня, горящих холодом — тем самым, что проникает глубже кожи, глубже кости, туда, где живёт страх без имени. Джейн вздрогнула. Чужое присутствие кольнуло разум прежде, чем она осознала: сон кончился. Шорох грубой ткани — осторожный, привычный, движение того, кто годами трудился у ложа больных и научился не тревожить сон, если нет нужды. Кто-то здесь. Тело отозвалось прежде разума. Джейн распахнула глаза резко — рывком подалась на локтях. Верёвки рванули запястья — впились в воспалённую, натёртую кожу, и боль вспыхнула острая, живая, возвращая в явь вернее любого окрика. Сердце колотилось в горле — тяжко, быстро. Над ней стояла женщина. Лекарка из шатра. Та самая, что выхаживала её в лихорадке — поила горькими отварами, меняла повязки, не давала умереть, когда тело уже почти сдалось. Серые, выцветшие глаза смотрели на Джейн оценивающе — холодно и привычно. Так смотрит человек, который видел слишком много, чтобы удивляться, и слишком устал, чтобы жалеть. — Спокойно, это всего лишь я, — бросила она, не глядя на Джейн. — Не дёргайся. Она уже присела на край ложа, пальцы — грубые, с рубцами ожогов на запястьях — потянулись к правой икре. Под старой повязкой, бурой от засохшей сукровицы, томилась тупая, влажная, пульсирующая боль — след крысиных клыков, что вскрыли плоть и выпустили внутрь яд. Харренхолл кормил своих пленников хворью охотно — замок давно привык питаться чужим отчаянием. Джейн заставила себя откинуться на кровать. Сил сидеть не осталось — горячка выела их дотла, как огонь выедает промасленную тряпку, не оставив ни углей, ни тепла. Она следила тяжёлым взором, как лекарка разматывала бинт. Сырой воздух покоев тотчас ужалил обнажённую кожу, и плоть сжалась. — Лихорадка отпустила, — пробурчала она, склонившись над раной. — Рана чистая. Гноя нет. Она помолчала, осматривая укус. Зачерпнула из таза тряпку, отжала — вода была ледяной, из тех подземных ключей Харренхолла, что не ведали тепла с самого основания замка, — и принялась промывать рану осторожными круговыми движениями, без спешки. Джейн стиснула зубы. Боль поднималась вверх по голени волной — тупой, горячей, — отдавалась в бедре и пояснице. — Северная кровь крепкая, — прибавила лекарка, не отрывая взгляда от раны. — Видала таких, что на второй день от подобного в саван кутали. Она мельком вскинула глаза на Джейн — и в этом взгляде мелькнуло нечто, что лекарка тотчас убрала обратно, под маску ремесла. Лекарка извлекла из сумки глиняный горшочек и принялась накладывать мазь. Запах ударил сразу — горький, смолистый, с резкой нотой ивы и вербены. Что-то древнее в нём цеплялось за память, поднимало из глубины образ мейстерских покоев в Винтерфелле: старый лекарь шьёт рваную рану псарю, нить входит в мясо, кровь сочится тёмной каплей — и ничто в этом не было страшным, только привычным. Неизбежным. Как холод за Стеной. — Благодарю, — выдохнула Джейн. Она не отозвалась сразу. Продолжала класть мазь, не отрывая взгляда от раны. — За что благодарить, — буркнула она наконец. — Ты бы сдохла — мне бы сказали, что недосмотрела. Помолчала — отжала тряпку в таз, не глядя на Джейн. Потом, наклонилась над запястьями — пальцы нашли узел верёвки, потянули, развязали. Один конец, потом другой. Верёвка упала на ложе. Лекарка поставила на край ложа миску — грубую, глиняную, щербатую по краю. Принесла с собой на подносе: овсяная каша на воде. Рядом — кус хлеба, чёрствый, но без плесени, и тонкий ломоть жёлтого сыра, пахнувшего козой и солью. Пар поднимался над миской едва заметной струйкой. В промозглом холоде покоев, где сырость сочилась из самих камней, это тепло казалось чем-то почти непристойно щедрым. Серый дневной свет просачивался сквозь узкую бойницу — тусклый, без тепла, такой, каким Харренхолл пропускал солнце неохотно, словно даже свет был здесь пленником. Жаровня в углу тлела красными углями, отбрасывая дрожащие блики на стены, покрытые многовековой копотью — слоями, чёрными, запёкшимися намертво. Она опустилась на табурет у жаровни, сложив задубелые руки на коленях. Не уходила. Зачем медлит? Наблюдает — не станет ли прятать еду, не затеет ли чего? Или просто устала, и жар тлеющих углей дороже любого разговора? Джейн взяла ложку. Каша обожгла язык — горячая, пресная, безвкусная, — но тепло от неё разлилось по венам медленно, прогоняя ватную слабость, что угнездилась в костях после горячки. Она ела молча, слушая, как за стенами Харренхолл живёт своей жизнью: глухие шаги стражи в коридоре, чей-то сухой кашель, отдалённый лязг железа, ветер, воющий в трещинах оплавленных башен. Хлеб она жевала медленно — зубы побаливали после горячки, — но сыр съела торопливо, почти жадно. Желудок принял еду без возражений, только тихо свело от непривычки. — Ты лечила меня, — произнесла Джейн негромко, не поднимая взгляда от миски. — Когда я была в горячке. После той ведьмы. Она не отозвалась сразу. Смотрела в жаровню, в угли, что умирали медленно, подёргиваясь серым пеплом. — После Алис Риверс, — тихо прибавила Джейн. Имя упало в воздух, как камень в стоячую воду. Тишина после него стала гуще, насторожённее. Она едва заметно сжалась — плечи подтянулись, руки на коленях сомкнулись крепче, костяшки побелели. Взгляд метнулся к двери — быстро, почти рефлекторно, туда, где тени стражников маячили за узкой щелью под притолокой. — Шептались все, — произнесла она наконец. Голос стал тише, осторожнее — почти шёпотом, каким говорят в местах, где стены слушают. — Ведьма Деймона. Видящая. Говорили, шептала ему сны, показывала вещи, которых он не хотел знать и всё равно хотел. — Она снова покосилась на щель под дверью. — Принц Одноглазый убил её у того проклятого чардрева. Я сама не видела — стражники рассказывали. Говорили, она не кричала. Просто рухнула, и кровь ушла в корни, будто дерево само выпило. А потом привели тебя. Ты уже горела — не от раны, рана к тому времени начинала подживать. От чего-то иного. Изнутри горела. Джейн опустила ложку. Изнутри. Так и было. Алис ушла, но оставила нечто в том месте, где раньше была лишь тьма. Дар — или проклятие — вошёл в плоть, как нож входит по рукоять, и жёг не кожу, а что-то глубже, для чего нет имени в человеческом языке. — Несколько дней ты не приходила в разум. Звала кого-то во сне — словами, каких я не знала, древними, будто из времён до Андалов, до всех королей и всех имён. Кричала про холод. Про синие очи, — Она бросила на Джейн короткий, острый взгляд. — Не ведаю, что ты там зрела. И знать не желаю. Харренхолл и без того кормит кошмарами всех, кто здесь живёт — мне своих с лихвой. — Ты поила меня маком, — сказала Джейн. Это было не вопросом. — Маком, ивой, отваром корня белой вербены, — кивнула она. — Мейстеры при Зелёных заняты лордами да принцами, до северных бастардок им дела нет. Мне досталась ты. — В голосе не было упрёка, только та особая усталость людей, которым давно незачем приукрашивать. — Держалась крепко. Волчья кровь, как есть. Она знает про Алис. Знает, что я горела после неё. Но не спрашивает почему — боится ответа или не желает нести его в себе, как крест? — Ты боишься её имени, — тихо произнесла Джейн. Она долго молчала — так долго, что угли в жаровне успели осесть чуть ниже, и тени на стенах сдвинулись. — Не боюсь, — ответила она наконец. В голосе была усталая честность. — Только в Харренхолле называть имена мёртвых — дурная примета. Стены здесь помнят всё. — Она поднялась с табурета, потянулась к жаровне, подправила угли кочергой — взлетели короткие искры, каждая прожила меньше вздоха, — и голос её стал ещё тише, до шороха. — Не вся стража — звери. Но и не все живые — союзники. Здесь разница тонкая. Иной раз неразличимая. Это прозвучало как предостережение. И как признание — одновременно. Так, как в Харренхолле всё было неотделимо одно от другого: жизнь от смерти, тепло от гари, правда от молчания. Джейн доела до последней крошки. В животе установилось тихое, осторожное тепло — первое настоящее за несколько дней. Лекарка забрала миску молча, поставила на поднос — привычным движением, без лишних слов. Тело напомнило о себе — без снисхождения к обстоятельствам. Несколько дней беспамятства — и теперь она наверстывала своё с той же холодной неотвратимостью, с какой война берёт своё у всех без разбора: у лордов и бастардов, у победителей и пленников. Джейн почувствовала, как полыхнули щёки. — Мне нужно... — начала она, и голос предательски осёкся. Она взглянула на неё — и поняла тотчас, без слов. Без промедления достала из-под ложа глиняный сосуд, грубый, потёртый, со щербатым краем. Стыд — роскошь тех, кто в безопасности. Гордость — роскошь тех, кто свободен. У неё не было ни того, ни другого. Только плоть, которую надобно сберечь. Всё прочее — потом, если это потом вообще наступит. Она помогла ей подняться. Руки сильные, надёжные — долгий труд с ранеными сделал их такими. Джейн оперлась о плечо лекарки, нашла равновесие под ногами. Лекарка отвернулась — молча, без лишних слов. Джейн управилась быстро. Потом она принесла воды. Кувшин глиняный, вода — ледяная, из тех харренхолльских глубин, что не ведали тепла с самого основания замка. Лекарка помогла ей стянуть рубашку. Намочила тряпку, отжала до влажного холода. Джейн стиснула зубы, когда холодная ткань прошлась по плечам. Но терпела — и даже была благодарна этому холоду, потому что он был настоящим, живым, не тем жаром беспамятства, что жрал её несколько дней изнутри. Тряпка смывала липкий пот от лихорадки, запах болезни и чего-то ещё — неосязаемого, но въевшегося в кожу намертво. Джейн протирала плечи, где темнели синяки — отпечатки пальцев Эймонда на бледной коже, уже желтеющие по краям, но в сердцевине ещё лиловые, плотные, как печати. Шею, где саднило от хватки его руки. Запястья, расчерченные красными полосами. — Вот и ладно, — произнесла она, убирая кувшин. — Ложись. Силы береги. Они тебе ещё понадобятся. Она принялась собираться — миска на поднос, сосуд к двери, кувшин. Движения быстрые, привычные. — Почему ты здесь? — тихо произнесла Джейн. Она остановилась у двери. Обернулась — не торопясь, как оборачиваются люди, которым давно нечего скрывать и незачем торопиться. — Лордам нужны мейстеры, — произнесла она наконец, ровно, без горечи. — А мейстеры при лордах и остаются. Солдату со стрелой в боку до мейстера не достучаться — не та кровь, не то знамя. Вот и берут таких, как я. Знахарок. Тех, кто умеет шить рану и варить отвар и не падает в обморок от запаха гнойной плоти. Я из Простора. Лечила в деревне — переломы, роды, горячку. Когда Зелёные собирали войско, пришёл глашатай: нужны лекари при армии принца, плата — серебром, еда, кров. — Она чуть склонила голову. — Дома к тому времени уже не было. Муж умер до Танца. Детей не было. Деревня сожжена — не драконами, просто люди в войну делаются хуже любого дракона. Вот и пошла. — Мне жаль, — тихо произнесла Джейн. — Всем жаль, — ответила она ровно, без обиды, без благодарности. — Только жалость никого ещё не подняла с земли. Она взялась за железное кольцо двери — и замерла. Джейн почуяла это прежде, чем поняла. Гарь. Не дымок очага, не чад факелов в коридоре. Настоящая гарь — тяжёлая, жирная, с привкусом горелого мяса и мокрой шерсти, с той сладковато-тухлой нотой, от которой желудок сворачивается в узел, а тело вспоминает что-то старое. Узкая бойница в стене вдруг перестала быть чёрной. Стала красной. Не ярко, не сразу — сначала едва заметное зарево по краю горизонта, будто кто-то опрокинул закат не с той стороны. Потом гуще. Живее — той особой живостью, что бывает только у огня и у крови. Лекарка отпустила руку и обернулась. Джейн уже шла к бойнице. Она прижалась лицом к щели — холодный камень ужалил щёку — и увидела. Равнина у Божьего Ока лежала внизу — тёмная, молчаливая, прочерченная серебряными нитями притоков Тридента. Речные земли горели. Не одна деревня — несколько. Три столба дыма поднимались в небо с юга, у каждого своя смерть: один — почти белый, травяной, лёгкий, как будто горело что-то незначительное; другой — густо-чёрный, жирный, каким бывает только драконий огонь, когда находит плоть и не торопится её отпускать; третий — серый, тлеющий, похожий на выдох умирающего — земля задыхалась и не имела сил умереть до конца. Высоко над горизонтом они сливались в единый саван, и солнце сквозь него было не золотым, а красным — тусклым, будто стыдящимся того, что видит. — Боги, — выдохнула лекарка за её спиной. Она тоже подошла к бойнице — встала рядом, так близко, что Джейн слышала её дыхание, частое и неровное, как у человека, что зрит нечто до боли знакомое и узнаёт против воли. Упёрлась ладонями в камень, смотрела молча — и в молчании этом было столько, что слова стали бы меньше него. Джейн увидела его прежде, чем услышала. Силуэт возник над горизонтом — огромный, чёрный на фоне красного зарева, крылья раскинуты так широко, что казалось, он закрывает треть неба. Вхагар двигалась медленно, с той тяжёлой грацией огромных существ, что давно перестали бояться чего бы то ни было, — и движутся сквозь мир, как движется время: неотвратимо, не спрашивая позволения. Потом нырнула вниз, складывая крылья, набирая скорость в пикировании. Столб пламени вырвался из темноты и ударил в землю. Джейн зажмурилась — и всё равно за сомкнутыми веками долго пульсировало красным, будто огонь вошёл в глаза и застрял там, не желая уходить. Потом донёсся рёв. Низкий, утробный, от которого вибрировали камни Харренхолла в самих стенах, отзывались в рёбрах и зубах. Вхагар. Ни один живой дракон в Речных землях не мог ответить ей. — Видишь? — Лекарка говорила тихо, почти себе под нос, и в голосе не было ни страха, ни горя — лишь та мёртвая усталость человека, что видел подобное столько раз, что на ужас не осталось ни сил, ни права. — Жжёт всё, что шевелится. Не разбирает, Чёрные ли там, Зелёные, просто люди. Просто земля. Просто деревни. — Она помолчала. — Плавит всё, что есть. Джейн прижалась спиной к стене. Он там. Эймонд. Сидит на Вхагар, спина прямая, фиалковый глаз глядит вниз, видит горящие кровли, слышит крики — и не останавливается. Тот самый человек, что держал обломки над нами в Башне Плача. Что написал письмо моею рукою. Что убил Алис у чардрева без колебания — просто поднял меч и опустил. И всё это в нём одновременно — и руки, что держали её саму, и руки, что правят смертью. Тошнота поднялась к горлу. Джейн отвернулась от бойницы. Но запах никуда не делся. Он лез сквозь камень, сквозь стены, сквозь зажмуренные веки. Лекарка в ней знала этот запах досконально: горелая солома пахнет иначе, нежели горелая кожа; кожа — иначе, нежели горелая кость; кость — иначе, нежели горелые волосы, что вспыхивают быстро, с острым едким чадом, от которого слезятся очи. Джейн снова повернулась к бойнице — сама не ведая зачем, будто взгляд мог что-то изменить, будто смотреть на это было её долгом перед теми, кого она не спасла и уже никогда не спасёт. Три новых столба дыма поднимались там, где прежде была темнота. Джейн зажмурилась. Лекарка. Ты лекарка, Джейн Сноу. Думай о том, что знаешь: пламя дракона — быстрая смерть. Лучшее, что можно о ней сказать. Самообман не помог. — Боги, — прошептала Джейн — не молитвой, просто выдохом, единственным звуком, что нашёлся в горле. — Боги молчат, — ответила лекарка ровно, без горечи — просто знание, обмозолённое, как её ладони. — Молчали при Харрене, когда тот горел в башне и звал их. При Деймоне молчали. Молчат при Эймонде. Богов давно нет в Речных землях, девка. Она опустилась на табурет у жаровни, уставилась в угли. — Речные земли горят с начала Танца, — произнесла тихо. — Деймон жёг то, что не брал. Зелёные жгли Чёрные земли. Чёрные жгли Зелёные. Теперь Вхагар — уже и не за знамя, просто жгут, ибо можно. Ибо Речные земли ничьи. Джейн обернулась. Лекарка смотрела в жаровню — лицо каменное, закрытое, как бывают закрыты лица всех людей, что не могут позволить себе расклеиться, ибо некому будет собрать их обратно. Джейн снова не смогла удержаться. Повернулась к бойнице — в последний раз, обещала себе — и увидела Вхагар уже над Божьим Оком. В лиге, может двух, она делала широкий круг. Огромная. Даже тёмным силуэтом — огромная, с раскинутыми крыльями, что заслоняли звёзды, как парус заслоняет горизонт. На её спине — маленький силуэт, нелепо маленький на таком чудовище. Фигура в тёмном плаще, прямая, недвижная, как будто вырезанная из того же камня, из которого сложен Что ты видишь оттуда, принц? Огонь, что сам поджёг? Людей, что разбегались по полям, когда ты снижался? Или ты уже не видишь ничего — только войну и отчаяние. Я видела тебя без маски, Эймонд Таргариен. Вхагар взмахнула крыльями и повернула на север. Силуэт на её спине не шевелился. Джейн отошла от бойницы. Упала на ложе и уставилась в потолок, где тени от угасающей жаровни дрожали, складывались в фигуры и рассыпались снова. — Он вернётся до рассвета, — произнесла лекарка из угла, перебирая склянки — привычная работа рук, пока разум занят иным. — Принц. Всегда возвращается до рассвета. Слуги уже знают — готовят воду, вино, мясо. Как будто то была просто охота. — Охота, — повторила Джейн. Слово было отвратительным на вкус. — Для него — охота и есть, — В голосе лекарки было нечто усталое и точное, как старый нож. — Не ведаю, что он думает. Джейн повернула голову. — Как камень после грозы, — сказала она. — Не разговаривает. Пьёт и смотрит в огонь — пока не уснёт или пока не придёт кто-нибудь с донесением, — Она покосилась на Джейн, и в серых очах мелькнуло что-то острое, быстрое. Лекарка направилась к двери, остановилась на пороге, не оборачиваясь, и голос стал совсем тихим — тем шёпотом, каким говорят вещи, что важно сказать и страшно произнести вслух. — Не думай о принце, лучше подумай о себе. Он — дракон. Подойдёшь ближе, чем должно — сожжёт. Просто потому что такова его природа, и она не переменится от твоих мыслей о ней. Дверь захлопнулась. Каким захлопываются все двери, что ведут в клетку. Джейн лежала неподвижно. Ветер выл в башнях. Факелы в коридоре потрескивали, бросая под дверь узкую полосу дрожащего света. Запах гари никуда не ушёл. Он сидел в волосах, в ткани шерстяного платья, в ноздрях — стойкий, плотный, тот запах большого пожара, что въедается в кожу и не выходит ни холодной водой, ни временем. Пока вы жжёте друг друга ради трона, — прошептала Алис из глубины памяти, голос мёртвой провидицы, что оставила в ней часть себя, холодную, знающую, нежеланную, — они идут. Джейн закрыла глаза. Горизонт за бойницей всё ещё алел — далёкий, багровый, живой чужой смертью. Вестерос горел. И никому не было до этого дела — ни королям на тронах, ни принцам в сёдлах, ни богам, что давно перестали слушать Речные земли. Только мёртвые ещё помнили, как было до огня, — но мёртвые молчат, и никто не спрашивает их совета.

⟡ · ⊹ · ⟡

Она спала крепко, когда дверь распахнулась с таким грохотом, будто кто-то ударил в неё всем телом — железные петли взвизгнули, и звук этот пошёл по камню волной, отражаясь от стен. Джейн открыла глаза. Он стоял в дверном проёме — тёмный силуэт на фоне факельного света из коридора, широкий в плечах, неподвижный. Он отошёл от дверей и пошёл к ней. Медленно, без спешки. Каждый шаг по каменному полу звучал отчётливо в тишине, и Джейн сидела на кровати и смотрела на него, и не двигалась. Он был в дорожном. Не в парадном, не том, в котором принцы являются на советы и пиры — в том, в чём летают и жгут. Чёрный дублет — кожа с тиснением под драконью чешую. Застёжки не застёгнуты. Плащ держался на одном крючке, накинутый наспех, как накидывают, когда некогда думать о виде, потому что думают о другом. Серебряные волосы — не убранные, не заплетённые, как носят Таргариены в торжественные дни, — свободные, чуть влажные от влаги под шлемом, что он снял где-то в коридоре и не взял с собой. Факел в коридоре за его спиной бросал свет сбоку — неровный, дрожащий. Тень принца ломалась на стене странно, вытягивалась до самого свода — казалось, что в дверях стоит нечто большее, чем один человек. Нечто, что он носит в себе и что вырывается наружу в темноте, когда перестаёт сдерживаться. Фиалковый глаз смотрел на неё. Второй скрыт под кожаной повязкой, сидевшей так плотно и так давно, что она стала частью его лица, как становится частью лица любой старый шрам. Таргариенская кровь дала ему красоту резкую, почти неживую — правильные черты, высокие скулы, белый цвет волос, что в факельном свете казался почти золотым, — и она же дала ему эту холодность, с которой красота существовала, не обещая ничего хорошего. — Я видела тебя, — произнесла Джейн тихо. — Сегодня днём, — Голос её был ровным, почти пустым — она сама удивилась, как мало в нём осталось страха, когда слова наконец нашли форму. — Ты был на Вхагар над деревнями — я видела, как ты жёг людей. — И что с того? — спросил он, и в голосе было скучающее спокойствие, с каким говорят о вещах, не требующих обсуждения. — Ты — пленница. Не советник. Не судья. У тебя нет ни положения, ни права, ни голоса, чтобы говорить мне, что я жгу и зачем. Лучше потрать это время на что-нибудь полезное — например, подумай о себе. Джейн смотрела на него — секунду, другую — и что-то в ней выбрало не молчать. — Ты прав, — сказала она. — Я пленница, — Голос не дрожал, и она сама удивилась этому. — Но даже отсюда, я вижу тебя яснее, чем все твои советники вместе. Ты чудовище, Эймонд Таргариен. Не воин, не принц — чудовище. Таким и умрёшь. И не надо никакого пророчества, чтобы это знать — достаточно посмотреть на тебя сейчас. Воздух между ними стал тяжелее. По коже прошёл озноб — Джейн не шевельнулась, но внутри что-то подтянулось, замерло, приготовилось. — Закрой рот, — сказал он. Не угроза — команда. Тихая и окончательная. — Монстр, — повторила Джейн, и сама не поняла, зачем — не из храбрости, из бессилия, из того особого отчаяния, что накапливается долго, а потом выходит не слезами, а словами, острыми и бессмысленными, которые бьют в стену и ничего не пробивают, но остановить их уже нельзя. — Замолчи! — Ты сжигаешь людей, которые тебе не присягали, которые никогда... Он шагнул к ней — резко, без предупреждения. Что-то в ней сломалось то, что держало её в узде всё это время. Она бросилась на него сама. Ударила в грудь — раз, другой, третий — и с каждым ударом понимала яснее: это ничего не меняет. Он не отступил. Не пошатнулся. Стоял — и в этой неподвижности было больше жестокости, чем в любом ответном ударе. Потом его рука поймала её запястье. Одним движением — быстрым, безошибочным, без усилия. И тут он увидел. Голые запястья. И никаких верёвок. Взгляд его скользнул по запястьям — медленно, с холодным удивлением. — Кто оставил тебя непривязанной, — он даже не повысил голоса, — умрёт за это. Джейн дёрнулась — и его рука поднялась резко, ладонь легла ей на рот, накрыла плотно. Другая рука взяла за плечо и встряхнула. — Тихо, — сказал он — прямо над ухом, дыхание горячее и ровное. — Я сказал — замолчи. Она попыталась укусить его ладонь. Он не убрал руки — только сжал чуть крепче, так, что дыхание её стало короче. — О пророчестве — ни слова больше, — произнёс он медленно, чётко, будто говорил с тем, кто плохо понимает язык. — Ни слова. Я не верю в сны безумцев и видения лекарок с лихорадкой. Тебя использовали — или ты сама используешь. Одно из двух. — Его пальцы чуть сжались. — Но сейчас мне не до этого. — Деймон, — произнёс он тише, почти для себя, но она слышала — ладонь на её губах, и она слышала каждое слово. — Деймон Таргариен прилетел на Карраксе и требует переговоров под знаменем мира. Знаешь, что это значит? Он убрал руку. Джейн стояла и дышала — сбивчиво, неровно, ещё не остывшая от собственной ярости. Кулаки сжаты. Но что-то в последних его словах зацепило, остановило. Деймон. Под знаменем мира. Деймон — который никогда ни о чём не просил. Который предпочитал брать силой всё, что можно было взять силой, и поджигать то, что взять нельзя. Она посмотрела на Эймонда. — Что ему нужно? — спросила она, и голос был уже другим — тише, без ярости, почти без неё. Эймонд смотрел на неё долго. — Вот это, — сказал он наконец, — уже разумный вопрос. Ты пойдёшь со мной. Он не стал ждать. Шагнул к кровати, наклонился над изголовьем — пальцы нашли узлы и отвязал верёвки одну за другой. Выпрямился и повернулся к ней. Джейн не дёрнулась. Потому что знала: силы конечны, а впереди было что-то, для чего их стоило поберечь. Верёвка легла на запястья — он затянул узел, проверил пальцем и отпустил. Узлы держали — она это почувствовала сразу, ещё до того, как он затянул последний. Потом взял конец верёвки в кулак и потянул вперёд.

⟡ · ⊹ · ⟡

Восточный двор встретил её холодом и запахом гари. Джейн шагнула за порог — и тут же верёвка натянулась, дёрнула запястья вперёд — Эймонд шёл быстро, не подстраиваясь под её шаг, не оглядываясь, держа конец верёвки в опущенной руке с той небрежностью, с какой держат поводок. Она шла за ним. Вхагар была у западной стены — голова приподнята, крылья сложены, янтарные очи обращены к воротам. Земля под ногами дрожала мелко и ровно, отвечая дыханию зверя — глубокому, идущему из такой глубины, что камень двора принимал его в себя и нёс дальше. В янтарных очах горело что-то, чему не было имени в человеческом языке — старое, раскалённое, живое иначе, чем живёт всё остальное в этом мире. Вдоль северной стены горели факелы — стража стояла неподвижно, с обнажёнными мечами, лицами обращённая к воротам и темноте за ними. Они прошли мимо — и никто не посмотрел на них. Все смотрели туда, за ров. Туда, где стоял Деймон. Туда, откуда в любой момент могло прийти то, от чего меч не спасает. По ту сторону рва, там, где факельный свет со стен уже не доставал до земли, стоял Деймон. Меч на поясе — Тёмная Сестра, узкий клинок валирийской стали, что поймал свет факелов со стен и удержал его, не отпуская, горел тускло и холодно в темноте. Лицо было спокойным. Деймон Таргариен стоял у лапы своего дракона перед закрытыми воротами враждебного замка и смотрел вперёд с видом человека, которому давно стало неинтересно бояться. Это было не безрассудство. Это было что-то старше безрассудства — что-то, что вырабатывается в людях, переживших достаточно, чтобы перестать считать смерть неожиданностью. Караксес был за ним — красно-чёрный, с гребнем шипов вдоль хребта, голова опущена на уровень плеч всадника. Янтарные очи горели в темноте ровно и неподвижно. Он не двигался. Дышал — глубоко, медленно, и земля под ним принимала это дыхание, несла его через ров, через камень двора. Деймон ждал. Эймонд шагнул к воротам — верёвка натянулась в его кулаке, дёрнула запястья, и Джейн поспевала за ним. Мимо стражи — те не смотрели на неё, смотрели в темноту за рвом. Настил моста загудел под ногами — низко, коротко, — и холод рва ударил снизу, сырой и тяжёлый. Потом мост кончился. Под ногами была земля — уже та, другая, за воротами Харренхолла. Джейн стояла между ними — верёвка в кулаке Эймонда, ночь вокруг — и впервые за долгое время не думала о пророчестве. Думала только об одном: кто из этих двоих опаснее прямо сейчас. — Дядя, — произнёс Эймонд. Одно слово. Между ними был ров, годы, война, и мёртвый Люцерис Веларион, и всё остальное, чему не давали имён вслух, — и поверх всего этого Эймонд бросил одно слово, коротко и без интонации, как кладут на стол карту, которую не боятся показывать. Деймон смотрел на Эймонда. Несколько ударов сердца — не больше. Потом взгляд опустился на её руки. На верёвку. Поднялся — на лицо Джейн. Задержался. Что-то в нём изменилось. Он узнал её. Взгляд вернулся к Эймонду. — Бастард Старков. Ты выбрал странную пешку, племянник, — произнёс Деймон с усмешкой, не отрывая взгляда от Эймонда. — Бастард или нет — кровь Старков, — произнёс Эймонд ровно. — А Криган Старк не тот человек, что считает бастардов чужими. Эймонд потянул верёвку. Джейн качнулась вперёд — шагнула, оказалась ближе. — Ты прилетел один, — произнёс он, обращаясь к дяде с тем бесстрастием, что хуже открытой враждебности. — Без свиты. Без знамени. Рейнира ведает, где ты? Деймон улыбнулся. Медленно, нехорошо — той улыбкой, что не обещает ничего доброго и не притворяется, что обещает. — Рейнира знает, где я, — Он шагнул вперёд, и Караксес за ним прогрохотал низко, переступил передними лапами — земля отозвалась дрожью, что прошла сквозь каменные плиты моста и поднялась в подошвы ног. — Я прилетел говорить, племянник. Без лишней крови. Улыбка сошла. — Хотя ты заслуживаешь куда худшего, — Голос Деймона стал тише. — Люцерис летел с посланием. Ты убил его. Но мы готовы об этом забыть. Присягни ей. Дай ей свою верность — и мальчик останется между тобой и богами. Это щедро, племянник. Щедрее, чем ты заслуживаешь. Деймон скрестил руки, и взгляд его переменился — стал прямым, деловым, без насмешки и театра, каким бывает взгляд, когда за ним идёт настоящий разговор. — Война затягивается. Речные земли горят — твоя заслуга, я видел с воздуха, красивое зарево, надо признать, — но это не решает, кто сядет на трон. Только множит пепел и тех, кто не забудет, — Он помолчал. — Я предлагаю условия. — Условия, — повторил Эймонд, и в голосе была такая острая, такая холодная насмешка, что воздух между ними будто чуть порезался. — Ты прилетел предлагать мне условия. — Потери с обеих сторон, — Деймон не повысил голоса. — Ещё немного и от Таргариенов ничего не остается. Он сделал шаг. — Эйгон мёртв. Его дети — тоже. Те, кто держал его знамёна, сидят в цепях или уже в земле. Ты один — последний из Зелёных, у кого есть дракон и голова на плечах. И что с того? — Деймон говорил ровно, без интонации, как человек, который давно сложил все числа и знает ответ. — Трон тебе не достанется. Ты это знаешь. Второй сын. Всегда второй, — Взгляд не отпускал. — Так за что ты воюешь, Эймонд? За мертвеца? За корону, которую тебе не надеть? Рейнира готова говорить об условиях мира. Истинного мира. — Рейнира, — медленно произнёс Эймонд, и в двух словах, в том, как он их произнёс, была многолетняя, выношенная ненависть, — узурпатор. — Рейнира — первенец Визериса, — парировал Деймон, и в голосе прибавилось стали, той особой стали людей, что говорят о том, во что верят без тени сомнения. — Наследница по праву крови, объявленная перед всеми лордами при его жизни, при свидетелях, что ещё живы и помнят. Корона на голове твоего брата держалась на лжи и страхе — не на праве, не на крови, не на чём-либо, что переживёт эту войну. Вхагар за спиной Эймонда шевельнулась — низкий рокот, почти ласковый, прокатился по двору, тёплый от давнего огня в её нутре, — и Караксес ответил своим: выше, предупреждающим, с той нотой, что бывает у зверей перед броском. Два дракона смотрели друг на друга через ров — неподвижно, терпеливо, как смотрят существа, что помнят друг друга дольше любого из стоящих на мосту. — А девочка? — Деймон кивнул в сторону Джейн, и голос его снова стал ленивым — маска поверх настоящего разговора, надетая легко, как надевают плащ в непогоду. — Зачем ты притащил её на переговоры? — Ты знаешь зачем, — Эймонд чуть приподнял цепь. — Знаю, — Деймон смотрел на Джейн долго — неприятно долго, с тем вниманием человека, что привык читать людей, как читают карты перед походом. Она выдержала взгляд, не отводила. Ты Старк, пусть и бастард. Не отводи взгляда перед Таргариенами. Он перевёл взор обратно на Эймонда. — Не поможет. — Заложник стоит чего-то, когда за него готовы платить, — Деймон произнёс это без интонации. — Твоя мать заплатила первой. Он не торопился. — Она открыла ворота. Сама. Без меча у горла, без условий — просто пошла и открыла, пока её сын лежал прикованный к постели и не мог даже встать, чтобы достойно умереть. Впустила Рейниру. Отдала тронный зал. Отдала город, — Голос ровный, как камень. — А потом Эйгон умер. И дети его умерли. И я не слышал, чтобы Алисента Хайтауэр кричала громче, чем того требовало приличие. Она сейчас молится в своей септе, племянник. Живая. Целая. В тепле. Семеро хранят её покой — она позаботилась об этом заблаговременно. Караксес переступил лапами. Мост качнулся — едва, почти неощутимо. — А ты стоишь здесь. С войной, которую никто за тобой не выиграет, — Деймон посмотрел на него — прямо, без жалости, с тем холодным вниманием, что бывает у людей, которые слишком долго смотрели на смерть и перестали её бояться. Мышца у виска Эймонда дёрнулась — едва заметно, но Джейн была рядом и видела. — Не произноси её имени. — Матушку? — Деймон приподнял бровь с удивлением столь театральным, столь намеренно наигранным, что за ним читалось всё остальное без слов: я знаю, куда бить. Знал всегда. — Или ты злишься, потому что понял наконец: она использовала тебя. Как всегда. С детства растила хорошего злого пса — послушного, умного, преданного. Умная женщина, ничего не скажешь. — Замолчи. Ты предал Визериса, — произнёс Эймонд, и голос его теперь был иным — тихим, с тем особым отчаянием в самом низу, что бывает только у людей, держащих ярость обеими руками, пока та рвётся вверх. — Предал семью. Бросил законную жену ради женщины, что шла к трону по головам. Верёвка в его руке натянулась. — Ты убил Веймонда Велариона. Лорд Лиман Бисбери мёртв — и мы оба знаем, чьи люди были рядом, — Что-то в нём сдвинулось — медленно, как сходит лёд по весне, когда уже не остановить. Фиалковый глаз потемнел. Голос стал тише — и именно это было страшно. — Эйгон умер. Я не знаю чьей рукой. Но знаю, кому это было нужно. Кто получил корону. Кто сел на трон, — Он шагнул вперёд — впервые. — И кто прилетел на мой мост говорить о мире, пока земля ещё не просохла. Эймонд смотрел на Деймона с тем спокойствием, что бывает только по ту сторону страха — когда бояться уже нечего, потому что уже всё равно. — Я вызываю тебя, дядя, — Голос ровный — страшно ровный, как у человека, которому уже нечего терять и он знает об этом. — Сейчас. На драконах, — Фиалковый глаз смотрел прямо, без ненависти — с той холодной ясностью, что хуже любой ярости. — Пусть старые боги Валирии рассудят. Пусть кровь и пламя рассудят — то, что текло в жилах наших предков ещё до того, как они встали на колени перед Семью. На всё воля богов. — Ты безумец, — произнёс Деймон. — Возможно. — Ты хочешь умереть. Ищешь смерти. Думаешь: Деймон Таргариен, что убил бы принца — хорошая смерть. Красивая. Достойная песни, — Он покачал головой — медленно, почти сочувственно, что было страшнее любой насмешки. — Не дам тебе красивой смерти, племянник. Не сделаю тебе этой милости. — Значит, ты трус. Прилетел говорить о мире, о крови, о богах. А как дошло до дела — нашёл слова, чтобы не биться, — Он чуть наклонил голову. — Убирайся к своей королеве и передай ей, что её муж — трус. Пусть запишет в хроники рядом с прочими его достоинствами. Деймон не ответил сразу. Смотрел на него — с той тишиной, что бывает у людей, привыкших к тому, что последнее слово остаётся за ними. — Трус, — Он повторил это слово медленно, будто попробовал на вкус. — Меня называли многим, племянник. Трус — впервые. Я не прячусь за чужими смертями, Эймонд. Я их подписываю сам, — Взгляд — прямой, тёмный, без украшений. — А ты стоишь на мосту, держишь девку на верёвке и зовёшь это войной, — Он чуть наклонил голову. — Вот это — достойная хроник. Последний из Зелёных. С поводком. Он развернулся — медленно, без спешки. — Готовься, племянник, — Голос через плечо, без оборота. — Вхагар стара. Медленна. Молись своим богам. Пока ещё можешь. Эймонд потянул верёвку — резко, без предупреждения — и Джейн едва успела переставить ноги, чтобы не встретить камни двора лицом. Он шёл быстро, не оглядываясь, в сторону Вхагар, и Джейн тащилась следом, стараясь попасть в его шаг, потому что когда не попадала — ткань врезалось в кожу с той тупой, привычной болью, что уже почти перестала быть болью и стала просто частью этой ночи. Вхагар подняла голову, когда они подошли. Дракон смотрел на Джейн янтарными очами — огромными, неподвижными, старше любого живого существа в этом дворе, — и в этом взгляде было нечто, от чего ноги захотели сами остановиться, развернуться, бежать: инстинкт, животный и досточеловеческий, голос мяса и крови, что не знает слов. Стой, — приказала она себе. — Стой. Дыши. Не тронет, пока Эймонд рядом. Дракон знает своего наездника. — Лезь, — сказал Эймонд. Джейн уставилась на него. — Что? — На Вхагар, — Он кивнул на дракона с тем же равнодушием, с каким кивают на телегу у обочины. — Наверх. Джейн посмотрела на него. Потом на Вхагар. Потом снова на него — в поисках чего-то, что скажет ей, что она неправильно услышала, что он оговорился, что это что угодно, кроме того, чем является. — Ты хочешь, чтобы я взобралась на дракона? Он не стал ждать. Эймонд дёрнул верёвку — Джейн упёрлась ногами в камень, потянулась назад всем весом. Он шёл вперёд, не замедляясь, не оглядываясь, и камень не помог — она тащилась следом, потому что верёвка не оставляла другого выбора. — Нет! — Она рванулась — резко, в сторону, с расчётом на неожиданность. — Я не полезу на дракона. Слышишь? Он развернулся. Быстро — быстрее, чем она ожидала от человека, который до этого двигался как будто у него было всё время Вестероса. Рука перехватила её свободное запястье. Джейн ударила его локтем — попала в рёбра, почувствовала удар. Он не отреагировал. Она ударила коленом — он сместился, захват сменился, и вдруг её рука оказалась прижата к её же боку, и двигаться было некуда. — Пусти, — Зубы сжаты. — Пусти меня! Он подхватил её за талию — без предупреждения, без слов — и потянул вверх. Джейн рванулась инстинктивно, но руки были связаны и упереться было некуда. Вхагар не шевельнулась — только кожа на её боку натянулась под ногами, когда Эймонд нашёл опору на выступе чешуи и толкнул её выше. Джейн перевалилась через край седла неловко, животом — он поймал её за плечо, развернул, усадил. Она почувствовала под собой кожу седла, горячую спину дракона сквозь неё, тепло, идущее снизу — живое, глубокое, из того места, где горит огонь. Вхагар не обратила на неё внимания. Эймонд поднялся следом — легко, привычно, как поднимаются люди, делавшие это тысячу раз. Перегнулся через неё, не говоря ни слова, нашёл ремень седла. Ремень лёг на запястья поверх верёвки — он затянул узел точно, проверил, не оглядываясь на её лицо. Потом сел позади. Джейн почувствовала его за спиной — тепло его тела, присутствие, от которого некуда было деться. Он выпрямился. Его рука легла на шею Вхагар. — Sōvēs, Vhagar, — произнёс он тихо. — Naejot. — Лети. Вперёд. — Не смотри вниз, — уже обращаясь к Джейн. — Деймон убьёт нас, — сказала она в отачянии. — Вероятно. — Вхагар велика, но Караксес быстрее в воздухе. Деймон старше тебя как наездник на три десятка лет, — паника продолжалась. — Зачем всё это?! — Потому что это должно закончиться, — сказал он просто.

⟡ · ⊹ · ⟡

Вхагар под ней двинулась — медленно, начиная распрямляться, поднимая голову, расправляя огромные крылья. Джейн вцепилась в шип обеими руками — ремень на запястьях натянулся, не пустил далеко, — и почувствовала, как тело поднимается выше. Земля уходила вниз. Стражники в свете факелов делались маленькими, двор Харренхолла — плоским, рваные башни — ровными. Только ров блестел внизу тёмной лентой, разделяя берега, что только что говорили о мире и договорились о смерти. За рвом Караксес расправил крылья в ответ — широко, медленно, красно-чёрные, как раскрытая рана. Ветер ударил в лицо — холодный, сильный, с запахом пепла и того предрассветного воздуха, что ещё не стал утренним, но уже перестал быть ночным. Небо на востоке серело тонкой полосой — едва заметной, как первая трещина в чёрном камне перед тем, как он расколется. Эймонд сидел за её спиной — близко, неподвижно, одна рука на поводьях. Джейн чувствовала его присутствие так, как чувствуют стену за спиной в темноте — не видишь, но знаешь, что никуда не деться. Я привязана к дракону, — подумала Джейн — отчаянно, почти спокойно, с тем особым спокойствием, что приходит, когда всё уже случилось и бояться поздно. — Привязана к дракону принца, что летит на поединок с другим принцем над озером, пока деревни за спиной ещё дымятся, пока Харренхолл остаётся стоять в темноте ниже, пока мёртвые за Стеной собирают свою армию и никому до этого нет дела. Алис, — вспоминла она ведьму — Ведьма Харренхолла. Ты говорила, что он умрёт при битве с Деймоном. Но, ты не говорила, что я умру привязанной к дракону вместе с ним. Я не дала тебе тело, — подумала она в сторону темноты под Вхагар, туда, где Харренхолл уже стал просто тёмным пятном среди других тёмных пятен. — А ты взамен прокляла меня вместе с ним. Вхагар оттолкнулась от земли. Мир перевернулся — земля ушла вниз, небо стало везде, ветер стал всем, — и Джейн вцепилась в шип и не кричала, потому что некому было кричать. Вхагар поднималась над Харренхоллом по широкой спирали — дракон набирал высоту методично, мощными взмахами крыльев, каждый из которых гнал вниз волну горячего воздуха, пахнущего серой и горелой плотью, застоявшимся жаром, что живёт в таких существах, пока они живут сами. Башни замка уходили вниз, уменьшались, становились игрушечными, нелепо маленькими. Всё меньше и дальше. Всё незначительнее. Верёвка на талии держала крепко. Красно-чёрный силуэт уходил в облака на стороне восхода, круто, почти отвесно, пока Вхагар ещё набирала высоту по спирали — быстрее, намного быстрее, несмотря на меньший размер, с той стремительностью зверя, что давно знает: размер не всегда решает исход. Джейн видела: Караксес нырнул в облака и исчез, только рваный хвост дымного следа остался под низкими тучами, мокрыми, серыми, беременными дождём, что ещё не начался, но уже висел в воздухе влагой. Прячется за облаками, — поняла она. — Деймон прячется в темноте, уходит выше, туда, где ни луна, ни звёзды не дают силуэта. Ждёт момента. Ветер на высоте был жестоким — рвал волосы, бил в лицо, забивался в горло. Вхагар вышла на высоту — туда, где воздух стал холодным и тонким, где дышать приходилось чаще и глубже, где облака были уже не над головой, а на уровне глаз, рядом, руку протяни. Озеро Божье Око лежало внизу — огромное, серое, неподвижное, как оловянное зеркало, что отражает небо, но не людей, что смотрят в него с берега. Там, где впадали притоки Тридента, где рыбаки ставили сети до войны, где камыш рос выше человеческого роста по берегам и прятал в себе цапель и лягушек и всё то живое, что ещё не успело сгореть в этой войне. Далеко, у берега, ещё угадывался Харренхолл — горстка тёмных башен, нелепо маленьких с такой высоты, как игрушки забытые в грязи. Тишина. Только ветер, только кожистый гул крыльев, только дыхание драконицы — ровное, глубокое, как дыхание горы. Где-то в облаках слева — ничего. Только серая вата, бесформенная, безмолвная, безопасная на вид. Он там. Он ждёт. И Эймонд это знает, и всё равно смотрит прямо, прямо перед собой, как смотрят люди, которым уже нечего беречь на той стороне, откуда придёт удар. Караксес вышел из темноты. Джейн не успела даже вздохнуть — краем глаза поймала движение, тёмный силуэт, падающий сверху и слева, из самой гущи беззвёздного неба, там, где тьма была плотнее всего и где невидящий левый бок Эймонда не мог поймать ничего. Падение было стремительным и беззвучным, как бывает беззвучным всё смертоносное в последний миг перед ударом. Удар был таким, что у Джейн выбило воздух из лёгких — ремень на запястьях рванул, впился до кости, удержал. Караксес врезался в Вхагар всем весом, с высоты пикирования, с тем чудовищным разгоном, что даёт только свободное падение и ничего, что тормозит. Джейн бросило вперёд — она ударилась грудью о шип, схватилась руками насколько пустил ремень, почувствовала под ладонями горячую чешую и ничего больше, потому что думать было некогда, потому что Вхагар уже падала. Рёв — утробный, раздирающий, от которого завибрировали кости — пронёсся над Божьим Оком, прокатился над чёрной водой, достиг рыбацких деревень у берега. Там, внизу, люди останавливались и смотрели вверх и не двигались с места — ибо когда кричат два дракона в ночном небе, ноги сами отказывают. Вхагар отбросило. Джейн ударилась грудью о гребень шипа — жёстко, зло, воздух вышел полностью и не спешил возвращаться. Ремень на запястьях натянулся до предела, врезался в кожу с той болью, что бывает, когда что-то держит тебя, пока всё остальное рвётся прочь. Она вцепилась в шип обеими руками — не думая, не выбирая, просто вцепилась, как цепляется тело за жизнь раньше, чем разум успевает приказать. Вхагар не упала. Старейший дракон Вестероса сделала то, что умеют только очень старые и очень большие существа, пережившие всё, что могло их убить, — она приняла удар. Шею бросило вбок, крыло сложилось на мгновение, потом распрямилось — широко, мощно, захлопало по воздуху, выгребая высоту обратно. Вхагар выровнялась, развернулась всем телом — медленно, неотвратимо — и Джейн за её шипом увидела Караксеса. Дракон с шеей длиннее и гибче, почти змеиной, он уходил в вираж влево, уже набирая скорость для следующего захода — стремительно, с той лёгкостью, что даётся меньшему телу против большего. Очи горели жёлтым. Раскрытая пасть дышала паром на холодном ночном воздухе — горячим, живым, с запахом серы и близкого огня. На спине Караксеса — Деймон, без шлема, серебряные волосы на ветру, лицо спокойное с той спокойностью человека, что давно сроднился с высотой и со смертью и не различает их больше. Караксес открыл пасть. Огонь — яркий, узкий, злой — хлестнул в сторону Вхагар. Вхагар ответила своим: более широким, более жарким, потому что она была старше и огонь в ней копился столетиями, со времён Завоевания. Два потока столкнулись над озером — и на долгий миг над Божьим Оком вспыхнуло нестерпимо, неуместно, как незваное солнце в ночном небе. Джейн зажмурилась. Жар ударил в лицо, просто жар от столкновения двух огней, — с запахом серы и горелого воздуха. Когда открыла глаза — дракон был ближе. Намного ближе. Деймон гнал его прямо, без обмана, с той дерзостью человека, что либо не боится смерти, либо знает что-то, чего не знает противник. В обоих случаях одинаково опасен. Они сошлись над серединой озера. Караксес нырнул под Вхагар и ударил снизу — в брюхо, туда, где чешуя тонка, где нет костяных пластин, что прикрывают спину и грудь. Когти прошлись длинными царапинами, кровь — тёмная, горячая, дымящаяся на холодном ночном воздухе — брызнула вниз, закапала в чёрную воду озера, оставляя на ней расходящиеся круги. Вхагар взревела. Джейн почувствовала рёв всем телом — вибрация шла из глубины драконьей груди, через шип, через стиснутые руки, до самых костей, до чего-то ещё глубже, чему нет имени, но что отзывается на подобные звуки без позволения разума. Вхагар ударила хвостом — широко, яростно, вслепую — и хвост нашёл Караксеса по касательной, сбил с траектории, но не остановил, только отбросил в сторону, и дракон выровнялся раньше, чем Джейн успела выдохнуть. — Держись! — крикнул Эймонд. И впервые в голосе его появилось напряжение, то живое, невольное, что вырывается у людей, когда они перестают быть спокойными статуями и становятся просто плотью на высоте, где нет ничего, кроме неба и смерти. Джейн держалась. Ладони горели — кожа стёрлась о чешую там, где сжимала шип, выступила кровь. Ремень на запястьях при каждом манёвре Вхагар давил с тупой, методичной болью — но держал. Эймонд был за её спиной, она чувствовала его — плотно, без зазора, — и это было страшно своей собственной причиной, не связанной с озером внизу. Караксес заходил снова. На этот раз — не нырком, не обманом. Шёл прямо, с той скоростью, что бывает либо от полного отчаяния, либо от полной уверенности. Пасть разинута, шея вытянута вперёд, гибкая, змеиная. Вхагар поднялась на дыбы — огромные передние лапы ударили воздух, принимая дракона грудью. Они схлестнулись. Звук был таким, что у Джейн заложило уши — два существа, каждое весом в сотни тысяч фунтов, столкнувшихся в воздухе над ночным озером. Скрежет чешуи о чешую — металлический, режущий. Рёв — двойной, сплетённый, от которого небо над Божьим Оком, казалось, трескалось, как трескается лёд под непосильным весом. Огонь — со всех сторон сразу. Джейн почувствовала жар справа, потом слева, потом снизу — краем чужого пламени обожгло плечо, несильно, по касательной, — но запах горелой ткани и собственной кожи она почуяла прежде, чем боль. Караксес не был равен ей. Это знали все — и Деймон знал лучше других. Вхагар была старше любого живого существа в этом мире, кроме, может быть, самого моря: двести лет огня и войны, двести лет роста, пока она не стала тем, чем становятся только легенды — больше, чем дракон, больше, чем оружие, почти больше, чем страх. Дракон рядом с ней был как волк рядом с медведем — опасный, быстрый, злой, — но меньше. Всегда меньше. И именно поэтому Деймон не стал атаковать в открытую. Караксес упал сверху — не по прямой, не уже в открытой атаке, где Вхагар раздавила бы его одним движением шеи, — а по дуге, с той стороны, где слепое пятно большого зверя шире всего: сзади, над левым крылом, там, где древняя туша разворачивается медленно. Он падал как камень — сложив крылья, набирая скорость в пикировании, и красно-чёрный силуэт на фоне рассветного неба был страшен именно этим: не размером, а скоростью и тем, что за ней стояло. Вхагар почуяла его поздно. Она начала разворот — огромный, неповоротливый, как разворачивается гора, — но дракон уже был у неё на шее. Вцепился когтями в складки задубелой чешуи там, где шея переходила в холку, — туда, куда не достаёт собственная голова, — и челюсти сомкнулись не на горле, а глубже, на мышце под чешуёй. Драконица взревела. Так ревут существа, которых давно не останавливали. Которые забыли, что это вообще возможно. Она начала крутиться — медленно, страшно, с той силой, перед которой не устоит ничто, кроме отчаяния. Караксес держался. Когти скользили по чешуе, рвали — там, где находили щель, — и каждый взмах крыльев Вхагар бил его по бокам, как бьют кулаком в грудь снова и снова, пока не выбьют воздух. Деймон знал, что это кончится плохо. Она ударила дракона когтями по брюху — глубоко, с разворотом, распарывая. Караксес не разжал зубов. Ударила снова — с тем же звуком рвущейся плоти, с тем же тёмным потоком крови, уже и его крови, что мешалась с её собственной и падала вниз вместе, неразличимая. Озеро под ними стало ближе. Сцепленные, раненые, кровоточащие — оба дракона теряли высоту медленно, неотвратимо, как теряет её то, что слишком тяжело для неба и слишком живо, чтобы упасть сразу. Чёрная вода внизу ждала с тем терпением, с каким озёра всегда ждут того, что в них упадёт. Джейн увидела Деймона. Силуэт — маленький, нелепо маленький рядом с двумя сцепившимися чудовищами — поднялся в седле дракона. Встал прямо — на качающейся, кровоточащей, падающей шее дракона, как будто это была не спина зверя над озером, а твёрдая земля. Тёмная Сестра вышла из ножен — узкая, почти изящная, неуместно изящная в этом аду из крови и огня. — Эймонд! — Джейн закричала. Поздно. Деймон прыгнул. Он перелетел пустоту между двумя драконами и приземлился на шею Вхагар — прыгнул сверху на Эймонда. Едва не сорвавшись, схватился одной рукой за шип, и вторая рука — та, что держала Тёмную Сестру — пошла вверх. Их взгляды встретились. Деймон ударил. Джейн не видела удара — видела только, как Эймонд отшатнулся, как что-то сверкнуло в темноте, как тело принца дёрнулось с той короткой, окончательной судорогой, что бывает, когда клинок находит то, что искал — и обмякло. Рука, сжимавшая повод, разжалась. Деймона в следующий миг унесло — Вхагар рванулась в сторону, он сорвался со спины дракона, но каким-то невозможным движением ухватился за другой шип, завис над пустотой на одной руке. Вхагар всё же достала его боком — Джейн слышала хруст, знала, что это означает. Но пальцы держались. Тёмная Сестра была в крови. Вхагар под ними начала падать — медленно сначала, потом быстрее. Деймон прыгнул обратно на дракона. Набрал высоту, ушёл в темноту над озером, туда, где ночное небо поглощало силуэты без остатка. Шум крыльев — тяжёлый, неровный, с той перебивкой в ритме, что выдаёт рану, — удалялся медленно. Деймон пока не атаковал, держал дистанцию. Эймонд лежал. Джейн развернулась и рванулась к нему — насколько позволял ремень, — вытянулась вдоль шеи Вхагар, ухватила его за плащ, за руку, за что попалось первым. Рука была тёплой. Живой. Пальцы нашли запястье рефлекторно, раньше, чем разум приказал — пульс есть. Слабый, частый, неровный, но есть. — Эймонд! — Она трясла его, не думая ни о высоте, ни о падающем вниз дракон под ними. — Эймонд, очнись! Рука скользнула по его боку — и нашла мокрое. Тёмное, горячее, много. Ткань пропиталась насквозь. Клинок прошёл в бок, под рёбра, — решила она в ту же секунду, лекарски, холодно, не давая ужасу занять место мысли. — Глубоко или нет — не узнать здесь, не сейчас. Он жив. Но ненадолго, если мы упадём в воду с этой высоты. — Эймонд! Он открыл глаз. Мутный. Не в фокусе — фиалковая радужка почти не видна, зрачок расширен во всю глазницу, тёмный, как провал. Он смотрел на неё сквозь, как смотрят сквозь стекло — видят, но не различают. — Развяжи меня, — выдохнула Джейн, и голос вышел ровнее, чем она ожидала. — Нам нужно прыгать. Эймонд, ты слышишь? Ремни! Озеро внизу приближается. Его руки двинулись — медленно, как во сне. Пальцы нашли кожаный ремень, потянули. Узел поддался. Ремень упал. Потом — верёвка на запястьях: он развязал её тем же движением, коротким и точным. — Себя! — крикнула Джейн. — Ты пристёгнут к седлу, развяжи себя! Он не отвечал. Смотрел на неё. — Эймонд! — Она схватила его руку и сама потянулась к ремням седла — тяжёлые, кожаные, пряжки большие, для перчаток в доспехах. Нашла первую, рванула. — Слышишь меня? Его рука накрыла её. Тяжёлая, горячая — жар от раны, от крови. Сил на слова не остались. Они были еще ближе к воде. Его пальцы нашли вторую пряжку сами — мышечная память сильнее боли, сильнее беспамятства, тело помнит то, что делало тысячу раз. Рванули. Ремни разошлись. Озеро было уже не внизу — оно было рядом. Чёрное, плоское, твёрдое с такой высоты, как камень. — Прыгай! — закричала она. Они прыгнули. Удар о воду был как удар о камень. Джейн ушла под поверхность мгновенно — холодный, тёмный, оглушительный мир, где нет верха и низа, где Харренхолл и небо и Вхагар и война — всё исчезло, растворилось, перестало существовать, осталось только давление воды и темнота и привкус крови во рту от прикушенной при ударе щеки, и холод, пронизывающий, осенний, озёрный холод, что берёт тело сразу и весь. Она могла плыть. Все северяне умеют плавать — Криган заставлял учиться в Белоснежном Пруду, говорил: зима приходит через реки и озёра, кто не умеет держаться на воде — тот кормит рыбу. Руки заработали, ноги оттолкнулись, и она направилась вверх, к серому мутному свету наверху, к воздуху. Вынырнула. Вдохнула — судорожно, всей грудью, как вдыхают, когда уже не были уверены, что вдохнут, — и воздух был холодным и острым и лучшим, что она чувствовала за всё это утро. Над озером — рёв. Вхагар огромная, кровоточащая, она тянула на север — низко, над самой поверхностью озера, почти касаясь воды концами крыльев. Левое крыло слушалось с трудом — каждый взмах давался ей иначе, чем правое, чуть медленнее, чуть ниже, с той неровностью, что выдаёт повреждение, которое не убивает сразу, но забирает постепенно. Кровь с шеи капала в чёрную воду — тёмными, тяжёлыми каплями, что расходились кругами и пропадали. Потом камыши у берега приняли её. Потом и шума крыльев не стало — только озеро, только ночь, только тишина там, где только что было чудовище. Над Божьим Оком стояла тишина. — Северянка... Голос — справа, слабый, почти захлебнувшийся, но живой. Она развернулась. Эймонд держался на воде — едва, одной рукой гребя, второй рукой прижимал руку к раненному боку. Серебряные волосы потемнели, облепили лицо. Фиалковый глаз смотрел на неё — мутно, смотрел, находил её в серой воде и держался за неё взглядом, как держатся за единственное, что ещё понятно. Над головой — тень. Караксес. Раненый, с распоротым брюхом, с которого в воду капала чёрная кровь — тяжёлая, смолистая, — он летел над озером низко, почти над самой рябью, медленнее, чем должен был, с тем хриплым, надрывным звуком в груди, что бывает у существ, которые ещё летят, но уже умирают. Деймон в седле — живой, одна рука прижата к боку, голова опущена чуть ниже обычного. Они кружили над местом, где недавно была Вхагар. Ищет тело, — поняла Джейн. — Ищет Эймонда. — Камыш, — тихо произнесла она, почти без голоса. — Нам нужно в камыш. Эймонд не ответил, но двинулся — медленно, одной рукой, с трудом, — в её сторону. Она подхватила его под руку, почувствовала, как тяжело он дышит: короткие, неглубокие вдохи, каждый из которых давался с усилием, каждый заканчивался едва слышным хрипом. Они плыли к берегу — медленно, без плеска, прижавшись друг к другу, вдоль самой поверхности. Дракон кружил над озером. Деймон смотрел вниз, на серую воду. Всё было серым, мутным, рассветным — туман стелился над водой, камыш у берега покачивался, и в этом тумане, в этом сером безмолвии, двое людей у берега были невидимы, были просто частью камыша. Деймон сделал ещё один круг. Караксес хрипел — тяжело, с каждым взмахом крыльев всё надрывнее, тем звуком, с которым умирают, когда умирают медленно и знают об этом. Деймон смотрел на озеро. Потом дракон повернул. И полетел на север — медленно, низко, над самыми деревьями, — пока красно-чёрный силуэт не растворился в рассветном тумане и не исчез, как исчезает всё, что уходит и не оборачивается. Джейн удерживала Эймонда на поверхности, чувствовала, как тяжело он дышит — короткие, неглубокие вдохи, каждый с едва слышным хрипом в конце. Рука его лежала у неё на плече — горячая, несмотря на холод воды. Джейн первой нашла дно — илистое, мягкое, что уходило под ногами. Встала. Удержала Эймонда за плечо, не дала уйти глубже. Камыш сомкнулся вокруг — плотный, тёмный, скрывающий. Он дышал. Кровь из раны в боку шла в воду — тёмной нитью, растворялась, уходила. Рука соскользнула с её плеча. Голова опустилась. Она перехватила его под мышки — мокрый, без сознания. Колени подгибались. Джейн держала его голову над водой и не отпускала. Туман стелился над озером. Джейн стояла в воде по грудь, держала его, и думала только об одном: что за Стеной сейчас холоднее, чем в этом озере, и что мертвецы не ждут, пока принцы добьют друг друга над Речными землями. Она держала Эймонда Таргариена — врага, наездника, человека с руками, что писали её рукой письмо, что жгли деревни, что сейчас умирали у неё на плече — и не отпускала. Туман смыкался над камышом. Харренхолл стоял в темноте за спиной.

༺ ⚔ ༻